ЛЬВИНАЯ ДОЛЯ
Рассказы
– ПРОРЫВ –
– РАСЧЁТЛИВАЯ СТЕРВА –
– ЛЬВИНАЯ ДОЛЯ –
ПРОРЫВ
Когда я училась на третьем курсе иняза, мне позвонил Артюр Рембо.
Во сне, конечно же. Вряд ли Рембо на самом деле часто пользовался телефоном, хоть и застал момент его изобретения. И уж, конечно, не стал бы трезвонить кому попало в историческое послезавтра – в двадцать первый век. Просто бывают такие сны... Будто прорыв в другую реальность или на тот свет, или я не знаю куда. Не реалистичные, а до ужаса настоящие. Где все пять чувств работают на полную катушку, но воспринимается ими... не совсем привычный мир. И ты вроде бы несомненно и непреложно бодрствуешь, только при этом тебе звонят умершие поэты. По автомату.
А дело было так. Стояла не то ранняя весна, не то поздняя осень – не в этом мире, в том. Скорее, пожалуй, осень – весна не бывает такой сепиево-жухлой, как старая кожаная сумка, как высушенный табак. Хотя именно сухо как раз и не было – шёл противный, косой, но не такой уж мелкий дождь. На булыжной мостовой скапливались пузырчатые лужи. В них дробно отражались здания, тоже сепиевые и такие высокие, что улица походила на каньон. Не современные многоэтажки, а что-то сильно подкопчённое временем. Впрочем, первый этаж одного из зданий занимала вполне стеклянная витрина с рекламным плакатом. Но разобрать на нём что-нибудь, кроме нарисованной кудрявой блондинки, мне так и не удалось.
Несмотря на дождь, было довольно тепло, пахло водой и прелью, а также бензином и сигаретами. В витрине мелькали приталенные силуэты; где-то басово смеялись мужчины, знакомо крякал клаксон. Только патефона не хватало. Всё это здорово походило на нуарный фильм, только не голливудский, а с характерным европейским привкусом.
Условная эпоха, условный город. Это могли быть Париж, Флоренция, Нюрнберг – любой так называемый "старый город". Более того, это могли быть и Прага, Вильнюс, Варшава и даже, наверное, Ленинград. Только не Лондон. Потому что телефонная будка была не красной.
Она стояла с распахнутой дверью под полуоблетевшим каштаном (ага, всё-таки осень). Я шагнула к ней и застряла каблуком-шпилькой между булыжниками. Мои чулки промокли насквозь, но причёска – я потрогала её мягкой влажной перчаткой – оказалась в полном порядке.
Мимо пронеслось чёрное "такси" с шашечками и обрызгало мне плащ.
Телефон зазвонил сквозь дождь характерным дребезжащим звуком. Я забежала в будку, на ходу захлопывая зонтик, и, прежде чем ответить, закрыла за собой дверь. Стекло мгновенно запотело от моего тепла.
– Алло? – сказала я в чёрную пластмассовую трубку. Аппарат был тоже чёрным, с наборным диском и рогатым рычагом.
– Привет, это я, – как-то возбуждённо откликнулся ломкий молодой голос. Конечно же, я никогда не слышала его наяву. Конечно же, я его сразу узнала.
– Привет, ты откуда? Зачем ты мне звонишь?..
Было ощущение, что мы говорим по-французски, но это было только ощущение.
– Нет времени, – отрубил он сквозь помехи. – Запомни: через дерьмо путь короче.
– Через дерьмо путь короче, – повторила я и проснулась.
Шла зимняя сессия.
Недосып, напряжение, нервы, думала я, одной рукой помешивая кофе, другой дочищая зубы. Привидится же такое. Почему Рембо, я же английский сдаю? И почему именно сороковые-пятидесятые?..
А потому, что это как раз середина. Между моими поздними нулевыми и его... тысяча восемьсот. Всё просто.
С прочим сложнее. Ничего себе откровение – какой-то путь, да ещё и через дерьмо! Я поняла бы, открой он мне секрет вдохновения, какие-то вселенские истины или хотя бы предскажи будущее. Например, сдам ли я сессию и скоро ли выйду замуж. Это имело бы смысл. Но дерьмо?!
Однако повстречалось оно мне довольно скоро.
* * *
На иняз я поступила после гуманитарного класса лицея. Не то чтобы мне очень хотелось стать переводчиком, но выбор был невелик: иняз или филфак. Представив, что литература из увлечения превратится в профессию, я содрогнулась и бросилась изучать языки. Это было якобы практичнее.
В лицее, когда наш выпускной класс разделился на акмеистов, символистов и футуристов, я с удовольствием возглавила первых и, стоя коленями на парте, громко скандировала гумилёвского "Жирафа". Я пела в лицейском хоре первым альтом и тихо ненавидела замшелый репертуар: "И пааахнет мятою траваааа..." Разумеется, весь ряд вслед за мной выводил с серьёзными минами: "И пахнут ватою дрова", – или что-нибудь не менее циничное. Пожилая хормейстерша, наклонив голову, останавливала эту разнузданную вакханалию скорбно-ироничным: "Альты! Мы про Россию поём или про дрова?" Иногда, нарядившись в белые "занавески" (концертные платья), мы выстраивались перед полупустым залом дворца культуры и задушевно ныли: "Катит веснааа... царица мииира..." Это было умилительно и невыносимо занудно.
Ничтоже сумняшеся, я писала стихи. Раз в месяц в старинном здании музея собирались местные "пииты" и читали друг другу "вирши" на фоне древних выпуклых икон и пухлоликих вельмож восемнадцатого века. Я была самая юная в этом заповеднике.
– У вас всё идёт от начитанного, – критиковал меня руководитель ЛитО с затхлой библейской физиономией. – Нужно опираться на опыт. Быть ближе к земле...
Касаемо близости к земле: на уроке ОБЖ, когда речь зашла об открытых ранах, я изысканно грохнулась в обморок.
Что же до института, то там было всё то же самое. На смену акмеистам пришли проклятые поэты, лицейскому хору – церковный, а в общем ничего особенно не изменилось. Правда, стало можно самой покупать абсент.
И если бы меня не понесло подрабатывать, я бы выросла совершенно другим человеком.
Детская городская больница находилась в соседнем дворе. Там требовались санитары на график "сутки-трое". Это было удобно и втайне красиво (клянусь, я понятия не имела, что это на самом деле за профессия!). Ощущая себя Флоренс Найтингейл, я высоко подняла воображаемую лампу и вышла на пробную смену в старшее детское отделение.
– Вот и хорошо, пойдём седьмую палату генералить, – обрадовалась мне уютная пенсионерка Галина Ивановна. Я-то думала, что санитарам положено нянчить детишек, читать им книжки на ночь, подтыкать одеяла и всячески заботиться. А тут вдруг надобно "генералить" (что это ещё за слово такое?). Нет, забегая вперёд – читать книжки тоже иногда приходилось, только в качестве бонуса. Их всё равно мало кто слушал.
Итак, я переоделась в новенькую синюю форму, нацепила резиновые перчатки и потащила за Галиной Ивановной замызганное ведро и частокол швабр.
– Сегодня оттуда детдомовцев выписали, – просвещала меня напарница по дороге, – они там всё запаскудили, так надо убрать до обеда. Одна бы я до вечера шоркалась.
Войдя в палату, я узрела грязно-зелёные стены – того богомерзкого цвета, которым красили больницы, паспортные столы и парикмахерские задолго до моего рождения. Шесть утлых кроватей скалились панцирными сетками из-под полосатых матрацев с торчащей начинкой. Сорванное бельё валялось на полу. Его нужно было собрать и отнести в стирку.
– Нет, ну какие сволочи, – расстроилась Галина Ивановна, заглянув в мрачную раковину. – Ты посмотри, что они сделали, паразиты.
Я подошла и посмотрела.
В раковине лежало дерьмо.
– Это ж надо было додуматься – в раковину насрать! – не могла успокоиться бедная старушка. – И ведь залезли же, не поленились! Табуретку, наверное, подставили...
Я стояла и думала, что так не бывает. Что я сейчас проснусь на своей кровати в чистой пижаме, под лёгким одеялом и весело заулыбаюсь утреннему солнцу. Ведь не может же действительно человек, венец творения, взять и нагадить в раковину? А другому венцу творения придётся вот это вот как-то убирать? Как? Неужели прямо руками?..
Галина Ивановна покосилась на меня и вздохнула.
– Пакет мусорный дай, – распорядилась она и прямо руками полезла в раковину...
К вечеру я окончательно уверилась, что нахожусь в кошмарном сне. Спина разваливалась пополам. Руки ныли. Ноги горели. Голова полыхала так, будто по ней с двух сторон врезали кирпичами. В отделении лежало пятьдесят детей от трёх до семнадцати лет, младшие с мамами. Весь этот шабаш прыгал, орал, визжал, свистел, плакал, ругался, смотрел мультики, бросался котлетами, дрался, катал машинки, грыз семечки и гадил, гадил, гадил...
Старенькая медсестра Белла Андреевна вручила мне скомканную простыню.
– Надо застирать, – строго сказала она. – Ребёнок с папой лежит, папа ж не будет застирывать.
– А что, у папы рук нет? – впервые возмутилась я.
– Ты что? Он же мужчина. Он не умеет!..
Я промолчала и пошла в душевую. Простыня оказалась покрыта жидким... тем самым... через которое путь короче...
В общем, мало кто ожидал, что я задержусь на этой работе.
На следующую смену я шла, как на Голгофу. Сходство ещё усиливалось благодаря тяжёлой сумке на правом плече и высокой лестнице на второй этаж. Отделение с порога выпустило в меня шумовой залп. Кто-то вопил и надсадно матерился в районе туалета, а невидимая Белла Андреевна отзывалась слабеньким писком. Я бы предпочла туда не соваться, но раздевалка находилась прямо напротив.
На подоконнике открытого настежь окна стоял мальчик лет десяти. Он был неистово белокур и чумаз, как Оливер Твист. Голый по пояс, в казённых пижамных штанах (на четыре размера больше), мальчик сжимал в руках швабру для уборки туалета и тыкал ею в Беллу Андреевну.
– Шевцов! – надрывалась медсестра. – Слезь оттуда щас же!
– Не подходи, собака бешеная! – плюясь, отбивался Шевцов. За его беззащитной спиной зияло синее зимнее утро. – Будешь лезть – спрыгну, тебя посадят нафиг!..
В дверях уже клубилась толпа. Дети просились в туалет. Родители потрясали переполненными горшками. Я протолкалась на авансцену и, отстранив Беллу Андреевну, приблизилась к подоконнику.
– Как тебя зовут?
– Чего? – не понял Шевцов.
– Зовут тебя как?
– Лёша, – моргая, признался он и опустил швабру.
Я протянула руку и он, схватившись за неё, сошёл на немытый пол туалета.
– Дашь закурить? – независимо поинтересовался дебошир.
– Фиг тебе, – возмутилась я. – Брысь в палату.
– А ты придёшь?
– А куда я денусь?..
Я могла бы сказать, что мы с этим мальчиком стали настоящими друзьями. Но на деле у нас была слишком большая разница в возрасте для друзей – и слишком маленькая для... ребёнка и матери?.. Настоящей мамы у Лёши не имелось. Она умерла несколько лет назад, после чего папа ушёл в перманентный запой. Лёша периодически удирал от такой жизни на рынок, где его и ловила полиция. И определяла к нам "на обследование". На три недели. После чего анфан террибля возвращали отцу (всё ещё не лишённому родительских прав), и немного погодя всё начиналось с начала.
За ужином, конечно, обсуждали девиантное поведение Шевцова.
– Надо же, такой симпатичный ребёнок и такой гадёныш, – сокрушалась чадолюбивая медсестра Надежда Фёдоровна. – Если б он был хотя бы добрый, хороший, так и отношение бы к нему было другое...
– А если он гадёныш, его и любить не надо, что ли? – громко и злобно сказала я в тарелку.
Все посмотрели на меня.
– Раз такая умная, иди его укладывай, – быстро нашлась Белла Андреевна. – А то он полночи никому спать не даст.
Я пошла. За время ужина он успел сломать в палате тумбочку и утопить в унитазе казённый тапок.
– Ты настоящий Герострат, – сообщила я, гоняясь за прыгающим по палате Лёшей. Он и правда обладал какой-то магией разрушения. Куда бы он ни пошёл, за ним оставался шлейф из обломков, осколков, обрывков, плачущих малышей и ругающихся взрослых.
– А кто это – Герострат? – остановился в полупрыжке Шевцов.
– Был такой древнегреческий мужик. Он хотел прославиться и сжёг храм Артемиды.
– Да? Ну и (половой орган) ему в (задний проход)! – правильно оценил ситуацию ребёнок. При его ангельской внешности это производило эффект удара копытом. Я раскатала свернувшиеся в трубочку уши и напомнила себе, что он... Ну, как обезьянка. Не понимает.
Но ведь где-то же он этого нахватался?..
И я представила себе, как приходит Лёша домой из школы (ну, допустим, захотелось ему туда пойти раз в четверть), получив двойку по математике и по шее от классной. А в доме срач, обеда нет и папа пьяный сидит (или уже лежит), и папины собутыльники матерятся...
– Так, если ты сейчас перестанешь беситься и ляжешь, я тебе книжку почитаю.
– Я не бешусь, это паркур, – немного обиделся Лёша.
– Сам ты паркур. Это макака по джунглям скачет, а не паркур.
Я достала из кармана томик Лавкрафта и через четверть рассказа Лёша уже спал. Не в обиду Лавкрафту. Видимо, бешеный темперамент отнимал слишком много сил. Вообще складывалось впечатление, будто у этого чертёнка в животе топка и пока там не прогорит уголь, покоя никому не будет.
Я ушла в туалет и там немножко поплакала, сидя на унитазе для сотрудников. Мне было очень стыдно. Во-первых, за свой эмоциональный выплеск в столовой, а во-вторых... Я ведь ничем не могла помочь этому Лёше. Я была двадцати-с чем-то-летней институткой с зыбким будущим и гуманитарным прошлым. А здесь требовалась взрослая тётя, знающая, кто виноват и что делать.
Гулкий отзвук скандала прервал мой сеанс рефлексии. Я схватилась за карман и поняла, что в нём нет ключа от пожарного выхода. А скандал бушевал именно там. Бдительная Белла Андреевна почувствовала сквозняк, пошла проверить и обнаружила – какой сюрприз! – курящего Шевцова. Похоже, уголь в топке прогорел не до конца.
– Да что это такое, совсем совести нет! – гудела старушка в колодезной тишине прохода. – Ещё и огрызается!
Я подоспела точно в тот момент, когда её сухонький кулачок опускался на непокорную Лёшину макушку.
– Что вы делаете?!! – зарычала я и схватила её за запястье. – Зачем вы бьёте ребёнка?
Ребёнок протёк между нами, как масло, и скрылся в тёмной палате. Я отступила. Это была катастрофа. Паршивец стянул у меня из кармана ключ, а я из-за него почти ударила старую женщину. И теперь мои лучшие чувства оскорблены, а совесть навеки запятнана.
– Ребёночек, – забубнила Белла Андреевна, потирая запястье. – Курит, бухает, по улицам шляется. Он тебе на шею садится, а ты его защищаешь. Пойди вон лучше коридор помой.
– Извините, – сказала я беспомощно. И отправилась мыть коридор. Это-то я точно должна была сделать.
Только на следующих сутках я заметила, что вокруг меня вьётся неуловимая обезьянья тень.
– Уйди, – отвергла я попытку. – Не видишь, я занята.
Тень исчезла. Но, явившись со всем уборочным инвентарём в пятую палату, я увидела на подоконнике согбенную фигурку. Она походила на скорбящего надгробного ангела в огромных штанах в цветочек.
Я молча навертела тряпку на швабру. Ангел сполз с надгробья, подтянул штаны и полез в тумбочку.
– На, – буркнул он и, не глядя, протянул мне "Сникерс". – Это мне мама Ярика вчера дала.
– Спасибо, – отреагировала я автоматически. Сняла мокрую перчатку и кончиками пальцев взяла шоколадку. Не взять было невозможно. – Давай напополам?
И вот мы уселись на проваленную посередине кровать, преломили тянучий "Сникерс" и молча сжевали, потому что карамель склеивала зубы. А через неделю я забрала документы из института и начала готовиться к поступлению в медколледж.
Ну потому что там учили, что делать.
Когда Лёшу окончательно забрали у папы и отправили в приют, я уже вполне освоилась в роли медсестры. С ним мы больше не виделись – нельзя сказать, что я его не искала, просто он сразу сбежал из приюта и его следы затерялись в тумане. Но было много других – Лёш, Маш, Арсенов, Мадин и прочих. Был, например, мальчик Эдик, который прятался от мира под кроватью. Его мама лежала в дурдоме, папа в кардиологии, а он с братьями и сёстрами у нас. Эдик был самым старшим. Недавно он прочитал "Гарри Поттера" и с беспощадной ясностью осознал, что там всё неправда. И тогда Эдик залез под кровать и отказался выходить даже на обед.
– Да нет, всё правда, только по-другому, не как в книжке, – объясняла я, лёжа рядом с ним под кроватью. – Вот я, например, Золушка. Знаешь сказку про Золушку? Ну вот, видишь, я мою полы, а когда пойду в отпуск, надену красивое платье и поеду на бал. Только потом всё равно вернусь мыть полы, потому что это моя работа, понимаешь? А иначе в больнице будет грязно, детям неприятно лежать... Ну и ты тоже подумай, в чём твоя магия. Вот, слышишь, сестричка плачет? Я не могу её утешить, она мне не верит. А у тебя точно получится, ты же волшебник.
Мой внутренний филолог выл от невыносимой банальности, но ведь Эдик из-под кровати всё-таки вылез.
Девочку Алину я встретила, уже дежуря в приёмном отделении. Алину привела инспекторша по делам несовершеннолетних.
– Там у мамы новый муж, – плохо скрывая чувства, сказала инспекторша. – А бабушек-дедушек нет. В общем, отказалась от неё мама...
Я заглянула в документы. Через два дня девочке исполнялось одиннадцать.
– Можно я с вашего телефона позвоню маме? – просила Алина каждые пять минут, пока я оформляла историю. Вообще-то это запрещено, но я позволяла. Мама не брала трубку. И Алина замолчала.
– Как кошонка выкинула, с-с-с... собака женского пола! – орала я вечером. Слово "котёнок" сюда не подходило, надо было покрепче. – Ничего себе подарочек на день рождения!..
Через два дня я ворвалась в палату Алины. Та сидела на постели с равнодушным лицом.
– У тебя же сегодня день рождения? – уточнила я, доставая из сумки пакет. – Вот, возьми, это от одной тёти...Ты её не знаешь...
Алина удивлённо открыла пакет и достала альбом с карандашами. На большее у меня не хватило фантазии.
– Спасибо, – сказала Алина. Это было первое слово, которое она выговорила с поступления.
У девочки Насти, наоборот, была с собой целая сумка с куклами Барби, принцессиными платьями и детской косметикой. Зато не было тёплой одежды. Команда добровольцев натащила ей подарков, только забыла, что на дворе осень. Настю переводили в туберкулёзный санаторий и я поехала с ней, как сопровождающее лицо. У меня как раз смена закончилась. Мы чинно сидели в приёмном и Настя со взрослым сочувствием наблюдала за маленькой замурзанной девочкой, сидящей в очереди за нами. Та тоже была с сопровождающим лицом, только лицо на неё всё время рявкало.
– Дайте мне, пожалуйста, мою сумку, – наконец шёпотом попросила Настя. – Я пойду и подарю этой девочке куклу. У меня же много, мне столько не надо.
И она в своём пышном розовом платье, слишком лёгком для октября, упорхнула к малышке. А я весь следующий день бегала по знакомым, раздобывая колготки, свитера и штаны с начёсом. Не принцессины, но ведь ей же столько не надо. Она и так принцесса. Без платьев.
Однажды по дороге на работу я встретила старую знакомую. Кажется, она работала дизайнером.
– А ты всё ещё в своей богадельне? – благодушно поинтересовалась знакомая. – Плохо выглядишь. Может, уже перестанешь страдать фигнёй?
– Не перестану, – вежливо ответила я. Мне было лень придумывать остроумную реплику. – Я просто поняла одну вещь: через дерьмо путь короче.
– Чего? Какой путь?
– На работу, – улыбнулась я ещё вежливее и побежала к воротам.
РАСЧЁТЛИВАЯ СТЕРВА
Есть такие совершенные создания, которым всё идёт и всё прощается. Их любят абсолютно все женщины и большинство мужчин. Их забавные фоточки в нелепых позах или с высунутыми языками пересылают друг другу школьники, домохозяйки, пенсионеры и взрослые серьёзные люди. Их очарование неодолимо, их прелесть несомненна, а всё потому, что они владеют особой магией. И это, поверьте, вовсе не метафора.
Конечно же, речь идёт о кошках.
Если на свете когда-либо и существовал уродливый котёнок, то им была я. Людям, конечно же, всё равно, что у меня кривые лапы и раздутый живот от нездоровой пищи. Но матери и братьям с сёстрами не было всё равно. Они считали меня слишком больной и слабой, чтобы выжить. А стало быть, греть, кормить и защищать меня незачем.
Что ж, пришлось как-то крутиться самой.
К трём месяцам я успела пройти отличную школу ненависти. Я ненавидела дворовых голубей, которые пикировали огромной стаей на нашу помойку и сжирали подчистую всё, кроме металла и пластика. Ненавидела крыс – я была слишком мала, чтобы убивать их и есть, а вот сами они вполне могли убить и съесть меня. Некоторые даже пытались. К счастью, я очень живучая.
Собаки... о, собаки – это отдельная история. Поодиночке они могут быть довольно милыми, особенно суки с маленькими щенками. Если запудрить ей мозги, то можно пристроиться к такой и получить тепло, еду и защиту хотя бы на время. Но если сука очнётся невовремя, то есть серьёзный риск пойти на корм щенкам. Кроме того, собаки – животные стайные, у них на первом месте коллектив, а уже потом личность. Терпеть этого не могу. Я – это я, и никакая сила в мире не заставит меня кому-то подчиняться. Ну, разве что ситуация потребует. И то вряд ли с моей стороны это будет искренне.
Автомобили – о, как я ненавижу автомобили. Сколько обитателей помойки полегло под их тяжкими колёсами. Конечно, я не настолько глупа, чтобы считать их отдельными организмами. Я прекрасно знаю, что машиной управляет человек, причём, садясь за руль, волшебным образом тупеет, слепнет и глохнет. Пешеход увидит котёнка, умилится, сфотографирует и постарается погладить. Водитель истошно бибикнет для проформы, размажет тебя по асфальту и спокойно поедет дальше. Следовательно, надо избегать мест скопления машин, а если не получается, то бежать очень быстро, пока они стоят.
К сожалению, иногда твои лапы для этого слишком коротки.
Я была уже на середине дороги, когда машины тронулись. Будь я чисто белой, они бы, возможно, меня заметили. Но моя серо-жёлто-белая, как талый снег, шкурка испещрена серыми пятнистыми промоинами навроде облезшей штукатурки. Наверное, издалека я выгляжу, как клочок бумаги на асфальте. Отличная маскировка, чёрт побери.
Ревущее чудище пронеслось надо мной, не задев даже кончика хвоста. У меня и так этого кончика нет (крыса отгрызла), но лучше жить совсем без хвоста, ушей или даже лапы, чем вовсе не жить.
Я присела и ненадолго, кажется, впала в ступор. Буквально на долю секунды. Потому что впадать в ступор надолго было чревато.
– Помогите! – закричала я, продышавшись от выхлопных газов. На меня неслись машины, машины, машины и тут было уже не до гордости. Впрочем, я знала, что никто не поможет. И тем не менее продолжала орать во всю силу крошечных лёгких. Мне больше ничего не оставалось.
– Помогите же, твари тупые! Только и умеете, что фоткать и умиляться! Уроды паршивые! Ненавижу вас всех, всех, всех!..
Взвизгнули тормоза.
Какая-то дура бросилась наперерез потоку машин. Это было очень глупо. Если бы её сбили, она бы и меня не спасла, и сама пострадала. Но нам обеим повезло. Я услышала крики и ругань водителей, а потом ко мне протянулась огромная страшная рука. Ещё не придя в себя от шока, я ощетинилась, зашипела и вцепилась в эту руку зубами. Рука отдёрнулась.
– Надеюсь, тебе было больно, – крикнула я и развернулась, собираясь бежать. Но тут на меня упало что-то большое и мягкое.
– Не бойся, – сказала женщина, набросившая на меня кофту. – Сейчас пойдём домой.
– Благослови бог всех сентиментальных дур, – ответила я, выглядывая из трикотажного кокона. – Кажется, я вытащила счастливый билет.
Укусить её мне по-прежнему хотелось, но я сдержалась. На помойке котята взрослеют быстро. Надо быть полной идиоткой, чтобы не знать, что такое "дом", да ещё пытаться покусать того, кто тебя туда несёт. Я прекрасно помнила жирных домашних котов, которые приходили к нам самоутверждаться. Их кормили качественной едой по первому мяву. Они спали на собственных лежанках в тёплых комнатах, а то и прямо на тёплых хозяевах, которые были не против. И если эти коты не врали, то меня вместо смерти на мусорке ожидало самое светлое будущее.
Светлое будущее началось с ветеринарной клиники.
Кто проходил через это, тот знает, что это такое. Тебя пихают в сумку, тащат в вонючую комнату, сажают на металлический стол, а вокруг все кричат, пищат, лают, плачут, и лицемерные люди, противно сюсюкая, вгоняют в тебя с разных концов градусники, таблетки и иглы. Первая мысль была – меня хотят убить. Я решила, что мои зубы и когти слишком слабы, чтобы справиться с такой толпой, и применила психологическую атаку. Попросту говоря, описалась. Когда это не сработало, я сжалась в комок и так и сидела до конца экзекуции молча, только иногда тихонько порыкивая. Если уж умирать, то с достоинством.
Помойные котята прекрасно знают смерть в лицо.
Однако умирать не пришлось ни с достоинством, ни без. Когда меня наконец принесли в так называемый дом, я забилась в первое попавшееся недоступное место и просидела там до ночи. Хотя женщина и пыталась меня выманить кусочками курицы и ещё какой-то аппетитной субстанцией, но кто мог поручиться, что это не очередная уловка?..
Только поздно ночью я высунула нос из укрытия. Женщина спала в дальней комнате, мерно похрапывая. Я выбралась из-за газовой плиты (дело было на кухне) и отправилась исследовать территорию. Мне нужно было найти туалет, еду и воду. Уважающая себя кошка не станет гадить там, где спит.
Прямо около плиты стояли две миски – одна со свежей водой, другая с мелко нарезанной курицей. В дальнем углу нашёлся лоток. Я знала, что это такое, от домашних котов и не преминула им воспользоваться. Аккуратно, стараясь не шуметь, загребла отходы опилками – и вдруг заметила, что к моей миске кто-то крадётся.
Но это была моя миска. Первая в жизни миска с моей собственной едой.
Я выпрыгнула из лотка и бесшумно направилась к вору. С первого взгляда было понятно, что это не животное. В смысле, не живое животное. Кошки отлично способны видеть тех существ, которых люди называют потусторонними. Мы их никак не называем, но умеем с ними взаимодействовать. Во всех смыслах.
Тварь, размером со взрослого кота, косматая и похожая на ком пыли, вытащила из моей миски кусок моей курицы и принялась чавкать.
– Эй, ты что делаешь? – крикнула я, убедившись, что быстро нейтрализовать существо не удастся.
– Ем, – заявило оно, как будто я была слепой или слабоумной. – Предыдущий кот не возражал.
– Я не предыдущий кот. И я возражаю.
Оно перестало жевать и уставилось на меня невыразительными круглыми буркалами.
– Что-то ты слишком борзая для облезлого котёнка. Я живу здесь гораздо дольше, чем ты. Даже гораздо дольше, чем хозяйка. Да будет тебе известно, что я домовой.
– И что с того? – уточнила я, выгнув спину и обходя его по широкой дуге.
– А то, что это очень старый дом. Здесь водится многое, помимо нас с тобой. И я могу с этими многими договориться. Благодаря мне твоя хозяйка спит спокойно. Так неужели я не заслужил хотя бы хорошей кормёжки?
– Пфф... Спит спокойно она, а жертвовать своей едой должна я?
– Нервные хозяева плохо заботятся о своих питомцах. Так что это и в твоих интересах.
Я подумала и решила смириться. По крайней мере до тех пор, пока не подрасту и не разберусь в ситуации. Если не можешь решить проблему сразу, затаись и жди. Кошка – засадный хищник.
– Хорошо, – сказала я кротко. – Только не ешь всё. У меня был трудный день и я ужасно проголодалась.
Я постаралась включить кошачье обаяние и, кажется, мне это удалось. Существо заметно подобрело.
– Оставлю половину, – буркнуло оно и снова взялось за курицу. За мою курицу.
Я убила его через три месяца.
Когда с детства учишься быть убийцей, твоя голова начинает работать самым определённым образом. Затаись и жди. Не отсвечивай. Копи силы. Втирайся в доверие. Пользуйся эффектом неожиданности. Ищи слабые места. Подкрадывайся незаметно, прыгай быстро, кусай наверняка.
Любой котёнок с помойки это знает.
За три месяца я отъелась и нарастила мышцы. Охотиться тут было не на кого, кроме мух и верёвочки с бантиком, но мне и этого хватило. Мухи – отличный тренажёр для быстроты реакции. Они ещё и летают, между прочим. Я натренировалась сбивать их на лету. Верёвочка – это так, больше для развлечения, но тут есть один плюс. Дёргает-то её человек, а значит, упражнение не столько физическое, сколько умственное. Это был поединок умов. Дёргая верёвочку, женщина пыталась обмануть меня. Я научилась обманывать её. Делала вид, что промахнулась, устала, потеряла интерес – а потом прыгала, прижимала лапами бантик и раздирала в клочья. Люди и мухи на самом деле очень предсказуемы.
И вот однажды ночью я услышала знакомый шорох на кухне. К тому времени я уже привыкла спать на женщине, удобно свернувшись у неё в ногах. Никакая батарея не сравнится с живым теплом. Но, услышав домового, я мгновенно вскочила, перебралась через женщину – аккуратно, чтобы не разбудить, – и, неслышно ступая, вышла на кухню. Домовой сидел там и ел мой корм. Я старалась хорошенько наесться днём, чтобы мерзавцу было чем поживиться ночью. Он совершенно потерял бдительность и считал меня чем-то вроде мебели. Это было хорошо.
Не издавая ни звука, я припала животом к полу, подобралась к домовому поближе и прыгнула. Это был великолепный прыжок. Нахал подавился кормом, а я точно рассчитанным движением впилась ему в загривок, повалила и принялась драть задними лапами. Существо истошно заверещало, но я только сильнее сжимала челюсти. Полетели серые хлопья, похожие на сажу, домовой захрипел, дёрнулся и затих. А потом рассыпался серой трухой.
Я победила.
Это был мой дом, моя еда, моя женщина. Никто не смеет посягать на мою собственность. Если сюда явится ещё кто-нибудь, я точно так же от него избавлюсь.
Я села и принялась тщательно мыть лапы.
* * *
Те "многие", о которых говорил домовой, конечно, не замедлили явиться. Но для меня они не представляли никакой проблемы. Их было легко прогнать. Например, полупрозрачную старуху, которая повадилась возникать прямо возле кровати, разевать рот и выть на одной ноте, навевая кошмары. Я разобралась с ней так же быстро и эффективно, как с домовым. Правда, убить призрака невозможно, но навалять ему не труднее, чем человеку. Пару раз вцепившись в орущую морду, я навсегда отучила старуху таскаться к нам по ночам. И больше никто не тревожил наш покой.
Беда пришла, откуда не ждали.
Женщина влюбилась.
Нет, этот парень не был злым или грубым, наоборот – он любил кошек. Да и моему обаянию нелегко сопротивляться. Но он поглощал ресурс. Сперва я его вежливо терпела, а потом заволновалась. Слишком уж он прижился в моём доме. А что будет, если они поженятся и наплодят котят?.. Мой покой и довольство оказались под угрозой. С этим надо было что-то делать.
Сперва я хотела просто его подставить. Спровоцировать на грубость, чтобы он ударил меня и они с женщиной поссорились. Она была уже достаточно ко мне привязана, чтобы не потерпеть такого отношения. Но он, как назло, вёл себя так безупречно, будто у него был роман со мной, а не с женщиной. Мне это, безусловно, льстило. Ничего личного, парень.
Они теперь спали вместе на моей кровати. Я, конечно, тоже устраивалась с ними – в конце концов, это ведь было моё место. И отлично знала, что он предпочитает спать на спине. А она – полуобняв его одной рукой, у него под боком. Это было очень удобно для моего замысла.
Каждую ночь я забиралась к нему на грудь и начинала мурлыкать.
– Ты не любишь её, – напевала я, топчась по нему "молочным шагом" и цепляясь когтями за футболку. – Посмотри, какая она некрасивая во сне. У неё слюна течёт изо рта, а ещё она храпит. Тебе с ней скучно. Она тебя не возбуждает. У вас нет ничего общего, кроме любви к кошкам. Но ведь можно найти себе другую кошку и другую женщину?..
Наверное, он её всё-таки любил, потому что подействовало не сразу. Он распахивал глаза и встречался с моим немигающим взглядом. Чесал меня за ушком и засыпал снова. Но я была терпелива и упорна. Он начал задыхаться во сне. Сбрасывал меня с груди, но я неизменно забиралась обратно. И продолжала напевать песенку.
– Уходи и не возвращайся, не то я задушу тебя, пока ты спишь. Разве ты не знаешь, что кошки пьют чужое дыхание? Однажды я лягу тебе не на грудь, а на лицо, и мой мех перекроет тебе доступ воздуха. Я правда этого не хочу, поэтому убирайся добровольно, пока не поздно.
Когда он не остался ночевать, я поняла, что победа за мной.
А когда в один прекрасный день он не пришёл совсем, я подошла к рыдающей женщине и стала тереться об неё боком.
– Не грусти, – негромко запела я, понемногу стирая воспоминания о счастье. – Нам без него лучше. Теперь ты можешь спать по диагонали и храпеть сколько угодно. Теперь ты сама себе хозяйка. Ты свободна. Ты можешь ходить, где вздумается, делать, что вздумается, и покупать еду только на двоих. Потому что я никогда тебя не оставлю. И ты больше не приведёшь сюда чужого мужчину, и мы будем жить с тобой только вдвоём.
Женщина перестала плакать и прижала меня к груди. Мне это было не очень приятно, но я стерпела из вежливости.
– Ты моя котя, – всхлипнула женщина, почёсывая мне шею влажными от слёз пальцами. – Ты мой маленький кроличек. Ты одна меня понимаешь.
И я замурлыкала ещё громче.
Так мы счастливо и спокойно прожили пятнадцать лет. И никто нас больше не тревожил.
Но вот однажды ночью я, топчась по женщине и выискивая местечко поудобнее, вдруг ощутила странное, лихорадочное тепло. Оно исходило от небольшого участка на её голове. Вообще-то моя женщина часто страдала от головных болей, но я очень ловко умела их снимать. Однако это тепло не походило на обычную головную боль. Оно было слишком локальным и глубоким, словно где-то в мозгу прятался крохотный нагревательный элемент. Я улеглась на него животом и принялась мурлыкать, но тепло не уходило. В раздражении я нечаянно дёрнула женщину за волосы и та в полусне сбросила меня с подушки. Я села. Мой взгляд упёрся в угол комнаты и тогда я всё поняла.
Там, тёмная в темноте, сидела небольшая смерть и пялилась на нас пустыми глазницами.
– Ах, вот оно что, – произнесла я тихонько и легко спрыгнула с постели. – Я так понимаю, ты за нею. Но ведь это моя собственная женщина. И если ты сейчас же отсюда не уберёшься, я раздеру тебя в клочья.
– Ты не сможешь, – прошелестела смерть.
Я прыгнула на неё и укусила, но мои зубы прошли сквозь её бесплотную руку.
Затаись и жди, подумала я. Есть же какой-то способ избавиться от этой гадины. И я его непременно найду.
– Ты можешь обменять её жизнь на свою, – прочитав мои мысли, сказала смерть. – Прогнать меня тебе не под силу. Но ты можешь забрать её болезнь себе.
Я уселась на ковёр и обвила хвостом задние лапы.
– И какая мне от этого выгода?
– Тебе отпущено много больше пятнадцати лет. Ты очень сильная и очень живучая. Но если ты переживёшь хозяйку, тебе придётся окончить свои дни на помойке. Тебя будет некому кормить, некому лечить. Уж лучше уйти, пока тебя ещё держат лапы. Пока ты сыта и довольна. И потом признайся себе наконец: за долгие годы ты к ней действительно привязалась.
Я неторопливо подняла лапу и принялась её вылизывать.
– Ты права, – согласилась я, подумав. – Но у меня есть одно условие. Сделай это быстро.
– По рукам, – ответила смерть.
На следующую ночь я выскочила в форточку и впервые за много лет очутилась на улице. Тёмная тень следовала за мной, бесшумная, как я сама.
– Куда ты идёшь?
– На помойку, – хладнокровно отозвалась я, упрямо шагая через ночной двор. Меня шатало, лапы заплетались. Когда я остановилась, меня вырвало.
– Но ты хотела умереть дома, в тепле и спокойствии.
– Мало ли чего я там хотела, – фыркнула я, облизнулась и побрела дальше. – Она и так целый день волновалась, потому что заметила, что мне плохо. Я старалась держаться изо всех сил, но это слишком мучительно для обеих. Конечно, она будет переживать, что я потерялась, но зато ей не придётся тащить меня в ветеринарку на эвтаназию. Брр. По-моему, это отвратительно.
– Такая позиция достойна уважения.
– Я не нуждаюсь в твоём уважении, – ответила я и неуклюже вспрыгнула на край мусорного жбана.
Смерть оперлась о металлическое ограждение.
– Ты всегда была расчётливой стервой, – проговорила она. – И прямо скажем, испортила женщине жизнь.
– Я её спасла, – возразила я. – Лучше уж жить без мужей, котят и кошмаров, чем вовсе не жить.
И тогда смерть протянула костлявую руку и почесала меня за ушком.
ЛЬВИНАЯ ДОЛЯ
Любовь Петровна варила варенье. Это занятие было до того ей несвойственно, что Ксюша, придя в гости, чуть не забыла поздравить мать с днём рождения. Конец июля – значит, лев по гороскопу.
– Ты чего это?
– Но надо же их куда-то девать, – Любовь Петровна махнула липкой ложкой на тазик ещё не охваченных обработкой фруктов. Их розовато-жёлтые, чуть потемневшие от зрелости тушки благоухали, как само лето. Ксюша присела к столу и откусила половину огромной абрикосины.
– А зачем столько набрала? – прочавкала она, млея от томной фруктовой сладости.
– Меня угостили, – не сразу ответила мать. – Между прочим, они немытые.
Ксюша опять удивилась. Любовь Петровна выглядела какой-то смущённой, а это было ещё более ей несвойственно.
– Неожиданно, – заметила она с подозрением.
Мать вернулась на кухню и решительно запустила ложку в тягучее варево.
– Ну, – начала она, с усилием ворочая ложкой, – помнишь, я на бакинском ездила... в девяносто втором... или третьем?
Дочь промолчала, настороженно жуя абрикос. Она помнила. Они обе помнили. Только никогда об этом не говорили.
* * *
Начало девяностых выдалось для семьи нелёгким. То есть оно для всей страны выдалось нелёгким, но им как-то особенно не везло. Прямо как в сериалах про Марию или Марианну. Любовь Петровна тогда работала проводницей на поезде "Ростов – Баку" и называлась просто Любкой, потому что её выводило из себя всякое слюнтяйство. Любовь – да какая, к собакам, любовь, если ребёнок в младшей школе, мать на пенсии, а муж... как водится, объелся груш. То есть в теории он где-то существовал, но после отсидки исчез с горизонта, да и слава богу. Не хватало ещё и его на себе тянуть. Нина Иосифовна, мать Любки, какое-то время мыла полы в медсанчасти завода, но одной несчастливой зимой провожала внучку в школу и поскользнулась на ледяном буераке. Любка вернулась из поездки и нашла мать в больнице, а ребёнка в добрых руках соседей. С тех пор Нина Иосифовна больше не мыла никакие полы – перелом, конечно, зажил, но ходила она всё хуже и хуже, пока не пришлось купить ей костыли.
Тогда это называлось ёмким словечком "труба".
Но не унывала Любка, некогда было ей унывать. Побросав вещи в коричневую сумку, пропахшую вагоном – сейчас поезда уже так не пахнут, – она скалывала заколкой буйную "химию", наперекосяк надевала синий, когда-то стоявший колом пиджак с железнодорожной эмблемой (золотое колёсико с крылышками) и мчалась, неслась, летела в чумазом зелёном вагоне в далёкое Закавказье. Через Чечню.
Ксюша быстро выучила невкусные слова "Ичкерия", "Гудермес", "Хасавюрт", "Джохардудаев" и "Шамильбасаев". От них как-то стягивало и крутило в животе, как перед контрольной (да-да, в те жестокие времена контрольные писали даже первоклассники). Слова звучали в новостях – и Ксюша с тревогой оборачивалась на бабушку, а та сурово сжимала губы. Нина Иосифовна была не из тех, кто разводит панику. Прикованная к самодельному инвалидному креслу, она смотрела на экран чёрно-белого телевизора и, возможно, думала о дочери. А возможно, о внучке, которая пока была маловата, чтобы всё правильно понимать. На вопрос, когда приедет мама, бабушка отвечала лаконично: скоро. Скоро, скоро. Садись делать уроки, кому я сказала.
Нина Иосифовна никогда не отличалась сентиментальностью. Но перед сном неизменно вставала перед иконой (это была обложка от пластинки с записью церковного хора), долго молилась шёпотом и мелко крестила внучку. Это называлось "посыпать снежинками". Ксюша разбирала слова "рабу Божью Любовь, рабу Божью Ксению" и так и задрёмывала под таинственный шелест бабушкиного голоса.
Раба Божья Любовь тем временем грохотала площадкой вагона, которая в те времена поднималась и опускалась вручную – с помощью рычага. Нагребала чёрный блестящий уголь и зашвыривала его в печь. Руки от этого пачкались безнадёжно и навсегда, и даже дома толком не отмывались, не то что из носика хилого вагонного крана. К тому же уголь был паршивый, и пол вагона часто покрывался ледяной корочкой. Однажды, где-то на территории Дагестана, орда пассажиров во главе с Любкой разломала на дрова станционный забор. За ними погнались путейцы с дрекольем, но атмосфера в вагоне несколько потеплела.
Кроме того, в поезде, помимо тараканов, водились мыши. Они ели еду, бумагу, тряпки и форменные погоны. Как-то раз Любка зашла в купе проводников и увидела на полке сменщицу, а на полу – мышку. Первая грызла семечки и угощала вторую. А что, живое же существо.
Однако рычаги, уголь, мороз и мыши – всё это было не так уж и важно. Потому что в любую минуту состав мог остановиться, и тогда нужно было готовиться к защите.
Поезда постоянно грабили.
Бандиты врывались в вагон через заблокированные двери и закрытые окна, попросту вынося стёкла очередями. Пассажиры в ужасе забивались под полки, кричали или, наоборот, молчали, боясь шевельнуться, пока им не прикажут. Закрыться в купе было невозможно – вагон-то плацкартный. Бородатые мужики с автоматами топали по проходу, перетряхивая вещи, отбирая ценности и даже не совсем ценности, а всё, что плохо лежало. Глумились над перепуганными людьми – просто так, потому что у них было оружие, а у пассажиров нет. Некоторых били. Некоторых убивали. Совсем убивали, по-настоящему. Как на войне, хотя войны, собственно, ещё не было.
И вот на пути врагов вставала Любка Львиное Сердце в своей изгвазданной углём форме. У неё не было автомата, только огромный запас матюков и ржавоватый ломик. А также полный вагон людей, которые ни в чём не виноваты.
Именно ломиком она однажды уработала бандюка, пытавшегося влезть на ходу на площадку. Возможно, ей не следовало этого делать. Возможно, ей вообще не следовало лезть на рожон, ведь злить вооружённых отморозков – не лучшая стратегия. Особенно когда у тебя дома малолетняя дочь и неходячая мать. Но... Не то неумелые молитвы Нины Иосифовны всё же как-то работали, не то фортуна любила отчаянных, а вероятнее всего – мародёры попадались трусоватые и не хотели связываться с бешеной бабой. Но всякий раз Любка возвращалась домой, как сезонный вихрь – грязная, измочаленная, взбудораженная, вываливала из сумки слипшийся ком вещей и кучу "сникерсов" для малявки, мылась и засыпала свинцовым сном. Чтобы, едва оттерев сплошную черноту ногтей, снова собрать манатки и отправиться в бой.
А что это было, если не бой? Без всякой иронии и преувеличений.
Однажды где-то там, в местности с непроизносимым названием, злоумышленники повредили мост. Мост обвалился прямо позади мчащегося состава.
– За нами шёл московский, – рассказывала впоследствии Любовь Петровна. – Я помню, навстречу бежала женщина-дагестанка, махала белым платком. Они остановились, а мы успели проскочить. Ну и застряли там неизвестно на сколько. Обратно-то вернуться не могли, пока мост не наведут.
Ксюша ждала. Она была маленькая и новости ни о чём ей не говорили. Бабушка объясняла, что поломался мост, вот он по телевизору. Когда починят, тогда мама и приедет. Но шли дни и дни, и дни, и Ксюша уже со слезами в голосе спрашивала: когда? Мост же уже починили? Когда, ну когда, ну когдаааа...
Нина Иосифовна не терпела "легкослёзных" (по её собственному выражению). Она вообще не умела утешать, как это делают все нормальные бабушки. Её никто этому не учил – дочь раскулаченного крестьянина, Ниночка воспитывалась в советском детдоме. У неё даже фамилии настоящей не имелось, а ту, что приписали в детдоме, она притворялась, что забыла. И если уж на то пошло, то родной отец Ниночки вовсе не был Иосифом. Просто сиротам давали типовые отчества в честь товарища Сталина.
Ну и чем могла утешить малышку эта женщина, ребёнком заставшая Великую Отечественную, всю жизнь проработавшая на стройке и нелепо лишившаяся ног на нечищенном асфальте?..
Пожалуй, что только ложью.
Придя домой из школы, Ксюша остановилась на пороге, не раздеваясь и не снимая портфеля.
– Мама приехала? – крикнула она в комнату и бабушка, почуяв неладное, слишком уж твёрдо сказала:
– Приехала.
Ксюша взвизгнула было от счастья, но быстро утихла:
– А где сумка?
В комнате пахло по-прежнему – обедом, стиральным порошком, мирным обычным домом. Не поездом. Не этим химозным, мазутным, маслянистым чем-то, что означало главную радость. И Ксюша, не успевшая разуться, попятилась назад:
– Врёшь.
Нина Иосифовна могла передвигаться в пределах квартиры на костылях и приносить какую-то пользу. Но догнать внучку, стремительно убегающую по ступенькам, она не смогла.
Опомнилась Ксюша где-то на набережной, стоя у невысоких перил и глядя на ледоход. Тогда река ещё замерзала на зиму и весной высвобождала взъерошенные волны из-под несвежего льда. Тридцать лет спустя Ксюше почему-то стало казаться, что то был апрель, хотя какой ледоход в апреле в этих местах?.. Но в памяти сохранилась картинка: мир перестал быть контрастным и стал грязно-серо-белым, как фотография, а на ней изломанные светло-серые льдины налезают друг на друга, захлёбываясь тёмно-серой водой. От этого Ксюше внезапно захотелось спать. Она отыскала сугроб почище, забралась в него и закрыла глаза.
– А кто это тут лежит? – закричала прохожая тётка и Ксюша в испуге вскочила, не успев замёрзнуть.
– Я ничего, я домой, – пробормотала она и побрела искать автобус. Она умела ездить в общественном транспорте, только немного путалась в маршрутах.
Равнодушный автобус завёз в какую-то незнакомую местность и вот тут-то фотографическая апатия наконец сменилась страхом... А бабушка там борщ сварила, подумала Ксюша и заплакала. Плакать надо было погромче, чтобы кто-нибудь услышал, но на это не было сил. Однако бабушка, видимо, истово молилась на свою пластинку, потому что откуда-то сзади подошла старушка и спросила, почему девочка плачет.
Так потерянная Ксюша была спасена. Сын старушки отвёз беглянку домой и бабушка, кажется, даже не слишком ругалась. Просто покормила внучку борщом и уложила спать.
А побитый состав тем временем переполз через временный мост и, трясясь и хромая, двинулся к дому.
Любка про ледоход ничего не узнала. Ксюша про лом тоже – мать случайно проговорилась только спустя много лет. Нина Иосифовна знала и о том, и о другом, но что она при этом думала – навеки осталось тайной. Женщины в этой семье как-то не были расположены к драме. По крайней мере, им самим так казалось.
* * *
– Так вот, иду я сегодня по рынку, думаю, что приготовить, – рассказывала Любовь Петровна, стоя лицом к варенью, – и тут меня мужик-азербайджанец окликает: "Люба?" А я ни сном, ни духом, кто это. Фруктами он торгует возле табачного киоска. Ну, я говорю, да, Люба, а что такое? А он мне: вы проводницей работали, "Ростов – Баку"? Я говорю, да, а у самой что-то шевелится такое в памяти. Это же когда было. Он говорит, а вы меня не помните? Вы мне жизнь спасли и моему отцу тоже.
Ксюша перестала жевать, а Любовь Петровна, по-прежнему обращаясь к варенью, легкомысленно продолжала:
– Тут я и вспомнила. Они тогда с отцом ехали из Ростова, фрукты продали и возвращались с выручкой. А тут эти... ну, члены бандформирования. Наставили на них стволы, мол, отдавайте деньги. А отец пожилой такой, и мужик этот – он тогда молодой был, не знаю, может, подросток. И не отдают деньги, а те кричат, мы вас щас убьём, а я... Короче, я между ними встала... Загородила, короче... собой.
Ксюша смотрела на абрикосы, а видела коричневую внутренность растерзанного вагона, жёсткие рёбра полок, разбросанное барахло. Утлое купе с выбитыми стёклами. Смуглых бородачей с чёрными автоматами, орущих на вжавшихся в угол деда и парня. И Любку. Тридцатилетнюю Любку с кучерявой рыжевато-русой гривой, рвущейся из-под заколки, в давно не белой форменной рубашке в угольных пятнах и узкой, не годящейся для боевых действий юбке-карандаше. И стоит Любка, прямая и гневная, перед бородачами, и в руке у неё лом, а на погрызенных погонах – колёсики с крылышками. И бандиты опускают стволы, плюют и, ругаясь, уходят.
Конечно, так оно и было. Потому что вот же она, здесь, варит абрикосовое варенье и ничего с ней тогда не случилось. Значит, бандиты и правда ушли. И дед с парнем остались живы. И всё кончилось хорошо.
А если бы нет?..
Бабушка умерла в девяносто четвёртом, вспоминает Ксюша. Как раз когда бакинский поезд отменили и мама стала ездить в Москву. А папины родители умерли через пару лет, а сам он в скором времени последовал за ними. Мама тогда ещё спустила с лестницы чёрного риелтора, который хотел отобрать папину квартиру.
А если бы кто-то из тех уродов выстрелил?
Квартиру бы забрали мошенники, а я очутились бы в детдоме, думает Ксюша, подавляя тошноту. Абрикосы не виноваты, и не понять, трогательно всё это или жалко, или иронично. Что ж, такова, видимо, львиная наша доля. Впрочем, абрикосы действительно вкусные.
– Он ещё мне что-то совал, но я не взяла, – оправдывалась Любовь Петровна, – как бы я всё это на себе пёрла?.. Что ты немытые жрёшь? Я же сказала: помой!
– Я не жру, – честно отвечала дочь. – Ты у меня молодец. Я правда тобой горжусь.
– С собой, значит, возьми, – не предложила, а приказала Любовь Петровна. – А варенья я тебе в баночку положу. Только пускай остынет.
И выключила конфорку.
© Екатерина Вольховская, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Екатерина Вольховская. Львиная доля. Рассказы. [Есть такие совершенные создания, которым всё идёт и всё прощается. Их любят абсолютно все женщины и большинство мужчин...] Владимир Алейников. Сокольники. Эссе. [И погода была – хорошей, и нисколько не уставала все красоты поры осенней, вместе с явными чудесами, нам, друзьям, собравшимся вместе, здесь, на воле...] Надежда Гамильнот. Бунт как искусство (О книге Анны Горенко "Королевская шкура шмеля"). Рецензия. [О новой книге из мемориальной серии "Уйти. Остаться. Жить", посвящённой поэтам, ушедшим молодыми во второй половине XX - начале XXI веков.] Евгений Толмачёв. "Пора дать писателю официальный социальный статус". [Интервью с поэтом, прозаиком и публицистом Станиславом Минаковым. / С писателем мы поговорили о блеске и недугах современной русской...] Сергей Сутулов-Катеринич. 17 мгновений войны. Асимметричный цикл стихотворений. [Любая бойня – мимо воли Божьей: /
Помимо, но во имя сатаны. /
Прапрадед правнучонка уничтожит – /
Мальчонку, не пришедшего с войны...] Алексей Григорьев. Не далее как в этом январе. [бублики, бараночки, конфеточки, /
водочка, водичка, колбаса. /
были мы смешливыми поэтами, /
стали мы (ненужное – вписать)...] Михаил Ковсан. Радость большая. Рассказ. [А у соседей снизу радость большая. Не веселье, конечно, и тем не менее. Груз с плеч. Камень с души. Не сравнивая, что очень понятно, но груза кусок,...] Татьяна Горохова. Донкихоты духа. Эссе. [О Володе Курдюкове и его сыне Никите Кникта. / Владимир Курдюков – художник, который всю свою жизнь посвятил искусству, очень много работал:...] Юлия Великанова. Книга, пугающая с пользой (О романе Эдуарда Резника "Мой маленький Джей"). Рецензия. [Ещё одно понятие сейчас добавилось в нашу реальность – коллективное исцеление психики. Свою лепту роман в это наиважнейшее дело вносит.] Литературные хроники: Антон Ровнер. Пять поэтов, хороших и разных. [18 серия цикла "Вечер авторов хороших и разных" в Культурном центре академика Д.С.Лихачёва в рамках арт-проекта "Бегемот Внутри".] Марина Намис. Травяные наречия. [Ночь пока вселяется в нас, /
пока /
я снимаю азбуку с языка, /
вьюга снежным кругом обводит дом, /
говори на белом, на небылом...] Евгений Степанов. Будь что будет. [Я жил без пустословья. /
Любовь текла по венам. /
А то, что не любовь, – я /
Считал второстепенным.] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
