КУБИНСКИЙ РОМ

– Аркадий-ака приехал. Салам, Аркадий-ака.

– Салам, салам, – я похлопал по плечу встречавшего меня у трапа Сирожиддина. – Ну, как жизнь тут без меня?

– Скучно без тебя, Аркадий-ака. Нурло всё интересуется. Когда, спрашивает, Аркадий-ака приедет? "Такой хороший человек – телевизор нам починил, и всё не приезжает. А у нас ещё проигрыватель не работает и магнитофон поломался..."

– Передай Нурло, – сказал я, забираясь в стоящий недалеко от трапа "уазик", – что починю его проигрыватель, и магнитофон заработает, как новенький. Всё починю, всё налажу, запаяю, заштопаю, залатаю и ... – я немного подумал, что бы ещё эдакое сказануть, и, не найдя нужного слова, добавил, – сделаю всё, что жители твоего кишлака пожелают, а тебе просто рад. Чертовски рад тебя видеть, молодого и красивого.

– И я рад. Надолго?

– Кто ж его знает? Как пойдёт. Когда буровая готова будет?

– Ещё не известно, но, думаю, к следующей неделе поспеет.

– Отлично. Значит, будет время подготовиться да и с вами пообщаться, "за дружеской беседою".

– Во-во. Моим гостем будешь. А то, как ни приедешь, всё работа, да работа. К нам, если приезжают, то отдыхать. У тебя же – одна работа на уме.

– Почему одна? Две...

– Опять рисовать будешь?

– Точно. Попозируешь?

– Если Аркадий-ака просит...

– Ну и ладно. Поехали?

– Давай, Игорёк, – обратился Сирожиддин к водителю машины, – только не лихачь.

– Не буду, – ответил Игорёк, погладил свои висящие, похожие на гуцульские, усы и хитро посмотрел на меня. – С приездом, Аркадий-ака.

– Спасибо, Игорёк. Всё гоняешься?

– Гоняюсь. На последних соревнованиях "Урал" свой вот разбил. Сейчас собираю помаленьку.

– Хорошо, что сам живой остался.

– Да, повезло, – Игорёк улыбнулся и завёл двигатель.

Машина тронулась с места, объехала самолёт и подъехавший к нему заправщик и покатила к пропускному пункту. У ограждения притормозили, Подошедший дежурный что-то сказал Сирожиддину и, лихо козырнув мне: "С приездом, уважаемый", – поднял шлагбаум.

Стояло раннее утро. Мы ехали по ещё пустующему шоссе, ведущему из аэропорта в город. Тот палящий зной, который должен был прийти чуть позже, не наступил, и потому нашу открытую, без верха кабину обдувал приятный свежий ветерок. Я сидел на заднем сиденье и смотрел на растущие вдоль дороги кипарисы, на посаженные у бордюра и вместо разделительной полосы кусты роз, на ухоженные палисадники приземистых, покрашенных белой краской домиков и наслаждался солнцем, голубым безоблачным небом и какими-то дивными и волшебными ароматами, разлитыми в воздухе.

Скоро мы въехали в небольшой, зелёный и уютный городок, оазисом расположившийся в раскинувшихся на много десятков километров степях. Когда-то считалось, что город основан в четырнадцатом веке, но, как показали раскопки, ему около 2700 лет и он был одним из древнейших городов Узбекистана. Несмотря на почтенный возраст, мало что говорило о его старинном происхождении, разве что древнее городище да несколько мечетей шестнадцатого века. В основном, город состоял из приземистых с широкими лоджиями пятиэтажек и, уже ближе к окраинам, частных построек, спрятавшихся внутри многочисленных фруктовых деревьев.

Когда городские дома закончились, мы переехали по навесному мосту сильно обмелевшую реку и выехали на трассу, ведущую к месту моего назначения – маленькому, бывшему когда-то кишлаком, поселению. Там находилась нефтеразведочная экспедиция, а при ней геофизическая партия, куда я направлялся и где меня ждали.

– Здорово, Петрович, – я пожал руку встречавшего меня у ворот невысокого, плотного человека. – Что-то ты совсем седым стал и выглядишь как-то не так?

– Не так, это точно. Потом расскажу. А пока располагайся в своём любимом домике: ключ, знаешь где, приходи в себя и позже ко мне загляни. Ну и здравствуй, что ли, – Петрович рассеянно оглянулся и торопливо сказал: – Извини, Николаич, дел много, идти надо...

Я посмотрел вслед удаляющемуся в сторону гаражей Петровичу, на его странно и непривычно слегка согнутую спину, подхватил рюкзак и этюдник и направился к разросшемуся в глубине саду. Внутри, в отдалении от проложенных асфальтовых дорожек, под кронами высоких раскидистых деревьев, почти у самой ограды расположился совсем крошечный уютный домик, в котором иногда ночевал живущий в соседнем кишлаке, ухаживающий за садом садовник, и который на время моего пребывания отдавался в моё полное распоряжение.

Как обычно, я нашарил засунутый в щель за верхним наличником ключ и отпер дверь. В небольшой прихожей, служившей кухней, я бросил рюкзак, поставил рядом этюдник и прошёл в комнату. Здесь было всё, что нужно для жизни: кровать, чтобы спать, кресло, чтобы сидеть, телевизор для развлечения, а на кухне – небольшая газовая плита, стол, несколько стульев и холодильник, Около холодильника в маленьком шкафчике можно было найти необходимую посуду, кастрюли и сковородки. Нехитрое хозяйство, но чистое, опрятное и вполне меня устраивающее. Основным достоинством моего пристанища было то, что я ни от кого не зависел, и, главное, что домик располагался в саду, Вокруг росли абрикосовые, персиковые, сливовые и айвовые деревья, а чуть дальше – груши, яблони и гранаты. От рабочей зоны сад отделяла изгородь, увитая виноградом.

Прямо перед домиком цвели огромные благоухающие чайные розы, между которыми возвышался покрытый серебряной краской бюст Сталина. В ночные часы при лунном свете бюст поблескивал магическим неестественным сиянием, нарушавшим общую гармонию и выглядевшим немного зловеще, что, впрочем, не лишало сад почти райской прелести и придавало ему даже некоторую пикантность.

Разобрав вещи, я направился в контору. В конце длинного коридора на обитой дерматином двери висела табличка: "Начальник партии". Я постучал и вошёл. За столом, просматривая диаграммы, сидел Петрович. Он оторвался от бумаг и поднял голову:

– А, Аркадий-ака, заходи, дорогой, заходи. Вот хорошо, что ты приехал. Мы тебя только на следующей неделе ждали. Как жизнь?

– Нормальная, Петрович, жизнь. Всё – как обычно. Ты сам-то как? Что-то ты мне не нравишься. Поседел, согнулся... Что случилось? – я прошёл по комнате и сел в стоящее около стола кресло.

Петрович растерянно посмотрел на меня, отвернулся и тихим голосом произнёс:

– Сына убили.

– Как убили? Когда?

– Месяц назад.

Я вспомнил добродушного парня, внешне чрезвычайно похожего на отца. Он всегда был окружён друзьями. Всегда шутил и смеялся. Трудно было представить, что его больше нет.

– Как это произошло?

– Поехал с приятелем на арык рыбу ловить. Ты же знаешь, тут недалеко арыки прорыты. Ну вот на один из них и поехали на велосипедах... Там тела и нашли – сильно избитые и... изнасилованные... Вот такие, брат, дела.

– А что милиция?

– Какая милиция? Разве не знаешь, что у нас за милиция и кого охраняет?

– Знаю, – задумчиво ответил я, вспомнив несколько случаев, когда мне самому приходилось в здешних краях сталкиваться с "блюстителями порядка": – Так и не нашли никого?

– Да, я думаю, и не искали. Кому это надо?... Я не исключаю, что – местная "золотая молодёжь". Обкомовские сынки. Говорят, пьянка у них была в тот день, вот они по окрестностям на "Волгах" чёрных со своими бл...ми и разъезжали, да ещё местных по дороге ловили. Подозреваю, что их рук дело...

Я смотрел на сразу сильно постаревшего Петровича и не знал, что сказать, как утешить человека. Да и чем я мог помочь?

– Ты вечером заглянешь? Посидим, помянем...

– Хорошо, зайду. Как устроился?

– Как обычно. Всё хорошо. Чисто и аккуратно.

– А когда работать начнёшь?

– Так завтра и начну. Сегодня схожу на базар, в магазин... Буровая скоро будет готова?

– Через неделю.

– Времени больше, чем достаточно. Успеем подготовиться, – я встал и пожал Петровичу руку. – Значит, до вечера?

– До вечера.

Я вышел из здания конторы подавленный и с тяжёлыми мыслями. Было ясно, что никто искать убийц не будет, и, скорее всего, Петрович прав: это дело рук обкомовских сынков, которые вели себя совершенно разнузданно и безнаказанно. "Восток – дело тонкое". Тонкое... куда тоньше...

Уже становилось жарко, но, тем не менее, надо было сходить на базар и в магазин. Я переоделся в шорты и майку, сменил кроссовки на сандалии и нацепил на голову широкополую соломенную шляпу, которую мне подарили местные геологи ещё в прошлом году и которая висела на вбитом при входе гвозде так, как я её оставил в последний приезд. С видом дачника я продефилировал мимо рабочих корпусов и гаражей, попутно здороваясь и пожимая руки приветствовавших меня сотрудников, и вышел за ворота. В беседке, стоящей рядом, сидели несколько пожилых узбеков в разноцветных полосатых халатах и, о чём-то беседуя, неспешно пили чай. Перед ними стоял большой фарфоровый чайник и несколько пиалушек.

– Салам, – поклонившись, сказал я. – Как здоровье?

– Салам, Аркадий-ака, – приветствовал меня один из беседовавших, служивший в конторе сторожем. – Когда приехал?

– Только что.

– Посмотришь мой магнитофон? – он что-то сказал по-узбекски своему собеседнику и показал рукой на меня.

– Посмотрю. Завтра, приноси. А ты мне за это позировать будешь?

– Буду. Опять рисовать меня хочешь?

– Хочу.

– Почему меня? Рисуй его.

Я посмотрел на невыразительное лицо соседа и сказал:

– Нет, его не хочу. Тебя буду рисовать. Но потом.

– А сейчас куда?

– На базар. Базар-то работает? – я вспомнил, что по некоторым дням он закрыт.

– Работает-работает... Как не работать. Как раз лепёшки свежие купишь. Чай-чорек есть будешь. Хорошо.

– Хорошо, это точно...

Я махнул рукой, миновал беседку и вышел на асфальтовую дорогу, которая вела к центральной площади.

Что мне нравилось в небольших среднеазиатских городках – необыкновенная ухоженность и чистота. Чувствовалась забота. Везде были посажены цветы и деревья. Дома выкрашены свежей краской. Вдоль дорог в специально прорытых небольших арыках весело журчали ручьи, несущие живительную влагу. Люди ценили красоту и старались беречь её и охранять. В который раз я приезжал в эти края и всё не переставал удивляться бережному отношению к земле и желанию украсить свою непростую жизнь, свой скупой на радость окружающий мир.

Базар открывался рано и к моему приходу уже был в самом разгаре. У входа, как обычно, прямо на земле сидели несколько мальчишек. Рядом с ними стояли закрытые крышками вёдра.

– Вода, вода, – кричали они, – кому воды? Холодная вода – десять копеек стакан. – Они протягивали прохожим грязные стаканы и, что странно, некоторые кидали им в тюбетейки монеты и пили эту сомнительного происхождения воду, возможно, взятую из протекавшего в нескольких метрах арыка...

Я, не спеша, двигался от прилавка к прилавку и беседовал, присматриваясь и прицениваясь, с продавцами.

– Аркадий-ака, – услышал я громкий оклик и обернулся. Ко мне направлялся сержант милиции, по местным меркам – большой человек.

– Здорово, Нуруддин. Как поживаешь?

Я познакомился с ним в прошлый приезд, так же бродя среди торговых рядов, Он подошёл ко мне, лихо козырнул и сказал:

– Извините, уважаемый, я вижу, Вы – не местный. Приезжий?

– Приезжий, – я уже имел знакомство со здешней милицией и потому насторожился.

– Откуда, уважаемый? – учтиво спросил молодой, почти юноша, милиционер.

– Из Москвы.

– Из Москвы? – он стал ещё учтивее. – А к нам зачем?

– В нефтеразведку.

– Дорогой гость, – он покачал головой и прицокнул языком, – Нуруддин меня зовут, уважаемый. Если будут какие-нибудь неприятности, обращайтесь. За честь почту. А Вас, уважаемый, как зовут?

Я назвал себя.

– Аркадий-ака, – Нуруддин опять покачал головой. – Может чем помочь? Хотите дыню выберу или арбуз? Я умею, хорошо выбираю.

– Помогите, – сказал я. И хотя в помощи не нуждался, не мог отказать вежливому сержанту.

Мы подошли к груде арбузов и дынь, лежащих прямо на раскалённом асфальте.

– Дыня, уважаемый, должна быть самой тяжёлой, – назидательно объяснял Нуруддин, – тогда она спелая. Даже хандаляшки, – он повертел в руках несколько продолговатых плодов и выбрал один. – Эта.

– Что значит "хандаляшки"? – спросил я.

– Хандаляк – ранний сорт.

Я понимающе кивнул и взял протянутую мне дыню.

– А арбуз, уважаемый, должен быть лёгким, – Нуруддин присмотрелся к арбузной куче, обошёл вокруг неё и выбрал несколько салатовых арбузов. Так же попробовав на вес, он протянул мне показавшийся ему лучшим. – И этот.

– Спасибо, Нуруддин. Теперь буду знать, как выбирать надо, – я пожал руку Нуруддина.

– Не за что, уважаемый. Если что надо, обращайтесь. Я всегда тут. Меня каждый знает...

Возвратившись с базара, я решил устроить пир. Вынес на террасу стол и кресло. Заварил чая. Выложил в большую глиняную расписную тарелку ещё тёплые лепёшки. Помыл в расположенном около дома небольшом забетонированном бассейне – хаусе, по-местному, – купленные с помощью нового знакомого арбуз и дыню. Уютно устроился в предвкушении трапезы и взялся за нож. Каково же было моё удивление, когда дыня оказалась зелёной, как огурец, а арбуз совершенно пустой внутри – то ли не уродившийся, то ли высохший от долгого лежания, потому и лёгкий.

– Да, – подумал я, – вот тебе и "хорошо выбираю"...

Пришлось достать из холодильника банку сардин в собственном соку и довольствоваться консервами, чаем и лепёшками...

– Хорошо поживаю, Аркадий-ака. А Вы опять к нам? Надолго?

– Не знаю, Нуруддин, как получится.

– Что значит, уважаемый, как получится?

– Не от меня зависит.

– От кого?

– Разведка, Нуруддин, бурение – вещь непредсказуемая.

– Понимаю, – закивал головой Нуруддин. – Нефть...

– Точно, Нуруддин, нефть. А нефть, как и восток, – дело тонкое.

Нуруддин улыбнулся.

– Помочь выбрать что-нибудь, уважаемый?

– Спасибо, Нуруддин, сам выберу, – вспомнил я историю с арбузом и денег. – У тебя и так дел много, ступай.

– Да, уважаемый, дел много.

Я не знал, спросить у сержанта про случай с сыном Петровича или нет, понимая, что здесь все про всё, если не знают, то слышали, но не стал. Местные нравы требовали осторожности. Привычное слово могло обернуться непредвиденными последствиями.

Нуруддин, козырнув и пожелав мне удачных покупок, удалился, а я продолжил бродить среди заваленных овощами и фруктами базарных прилавков и думать о случившейся страшной трагедии.

Самостоятельно выбрав несколько небольших дынь и прихватив лепёшек, я покинул рынок, у входа в который мальчишки продолжали предлагать воду:

– Холодная, очень холодная свежая вода. Десять копеек стакан.

Предстояло ещё зайти в магазин, находившийся на полпути между рынком и конторой, и я, гружённый покупками, направился обратно.

Дверь магазина была настежь открыта. За прилавком стоял незнакомый мне продавец. Я попросил, чтобы он отрезал кусок сыра, лежащего на витрине под ценником, на котором было написано одно слово – "сыр", рыбных консервов и, протянув деньги, включавшие положенные пять рублей, хоть водка, как и в Москве, стоила три шестьдесят две, сказал:

– И бутылку водки.

Продавец сделал изумлённое лицо:

– Уважаемый, водкой мы не торгуем.

Я знал местные "правила". Знал, что водку продают из-под полы за пять рублей, вынося откуда-то из задней комнаты завёрнутой в газету. Всё это я знал, а потому удивился. Я показал пять рублей и повторил просьбу. С ещё более недоуменным лицом продавец сделал отчаянную гримасу, изображая всё сожаление, на которое был способен:

– Уважаемый, мы не торгуем водкой...

Я понял, что спорить бесполезно, и перевёл глаза на полку, где стояли вина местного производства. Переходя от бутылки к бутылке, неожиданно мой глаз наткнулся на знакомую этикетку и я сразу вспомнил когда-то давно прочитанную на ней и сразу ставшую для меня символической надпись: "Этот ром выдержан достойно, без спешки, как и подобает лучшему рому в мире". Среди грязно-зелёных бутылок скромно пристроилась непонятно как здесь оказавшая бутылка с золотистой этикеткой, на которой вверху выделялись тёмные буквы "Gavana Club" и чуть ниже "7 уears". Это был мой любимый кубинский ром. Я купил несколько бутылок и довольный направился к дому.

Время было обеденное и потому я решил заглянуть в чайхану, расположенную недалеко от конторы.

– Аркадий-ака, гость дорогой, – приветствовал меня хозяин чайханы.

– Салам, Бахор, салам. Как поживаешь?

– Хорошо поживаю, Аркадий-ака. Очень хорошо. Что? Опять к нам? Надолго?

– Не знаю, Бахор. Наверное, на несколько недель. Угостишь чем-нибудь?

– Конечно, угощу, Аркадий-ака, как не угостить. Шурпу будешь кушать?

– Шурпу? Буду.

– Сколько будешь, дорогой?

– Полную миску налей. Проголодался я.

– Хорошо, дорогой. Полную миску налью, – и Бахор принялся колдовать над различными кастрюлями, а я прошёл в небольшую комнату за кухней.

Выбрав один из столов, я поставил сумку на пол и присел, вытянув уставшие ноги. Всё было, как и прежде: несколько чистых, покрытых белым пластиком овальных столиков, голубые стулья, цветы в вазочках... Вот только на пустующей прежде стене появилась большая, метра в три длиной и два в высоту, написанная маслом картина. Она сразу привлекла моё внимание. На картине было изображено хлопковое поле с распустившимися коробочками хлопка. Поле уходило к горизонту и упиралось в горную гряду. Над покрытыми снегом вершинами синело безоблачное небо. На самом переднем плане кучка людей в разноцветных полосатых узбекских халатах что-то оживлённо обсуждала и внимательно слушала лысыватого, с небольшой бородкой человека, стоящего ближе всех к зрителю в характерной и известной по другим живописным и кинематографическим произведениям позе. Левая рука его была засунута за жилетку, а правая вытянута вперёд, в сторону внимавших ему слушателей. На повёрнутой вверх раскрытой ладони лежала коробочка хлопка. Человек, державший коробочку, несколько походил на узбека, но был вполне узнаваем, Под картиной висела прибитая к стене табличка с названием: "Владимир Ильич Ленин в гостях у хлопкоробов Узбекистана".

Я сразу стал лихорадочно соображать, когда это Ленин успел побывать в Узбекистане, но тут же поймал себя на том, что такого никогда не было, потому что быть не могло, и, расхохотавшись, принялся с интересом рассматривать забавную картину и восторгаться фантазией автора.

– Ешь, дорогой, – я не заметил, как к столу подошёл Бахор и поставил рядом со мной миску с дымящейся и ароматной шурпой. – Что смеёшься?

– Хорошая картина, – сказал я, еле сдерживаясь от смеха и стараясь скрыть иронию.

– Очень хорошая картина. Очень хорошая. Красивая и большая...

Вечером, когда рабочий день закончился и служащие разошлись, я набрал полный хаус воды, разделся догола и погрузился в прохладную ванну, остужаясь и приходя в себя после дневной жары. Затем вытащил на террасу кресло и стол, организовав нехитрый ужин с консервами, лепёшками, чаем и дыней. А после ужина достал из холодильника охлаждённую бутылку моего любимого напитка и, устроившись поудобнее, предался размышлениям, изредка прихлёбывая из стакана холодного, успевшего охладиться в холодильнике рома.

Моё одиночество нарушил подошедший Петрович.

– Хорошо устроился.

– Сейчас стул принесу, – я поднялся из кресла и принёс один из стоявших на кухне стульев, тарелку, пиалу, ложку с вилкой и стакан. – Садись, Петрович.

– Что это ты пьёшь? – Петрович взял бутылку и приблизил к себе. – Какой-то "клуб". Что за "клуб" за такой? Что за гадость?

– Это не гадость, Петрович. Это мой любимый напиток, кубинский ром.

– Ром? Кубинский? Откуда? С собой привёз, что ли?

– Из вашего магазина. Хотел водки купить, так, понимаешь, не продали.

– Испугались незнакомого.

– Возможно. Но всё равно противно. Просишь, унижаешься, деньги суёшь... Тьфу, мерзость какая. А этот – на витрине стоит. Без всякого унижения. И ст`оит столько же. Как я его заметил? Вот уж где не ожидал найти.

– Ну ладно, наливай. Попробую твой любимый напиток.

Я налил немного Петровичу и себе, затем подрезал дыню. Мы выпили, не чокаясь, поминая сына.

– А что, – сказал Петрович, откусывая кусок дыни, – хороший напиток. В каком магазине?

– Да тут, в "стекляшке" на дороге.

– Отличная вещь, – сказал Петрович, "опрокидывая" второй стакан. – В "стекляшке", говоришь? Буду знать. И ты прав, каждый раз унижаешься, покупая эту водку поганую. Из чего её гонят? Из опилок, поди.

– Не знаю, Петрович. Только водка ваша и правда отвратна. Пил, знаю...

Мы сидели с Петровичем и, разговаривая о том, о сём, постепенно опустошили бутылку.

– Слушай, Аркадий-ака, – немного запинаясь, пробормотал изрядно захмелевший Петрович, – а напиток-то – хорош. Где, говоришь, купил? – забыв, что уже спрашивал, повторил вопрос Петрович.

– В "стекляшке", – не совсем членораздельно ответил я.

– Пойдём.

– Зачем?

– Ещё купим.

– Закрыто, – я показал на часы.

– Жалко.

Я вспомнил, что в холодильнике есть ещё бутылка, но подумал, что со второй, пожалуй, утром не поднимусь, а мне надо аппаратуру готовить, да и Петровичу, пожалуй, хватит.

– Знаешь что, Петрович, пойдём-ка лучше. Я тебя провожу немного, и – в койку. Как-никак рабочий день завтра.

– Это точно, рабочий. Эх, Николаич, если бы не работа, совсем хреново было бы. Придёшь в контору, дела закрутят и, вроде, немного легчает. А вечером дома... – Петрович обречённо махнул рукой и жадно затянулся папиросой. – Жена совсем извелась. Всё время плачет. Во, брат, как жисть-то повернулась...

Я помог Петровичу подняться и мы, держась друг за дружку, медленно побрели к воротам...

– Николаич, – спросил меня по дороге Петрович, – а ты почему один?

– Действительно, почему? – произнёс я, обращаясь не к Петровичу, а, скорее, к себе. – И правда, почему?

Я возвращался в маленький домик, притаившийся среди фруктовых деревьев, и пытался ответить на дурацкий вопрос, почему я – один. Дурацкий – не потому, что его задал Петрович, а по сути своей. Мысли путались в пьяной голове, но что-то я соображал очень чётко и ясно. Также ясно я видел её: моё любимое и дорогое лицо, её глаза, её губы, её волосы. Я любил это лицо... Любил, слегка касаясь пальцами, проводить рукой по нему, по растрёпанным каштановым волосам...

Я любил её и понять не мог, почему я – тут, а она где-то там, далеко, да ещё вдобавок – замужем за человеком, которого, по её словам, не любит, Бестолковый вопрос звучал внутри меня, молоточком отдаваясь в виски, словно повторяя ритм шагов: "Почему?.. почему?.. почему?.. почему?.."

Я шёл по ночному посёлку мимо погашенных окон домов, мимо стоящих свечками кипарисов и свисающих веток акаций, вдыхал ароматы цветов и смотрел на освещённую лунным светом асфальтовую гладь дороги, уходящей куда-то к северу. Я смотрел на дорогу, а передо мной стояла она... Кубинский ром, мой любимый кубинский ром растормошил меня, разбередил душу, вытащил из глубинных тайников памяти тщательно охраняемые воспоминания и вернул в события годичной давности.

Я тогда "сидел" на Харасавэе и гнал, гнал работу, чтобы быстрее вернуться в Москву. В моей небольшой квартире меня ждала она, та, которую я очень любил и к которой стремился всеми, хоть что-то ещё способными чувствовать, огрызками души.

Когда мы познакомились, у неё был роман со старым, со времён детства, приятелем, и я, не ведая, вломился в её жизнь, как "слон", круша всё и ломая. Некоторое время она металась между ним и мною, а потом, как казалось, сделала выбор. Она перевезла свои вещи, стала хозяйничать и быстро привела мой неустроенный холостяцкий быт в уютное, симпатичное жильё.

Нам хорошо было вдвоём. Когда я возвращался из своих поездок и открывал дверь, она радостно бросалась ко мне, не давая раздеться, обхватывала за шею и повисала, тесно прижавшись. Так мы стояли, пока она не отпускала меня, и тогда уже сама расстёгивала куртку, стаскивала, кидала на пол, брала за руку и тянула в комнату, где толкала на стоящий в углу диван и падала сверху. Потом, приподнявшись на локтях, внимательно всматривалась в моё лицо, словно изучая, и начинала целовать волосы, лоб, нос, заросшие щёки. Добравшись до губ, она несколько раз проводила по ним своим чуть вздёрнутым носом, а уже затем целовала долго и нежно...

Она любила слушать мои рассказы про тундру, про буровые, про суровую северную природу и про то, как я скучал без неё, забивая тоску изнурительной до одури работой. Сама же она мало говорила о том, что делала в моё отсутствие, отвечая на расспросы коротким: ждала.

Мы часто ходили в театры, на концерты или гуляли по городу и могли часами бродить, выискивая маленькие улочки со старинными сохранившимися особняками, останавливаясь перед ними, затихая и пристально рассматривая, представляя жизнь прежних обитателей,

Уставшие от прогулки, мы шли в "наш" ресторанчик и там в полумраке, освещаемые парой свечей, доверялись вкусу знакомого официанта...

Через некоторое время я опять улетал, а она оставалась ждать. Отовсюду, где мне приходилось бывать, я старался дозвониться до неё и услышать пусть слабый, пусть еле слышный, часто с трудом пробивающийся через помехи родной голос, и когда мне это удавалось, счастье переполняло меня и подступало давящее, съедающее, неистовое желание как можно скорее увидеть её и обнять.

Тогда на Харасавэе я старался всё сделать как можно быстрее и даже из-за спешки попал в аварию, в результате которой чуть не замёрз. Но обошлось, и спецрейсом мне удалось вырваться и на перекладных добраться до Москвы.

Когда я открыл дверь, меня никто не встречал. Её не было. Наверное, к себе поехала, подумал я и позвонил. Иногда в моё отсутствие она на несколько дней уезжала в свою пустующую квартиру. Телефон молчал. Я принял душ, поел и ещё раз позвонил. В трубке раздавались длинные тоскливые гудки. Подчиняясь какой-то непонятной влекущей силе, я оделся и поехал к ней... Поднявшись на этаж, я несколько раз нажал на кнопу звонка. За дверью стояла тишина. Я спустился во двор, сел на лавочку, стоящую в отдалении, и закурил. Почему не ушёл и остался ждать?.. Не знаю. Долго потом я задавал себе этот вопрос, но так и не мог на него ответить. Выкурив несколько сигарет, я уже собирался уходить, когда дверь подъезда отворилась и из него вышла она в обнимку с незнакомым мужчиной. Меня словно пригвоздило к скамье. Я держал в руке горящую, обжигающую пальцы сигарету и, не чувствуя боли, смотрел на медленно удаляющуюся пару. Он обнимал её за талию, а она шла, положив голову ему на плечо...

В этот день она не пришла ко мне и не позвонила. А на следующий я собрал её вещи и отвёз подруге, попросив, чтобы передала... Вот и всё.

Через полгода она вышла замуж, а ещё через полгода я случайно встретился с той самой подругой.

– Понимаешь, не любит она его. Не любит, – торопясь по своим делам, быстро говорила подруга. – Сама сказала.

– Тогда почему? – задавал я глупый вопрос, на который подруга не могла ответить. – Почему?

Сейчас я шёл по ночному посёлку, смотрел на освещённую луной дорогу и задавал себе тот же самый вопрос: почему?

На следующий день ко мне в лабораторию, где, обставившись разными осциллографами, генераторами и другими приборами и разложив на длинном рабочем столе схемы, я тестировал аппаратуру, зашёл главный инженер партии – Сирожиддин.

– Салам, Аркадий-ака, – традиционно начал он. – Ну как дела?

– Салам, Сирожиддин. Да какие дела могут быть с...? – я покачал головой.

– Знаю, знаю. Петрович рассказал. Хорошо, что он к тебе зашёл. Какое горе у человека. И человек-то какой – Петрович, сам знаешь. Золото – человек. За что такое?

– Знать бы. А что твой Бог по этому поводу говорит?

– Бог ничего не говорит. Он думает. У него и без нас дел много.

Я с любопытством взглянул на главного инженера.

– Ты полагаешь – думает?

– Конечно, думает. Как не думать. На то и Аллах, чтобы обо всём и обо всех думать.

– Что же тут он не додумал?

– Эээ... – протянул Сирожиддин. – Значит, на то воля Аллаха... Ты вот что, – продолжил Сирожиддин после некоторой паузы, повернув разговор на другую, более приятную для него тему, – Аркадий-ака, кончай сегодня свои приборы-шмиборы пораньше и ко мне в гости поедем.

– Какие гости? Я только работать начал.

– Знаю я тебя. У тебя сначала – работа, потом – работа и даже, когда закончишь, опять – работа. Совсем на работе человек помешался. Нельзя так. Отдохнуть немного надо. Без отдыха что за жизнь? И работа слаще покажется.

– Ну ты прямо как поэт заговорил. Слаще... Ладно. Похоже, что время есть. Поедем к тебе в гости.

– Тогда часа в четыре зайду. Хорошо?

– Хорошо, – сказал я, понимая, что отказываться нельзя.

В назначенное время появился Сирожиддин.

– Ну что, Аркадий-ака, поехали?

– Поехали. А на чём?

– Как на чём? У меня самый современный и быстроходный транспорт.

– Машину, что ли, купил?

– Увидишь. ИШ-2 называется.

– Что ещё за ИШ? Мотоцикл "ижевский"?

– Именно. Догадливый ты, однако.

– Подожди меня минутку, к себе заскочу.

Я забежал в свой домик, вытащил из рюкзака альбом для рисования и карандаши, достал из холодильника вторую бутылку рома и, вернувшись, последовал за бодро шагающим Сирожиддином.

– Ты куда? – спросил я его, так как он направился не к воротам, а к калитке, находящейся с противоположной стороны.

– Идём-идём, – весело напевая какую-то национальную мелодию, проговорил Сирожиддин. – Не робей. Транспорт ждёт.

Мы вышли за калитку. Между серым бетонным забором, ограждающим территорию партии, и стоящими в отдалении домами находился пустырь, на котором не было никаких машин. На нём вообще ничего и никого не было, кроме пасущегося серого ишака.

– Прошу, – Сирожиддин поднял руку и указал на ослика. – Мой самый современный и быстроходный лайнер: ИШ-2.

Я рассмеялся.

– Ну, что ИШ – понятно. А "два" – что значит?

– Так мы с тобой вдвоём поедем. Потому и "два".

Мы подошли к ослику и кое-как разместились на нём: Сирожиддин – спереди, я – за ним.

– Ой, что-то мне в спину упирается, – сказал Сирожиддин, повернувшись и посмотрев вниз. – Что за свёрток?

– Кубинский ром.

– Никогда не пил. Вкусно?

– Попробуешь – узнаешь, – я переместил бутылку. – Так не упирается?

– Так хорошо.

– Ну тогда газуй.

– Газую, – скомандовал мой водитель и слегка ударил ослика ногами по бокам. – Чу... чу...

Ослик мотнул головой и засеменил по пустырю в направлении дороги, ведущей к кишлаку, где жил Сирожиддин.

А я вспомнил известную песенку и запел:

– Мельник и мальчик садятся вдвоём – Оба на ослике едут верхом. – Фу ты! Смеётся другой пешеход. – Деда и внука скотина везёт! Где это видано? Где это слыхано? Деда и внука скотина везёт!

– Хорошая песня, спиши слова, – засмеялся Сирожиддин.

– Будет сделано, – ответил я и продолжал петь:

– Дедушка с внуком плетутся пешком, Ослик на дедушке едет верхом. – Тьфу ты! – хохочет народ у ворот. – Старый осёл молодого везёт! Где это видано? Где это слыхано? – Старый осёл молодого везёт!..

– Хуш-келепсиз, – сказал Сирожиддин, когда мы въехали в кишлак и остановились у его дома.

– Сэнкью. Кажется, приехали.

– Приехали, слезай.

Мы слезли с ишака и направились к мазанке Сирожиддина.

В мехмонхоне за дастарханом расположилось мужское население кишлака, Во главе сидел старейшина по имени Нурло, с другой стороны, против Нурло – молодёжь. Всего в комнате находилось человек двадцать. Гости пили чай и о чём-то оживлённо беседовали. При нашем появлении разговор затих и все приветственно закивали головами.

– Салам, Аркадий-ака. Салам, Сирожиддин. Хуш-келепсиз.

– Салам, – сказали мы с Сирожиддином хором и начали устраиваться.

Сирожиддин вытащил из лежащей в углу груды несколько подушек и, когда я в специально отведённом месте в центре опустился на пол, подсунул под меня.

– Ну как, Аркадий-ака, тебе удобно?

– Удобно, Сирожиддин, – немного смущаясь столь пристальному вниманию к своей персоне, ответил я. – Не волнуйся, пожалуйста. Ты же меня знаешь. Если что нужно будет, сам сделаю. Не застесняюсь.

– Знаю. Но сегодня ты – дорогой гость. Это из-за тебя тут собрались. Буду ухаживать, извини.

– Извиняю, так и быть, – улыбнулся я, посильнее подоткнул под себя подушки и, удобно устроившись, обвёл присутствующих взглядом.

– Ещё раз всем – салам и рахмат.

Сирожиддин пристроился рядом с Нурло.

Пока мы рассаживались, со скатерти убрали чай, сладости, орехи и принесли несколько больших ляганов с пловом, а также тёплые, прямо с тандыра лепёшки, овощи, зелень и ящик холодной водки. Всё это делали молодые мужчины. Женщин в комнате не было и за весь вечер я не увидел ни одной: не положено – мужчины празднуют. Я поставил принесённую бутылку рома.

– Что это? – спросил Нурло, не очень хорошо говорящий по-русски.

– Ром, Нурло. Попробуй. Настоящий, кубинский. Очень хороший напиток. Мой любимый.

– Хорошо, – сказал Нурло. – Если Аркадий-ака советует, надо попробовать. Налей, – и пододвинул свою рюмку.

Я наполнил её до краёв, а затем себе налил водки, предоставив ром пить хозяину и его гостям.

Все наполнили рюмки и наложили в тарелки горячего, очень жирного плова, Слово взял Нурло. С трудом выговаривая русские слова, он начал речь:

– Аркадий-ака, ты – дорогой гость. Из самой столицы нашей любимой Родины, которой правит такой мудрый человек, как Леонид Ильич Брежнев. Как его здоровье? – Нурло посмотрел на меня.

– Всё в порядке.

– Очень хорошо, – торжественно продолжил Нурло. – Я так рад. Когда увидишь его, Аркадий-ака, привет передай. Так и скажи: Нурло привет передаёт. Чтобы был жив, здоров и чтобы Аллах подарил долгих лет жизни нашему дорогому Леониду Ильичу. Передашь?

– Обязательно передам, не волнуйся, – сказал я и, как мог серьёзнее, посмотрел на Нурло.

– Ура, – сказал Нурло.

– Ура, – поддержали гости и выпили.

Вытащив пальцами из тарелки большой кусок баранины, Нурло откусил от него, не торопясь, прожевал и обратился ко мне:

– Какой хороший ром, Аркадий-ака, налей ещё. Где купил?

Я рассказал, налил столько же, не забыв подлить и себе водки, и приготовился слушать дальше. Гости тоже притихли.

– Аркадий-ака, как твои родители? Живы ли, здоровы?

– Здоровы, Нурло, спасибо.

– Дай, Аллах, им ещё больше здоровья и сил. Я пью за них. – Нурло выпил. Все тоже.

Я не успел как следует закусить, как передо мной опять оказалась протянутая рука Нурло с пустой рюмкой. Я понимающе взглянул в его сторону и налил рома.

– Аркадий-ака, – Нурло явно собрался перечислять моих родственников. – А как жена, дети? Все ли здоровы?

– Здоровы-здоровы, ещё как здоровы, здоровей не бывает, – уже не ожидая, когда Нурло закончит очередную здравицу, ответил я и опрокинул в себя рюмку.

Голос Нурло почему-то отдалился, и я услышал очередное:

– Да ниспошлёт им Аллах...

После этого тоста Нурло обстоятельно принялся за плов, чем не преминули воспользоваться присутствующие, и на некоторое время за дастарханом воцарилось молчание и дружное чавканье.

Когда передо мной в очередной раз возникла рука Нурло, я понял, что пока он не перечислит мою родню, не успокоится. Так и вышло. Нурло произносил тосты за моих дядьёв и тёть, за племянников и будущих внуков, а потом принялся за друзей. И тут я не вытерпел и сказал, что надо выпить за хозяина и главу дома – Сирожиддина. Все дружно поддержали, и на этом со мной и моей роднёй было покончено. Дальше пили за старейшину, за гостей, за молодёжь, за дружбу, за мир во всём мире... пока опустевшие ляганы не унесли и на смену им не появились кок-чай, нават, орехи, пашмак, парварда и ещё какие-то сладости. Можно было немного передохнуть и осмотреться.

Мехмонхона – просторная, немного вытянутая гостевая комната, где проходило пиршество, представляла собой замечательное зрелище. Тут не было никакой мебели. Вместо неё в углах лежали груды подушек и матрацев. Их подкладывали под себя гости, возлежащие за дастарханом. Покрытые побелкой стены были завешаны вышитыми вручную различными разноцветными коврами, ковриками и покрывалами, что придавало комнате нарядный, немного аляповатый и театральный вид. На деревянном полу также лежали многочисленные ковры. В центре находился длинный дастархан, за которым с подоткнутыми под себя подушками и матрацами расположились гости, одетые, кроме меня и Сирожиддина, в полосатые халаты. Вся картина вместе с уставленным яствами дастарханом, гостями, лежащими в пёстрых халатах вокруг, стенами, увешанными коврами, грудами подушек и матрацев была настолько колоритна и живописна, что я не мог не отставить большую, специально предназначенную для меня пиалу с остывающим чаем (кстати, привезённым и подаренным хозяину мной по причине, что продаваемый в местных магазинах продукт больше напоминал не чай, а грязную пыль) и не раскрыть предусмотрительно захваченный и лежащий рядом альбом.

– Аркадий-ака, – обратился ко мне, увидавший, что я рисую, Нурло. – Меня нарисуй.

Следом за ним последовали и другие возгласы:

– И меня, Аркадий-ака... и меня...

Я рисовал всё и всех подряд, лихорадочно накладывая штрихи и успевая только менять листы, до того момента, когда на смену чаю опять появились заполненные уже бараньим жарким ляганы и новый ящик с водкой...

Застолье продолжалось ещё долго, пока, опустошив содержимое тарелок и бутылок, гости церемонно не распрощались и не покинули дом.

Я остался один в мехмонхоне. Пожелав хозяину спокойной ночи и расстелив матрац, я рухнул на него, не раздеваясь, как был, и провалился в глубокое и бездонное небытие.

Меня разбудил Сирожиддин.

– Вставай, Аркадий-ака, – услышал я и с трудом открыл глаза.

– Что, пора?

– Пора, Аркадий-ака. Как себя чувствуешь, дорогой? Не тяжело?

Я постарался понять, как себя чувствую, и с удивлением обнаружил, что почти не чувствую. Голова не болела. Руки и ноги – на месте. В теле – бодрость необыкновенная. Всё было просто замечательно.

– Ты знаешь, Сирожиддин, очень хорошо себя чувствую. Совершенно не тяжело, и голова – чистая и ясная.

Я вспомнил количество выпитого и съеденного, поэтому удивился. Почти всю ночь длилось гулянье, а самочувствие – великолепное. Вот что значит хороший стол и хорошая компания! Потянувшись, я поднялся и огляделся. От пира не осталось и следа. Разбросанные накануне подушки и матрацы были аккуратно сложены по углам. Ковры на полу разглажены и подметены. Всё было приведено в надлежащий порядок. Только против меня на опустевшей, покрытой жирными пятнами скатерти одиноко стояла пустая бутылка из-под рома.

Вечером, после рабочего дня, я, как обычно, сидел на террасе, просматривая сделанные накануне рисунки, и попивал свой любимый кубинский ром, за которым успел сбегать днём.

– Привет, Аркадий-ака, – услышал я, поднял голову и увидел приближающуюся группу людей. Это были сотрудники партии, помогавшие мне в работе.

– Привет, парни. Давно не виделись.

– Ты чего это тут поделываешь? – группа приблизилась и с интересом посматривала то на рисунки, то на стол, на котором в тарелке желтела нарезанная дыня и рядом стояла бутылка с золотистой этикеткой.

– Да вот... – сказал я и неопределённо повёл рукой.

– Что пьёшь?

– Кубинский ром.

– Что за дрянь? Откуда?

– Из вашего магазина.

– Ну раз из нашего, то ясно – бурда.

– А вы попробуйте.

Я принёс стаканы, тарелки и несколько стульев.

– Остальные будут стоя.

– Ничего, мы на травке посидим.

Я разлил по стаканам ром, мы чокнулись и выпили.

– Ну как? – я с интересом посмотрел на парней.

– Слушай, а хороший напиток.

– Давай ещё.

Я налил. Мы опять чокнулись и выпили.

– Отличное пойло. Где купил?

Я рассказал.

– Завтра же пойдём и купим, – в один голос сказали мои гости.

– А как там у Сирожиддина было?

Я обстоятельно поведал о празднике у Сирожиддина, а потом мы просто разговаривали, делились планами, обсуждали предстоящую поездку на буровую и пили ром...

Через некоторое время, вернувшись со скважины, я отправился в магазин за ромом.

– Кончился, – ответил продавец, который несколькими неделями раньше отказался продать мне водку. С тех пор мы познакомились, и он знал цель моего прихода.

– Как кончился?

– Раскупили, Аркадий-ака. После Вас столько народу его покупали, сколько ни разу не было. Вот и кончился.

– Ну тогда, как обычно, сыру и консервов, – сказал я в растерянности.

– Хорошо, Аркадий-ака.

Продавец отрезал толстый кусок от головки, лежащей на витрине под ценником с надписью "сыр", и принёс консервы. Я достал деньги и протянул продавцу. Он внимательно пересчитал и вернул сдачу. Я положил сыр и консервы в авоську и уже собрался идти к выходу, когда неожиданно услышал:

– Подождите, пожалуйста, Аркадий-ака.

Я оглянулся.

– Сейчас, – и продавец исчез в задней комнате.

Через несколько минут он появился, неся в руке завёрнутый в газету продолговатый предмет, и протянул его мне:

– Это подарок. От хозяина. Он заказал новую партию рома. До Вас, уважаемый, его никто не покупал. Долго лежал. Теперь пользуется большим спросом, – продавец многозначительно посмотрел на меня.

Я развернул свёрток. В нём оказалась бутылка водки местного разлива...

© Аркадий Паранский, 2024-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2024-2026.
Орфография и пунктуация авторские.