Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Мемориал-2000

   
П
О
И
С
К

Словесность


КОЛЬЦО

Моей старшей дочери перешло по наследству кольцо, семейная реликвия. Она его вряд ли будет носить, но суть не в этом. Реликвии не носят, реликвии хранят.

То, что в семье наживали, сохранить не умели. Разве что память, реликвии.

Такая история. Такая семья.

По линии Турубинеров, когда верх брали их гены, все высокие: и мужчины (что хорошо), и женщины (что не очень).

Фамилия - по местечку в Восточной Польше, откуда в середине 19-го века ушел в новые российские земли молодой человек, которому суждено было стать раввином и дедом моей прабабки Ревеки.

Кольцу лет сто, может, и больше. Вот, собственно, всё о кольце. Речь не о нем. Не имущество, но - реликвия, а реликвии, как известно, лучше всего рифмуются с воспоминаниями.

Одно из самых ранних. Трескучая улица, высокие, с облупившейся, как водится, штукатуркой дома (теперь знаю: доходные, начала двадцатого века). Я на улице с мамой и папой, они, всматриваясь в прохожих, пытаются выловить из толпы дядю Сашу и тетю Нюру.

Через годы узнаю: дядя Саша - мой двоюродный прадед, а тетя Нюра - его жена.

Ориентировка во времени. Дядя Саша - современник великих смертных: писателей - Л. Толстого и А. Чехова, серьезных властителей - британского короля Георга, кайзера Вильгельма, а также никудышного царя Николая, которого от презрения истории спасли большевики, даровав ему вместе с семьей мученическую смерть. И, что, вероятно, важней всего, дядя Саша был современником бессмертного Остапа, Сулеймана и прочая, прочая Великой, Малой и Белой Руси Бендера-бея.

Почему папа с мамой искали родных на улице, я не помню. Надо полагать, пришли со мной в гости, а их не было дома. Телефоны в те времена были только у большого начальства, а дядя Саша был всего-навсего управдомом, да и то, вероятно, уже на пенсии. Одним словом, родители всматривались в прохожих, и отец решил и меня подключить к этому важному делу:

- Смотри, как увидишь самого высокого дядю с самой маленькой тетей...

Договорить он не успел. Такое определение показалось маме не слишком этичным, на что она не преминула папе поставить на вид. Они долго на эту тему спорили-говорили, отвлекаясь от поисков, а мне ни тогда, ни сейчас не понятно, что в этом определении было обидного.

Спросить бы у мамы. Да нет уже мамы.

Самый высокий дядя с самой маленькой тетей нашлись, потому что помню себя на балконе, под которым, теперь, насквозь нафаршированный цитатами, я сказал бы, корчилась безъязыкая улица. От нее исходил, поднимаясь ко мне на балкон, некий гул. Я догадывался, что там, внизу люди говорили, кричали, машины шинами шелестели, тормозами скрипели, особенно мерзко визжали трамваи, огромная тетка в белом переднике наливала в стаканы громко шипящее, пузырящееся блаженство, вокруг которого кружились пчелы, но всё это по дороге ко мне на балкон теряло всякий смысл, превращаясь в монотонную, скрипучую гнусь. Словно не выпитая вовремя газировка: пузырьки растаяли позорно, бесславно. Пчела прилетела, крыльями позудела и свалилась в теплую красноватую воду.

Так и пиршество духа. Отзвенит, отпузырится, опадет и растает. Кто-то там прилетит и нагадит.

Так и время. Если не научишься различать голоса, то уловляешь лишь шум, пустой, безъязыкий.

Вот и всё, что запомнилось: балкон, гул, где-то там, в глубине, между кроватью и шкафом, не прорезаясь из фона, дядя Саша и тетя Нюра. Было ли у нее на пальце кольцо? Скорей всего, нет. Для "бывших" были небезопасные времена.

А теперь то, о чем знаю из рассказов, услышанных в разное время, в разных местах, при обстоятельствах, разумеется, разных.

Дядя Саша Турубинер был родным братом моей прабабушки Ревеки, урожденной Турубинер, в миру, бабушка Вера. Она вышла замуж, повторив кусочек пушкинского путешествия по югу России, в еврейско-греческий город, обустроенный Потемкиным для матушки-императрицы и Российской империи. На берегу моря - завод. На Георгиевской, центральной улице города - магазин. Севрюга-белуга, икра черная, икра красная, разная ныне не слишком доступная из-за рыбьего вымирания снедь от мелкого, теплого, фамильного моря.

Шли годы. Звали-звали, ждали-ждали, и хам пришел. Грянули большевистские будни: Содом и Амора, Советы, кухарки, их сопливые дети. Одним словом, и город, и море загадили. Потом недолгий НЭПа глоток: удавку на шею и кулаком в живот.

После того как прадед Абрам вернулся после разговоров с кожаными куртками, он жил недолго и плохо. Овдовев, бабушка Вера жила в семье среднего - Михаила, а после войны - младшего, Александра (с дядей Сашей не путать; семейное имя - Шура, хотя письма-открытки подписывал "Алекс").

У бабушки Веры были две внучки. Когда почувствовала, что приближается срок приобщиться к народу своему, она разделила золотую массивную цепь, немногое оставшееся не проеденным в войну в Торгсине. От внучек две половины цепи перешли к правнучке и праправнучке. Не имущество - реликвия, память.

Мне, ребенку, правнуку своему, на день рождения бабушка Вера присылала подарок - месячную пенсию. Она никогда нигде никому не служила. Только семье. Тогда у вкалывавших всю жизнь пенсия была унизительной. Что уж о вдовах нэпманов говорить.

Неважно. Но - жест. Царский. Точнее, жест нищенствующей королевы в изгнании.

Из параллельного мира. Нищая Анна Андревна, царственная приживалка, кольцо: чистой воды бриллиант, сорные травы, Будка, дождь, кладбище, Комарово.

У бабушки Веры было два брата. Один из них - большой, едва ли не союзного значения коммунист, которому повезло: несмотря ни на что, умер в своей постели.

Другой - управдом дядя Саша, который управдомом был не всегда. Даже напротив. До того дядя Саша занимался, как сказали бы ныне, бизнесом. Из застрявшего в памяти: мельницы в Оренбургской губернии; подряд на строительство железной дороги Оренбург - Ташкент.

Возможно, я что-то и путаю. Не в этом суть. А в том, что занимался, еще не став управдомом, дядя Саша вещами серьезными. Строительство железных дорог там и тогда - тогдашний хай-тек. "Там" - в российской глубинке, в татарщине чрезвычайной. "Тогда" - в начале века, до начала войны, когда Россия догоняла Америку и Европу, то есть занималась тем, чем занималась, занимается и будет заниматься всегда. Только "тогда" у нее получалось лучше, чем ныне. Во-первых, тогда были евреи, один из них - дядя Саша. А во-вторых, тоже евреи.

Что влекло дядю Сашу? Стремление разбогатеть? Извечно еврейское: денег всегда не хватает, в отличие от несчастий? Спросить бы, да у кого...

Всё это с тем, чтобы сказать: когда свершилось то, о чем мечтали поколения русских интеллигентов (солидная часть которых - евреи), дядя Саша был человеком не бедным. К слову, эти мечтатели так никогда не опомнились. Спохватились, но поздно.

Конечно, революция требует жертв. Это дядя Саша хорошо понимал, а потому, что успел, обратил в камешки, колечки, прочую дребедень, к которой как человек дела относился с долей презрения. Впрочем, может, и без. Не знаю.

Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли (мандельштамовский с идиша перевод), в тридцатые годы мы встречаем дядю Сашу в должности управдома в столично-украинском, отнюдь не фрикативном городе Харькове.

В отличие от приснопамятного Остапа, сына турецко-подданного (читай: сына гражданина Турции, жителя Палестины), обворожительной наглостью которого дядя Саша не обладал, он немалое время успел побыть миллионером (а может, просто не бедным человеком, неважно). Так что в навязанном ему противной до тошноты идеологией долгом и муторном, как вся Советская власть, управдомстве ему было, что вспоминать.

Поселившись вдалеке от тех мест, где он зарабатывал деньги, дядя Саша иллюзиями себя не тешил. Знал точно: придут. С неотвратимостью Каменного гостя, не шпагой звеня - из реквизированного сырья сапогами скрипя, шмоная глазами, завьются в углах коммуналки мелкие бесы, заявятся, спешившись, красные дьяволята.

Как и большинство его современников, прозевав воцарение Ленина-Троцкого, наступления ледниковых пролетарских времен, дядя Саша многое знал наперед. Знал, не ошибся.

Подготовился загодя. По моде тех лет у него в доме (комната в коммунальной квартире; больше даже управдому не полагалось) стоял массивный буфет. Не буду его описывать: не видел - не знаю.

Интересно, в той коммунальной квартире был певший по утрам в туалете? Спросить бы. Да у кого...

Легендарная быль гласит: буфет состоял из трех частей, центральной и двух массивных колонн по бокам. В эти колонны, разделив на две неравные части, дядя Саша упрятал свое состояние. Одна часть, само собой разумеется, малая, предназначалась гостям. Другая - на всю оставшуюся жизнь, потому как, справедливо он полагал, по-настоящему больше зарабатывать не придется.

Пришли. Посидели. Поговорили. Слово за слово, гости втолковывали непонятливому управдому, чего от него хотят.

Время позднее. Хотелось спать. Утром идти на работу - гонять нетрезвых сантехников и выпивших дворников, протекают крыши, а трубы текут. Устав, дядя Саша всё понял. И показал гостям на колонну.

Взяли, попрощались, ушли. Тогда дядя Саша и спохватился: с испугу и недосыпу (помните Галича, по другому, конечно же, случаю) показал не на ту колонну.

Впрочем, и малой толики хватило на всю оставшуюся жизнь, и надо заметить, жил он безбедно и долго. Да и то сказать, на что было тратить? Управдому!? Отчаянные, и те боялись высунуть нос.

Но - сыр (просто "сыр"; тогда еда не для всех)! Сто грамм, тонко нарезать, из гастронома, что на Крещатике, в котором долгое время работали недобитые.

Надо бы заглянуть, до того - чей он был? Некогда. Бог с ним. Какая, собственно, связь фамильной реликвии с каким-то там гастрономом?

Вот и всё. Только думаю, кольцо досталось дочери не по праву. Оно ведь из колонны, предназначавшейся гостям.



Дальше: ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД

Оглавление




© Михаил Ковсан, 2013-2021.
© Сетевая Словесность, публикация, 2013-2021.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Михаил Метс: Королевский гамбит. Жертва пешки [Перед вами - сказка о том, как Иванушка-дурачок женился на принцессе. Прошу отнестись к интеллектуальному уровню главного героя с пониманием.] Алексей Смирнов: Хурма и чача на даче Сталина. Абхазский дневник [Прежде чем начать, разберусь с одним упреком. Старый товарищ по медицинской партии пишет мне: зачем ехать в место, от которого один негатив?..] Денис Калакин: Фантазии в манере Брейгеля [К стеклу холодному прижавшись тёплым лбом, / следи внимательно, как точно и искусно / жизнь имитирует по-своему искусство / и подражает, в случае...] Ирина Дежева: Шепчем в рясе про любовь [Ангел мой, промелькни во мне / Вынесу твою косточку / Чревоточную / Петь по полям...] Ростислав Клубков: Три маленькие пьесы [Не ищите вашего друга. / Его повесили на виноградную лозу. / Его бросили в виноградную давильню. / Его кровь смешалась с виноградным вином... / ...] "Полёт разборов", серия пятьдесят восьмая, Антон Солодовников [Стихи Антона Солодовникова рецензируют Юлия Подлубнова, Борис Кутенков, Василий Геронимус и Константин Рубинский.] Антон Солодовников: Стихотворения [Не нарушайте покой паутины, / Если не сможете после остаться. / Она - для того, кто не смог ни уйти, ни / Прервать это таинство...] Сергей Комлев: Люди света [Сяду я верхом на коня. / Конь несёт по полю меня. / Ой, дурацкий конь, / Ой, безумный конь! / Он несёт тебя, Россия, в огонь...]
Словесность