"Я им не какой-то недоумок деревенский. Всех их обману!"
(рецензия на книгу Евгения Попова и Михаила Гундарина "Василий Макарович")
В модной редакции Елены Шубиной (издательство АСТ) вышла почти четырёхсотстраничная биография Василия Шукшина, написанная двумя давними разновозрастными товарищами и соавторами Евгением Поповым и Михаилом Гундариным. Название книги почтительное – "Василий Макарович" – по имени-отчеству знаменитого создателя целой серии образов советских "чудиков", как уж стало принятым их "клеймить"/"ласково припечатывать" ("штампом-проклятием" назвал такое обозначение один из соавторов шукшинской биографии).
Это второй совместный труд прозаиков, в котором излагаются биографии больших советских писателей (и с которыми был лично знаком один из соавторов). Первый был о Фазиле Искандере и назывался простенько (но со вкусом) "Фазиль". Впрочем, можно сказать, что в каком-то смысле первой их совместной книгой-биографией была другая – "Солнце всходит и заходит: жизнь и удивительные приключения Евгения Попова, сибиряка, пьяницы, скандалиста и знаменитого писателя". Однако в ней автором значился Гундарин, а главным героем, о котором велось повествование, пусть и активным с прямой речью – тот самый "сибиряк, пьяница и скандалист", поименованный в названии. Было и ещё кое-что (например, книга "1968"), но это "кое-что" являлось не чьей-то биографией, а "опытом художественного исследования" года, который, по мнению Попова и Гундарина, во многом был переломным для всей истории XX века. Короче, в нашем случае совместный текст не абы чего, а именно биографии, и не просто биографии о ком-то из соавторов, а о третьем/постороннем лице, поэтому будем считать, что "в чистом виде" порядковый номер у неё второй.
Вспомнилось, как когда-то супруга Фазиля Искандера на одном из памятных мероприятий, посвящённых её покойному мужу, высказала авторам своё женское "фи" по поводу того, что книга названа просто по имени "Фазиль", а не, скажем, по имени и фамилии "Фазиль Искандер" (так, по её мнению, было бы корректней). С этой ли претензией было связано или нет, но вот новая книга-биография о Шукшине на всякий случай озаглавлена уже именем-отчеством.
В "Фазиле" соавторы применили такой литературный приём: в текст с почти хронологическим повествованием о жизни и творчестве Искандера были вкраплены короткие диалоги авторов, поясняющие те или иные факты и/или интерпретирующие литературные события из жизни создателя "Сандро из Чегема" с точки зрения каждого из соавторов (я тогда для себя и про себя назвал диалоги Попова и Гундарина "диалогами двух мудрецов"). В "Василии Макаровиче" этот приём стал основополагающим: вся конструкция биографической книги о Шукшине целиком – диалоги её соавторов (за исключением Предуведомления и Послесловия).
В этих диалогах цитируется великое множество источников (воспоминаний жён и друзей; выдержек из интервью людей, взаимодействующих с Шукшиным на протяжении его жизни; книг и статей критиков и литературоведов; оригинальных шукшинских текстов и т.д.). У Михаила Гундарина в бoльшем объеме представлены чужие цитаты – лично Шукшина он в силу возраста знать не мог, зато, по всей видимости, в большей степени владеет материалом в части вторичных, то бишь литературных, источников. Только не подумайте, что Михаил сыплет лишь цитатами, а Попов несёт исключительно отсебятину. Вовсе нет. Оба и цитируют, и много говорят от себя: собственным мыслям и там и сям просторно, хотя и словам отнюдь не тесно. Просто у Евгения Попова цитат чуть поменьше (но тоже хватает) – именно он знал Шукшина лично, и поэтому у него больше собственных воспоминаний и впечатлений о личности Василия Макаровича.
Интересен творческий процесс создания книги: вот как он происходил? Авторы, предварительно подготовившись (выполнив домашнее задание), обложились книгами и в каждый конкретный момент диалога доставали... "рояль из кустов", чтобы на нём "сыграть" (что-то процитировать)? Или заранее очень логично и хронологически последовательно выстроили весь текст в письменном виде, а потом механически разложили его куски в разные уста? Или же творческая процедура была какой-то иной? Имелась у меня для вас, например, такая "смежная" версия: литературные источники, конечно, были под рукой, но не у всех (не "у всех двоих"). Евгений Попов нигде не упоминает, что он что-то цитирует наизусть. Если эти авторские диалоги происходили в реальности с записью на диктофон и последующей расшифровкой, а не сразу сконструированы за рабочим столом на компьютере, стало возможным выдвинуть гипотезу: у Евгения Попова во время бесед под рукой были литературные источники, которые он и цитирует.
А что там у хохлов... простите, что там у Михаила Гундарина? Когда в диалогах "двух мудрецов" заходит речь об одном из стихотворений Константина Симонова, от прослушивания которого "Васю трясло мелкой дрожью", Михаил в ответ на вопрос другого соавтора, помнит ли тот эти строки, скромно замечает, что "ну как же" и начинает цитировать на память (факт того, что помнит наизусть, Михаил с гордостью подчёркивает):
Товарищ – майор Петров,
Дружили ещё с гражданской,
Ещё с двадцатых годов.
Вместе рубали белых
Шашками на скаку,
Вместе потом служили
В артиллерийском полку.
|
Через один "диалоговый оборот" – гордое цитирование Михаилом на память продолжается:
Идёшь на такое дело,
Что трудно прийти назад.
Как командир, тебя я
Туда посылать не рад.
Но как отец... Ответь мне:
Отец я тебе иль нет?
– Отец, – сказал ему Ленька
И обнял его в ответ.
|
Значит, можно было бы выдвинуть вторую гипотезу: Михаил и всё остальное (уже прозаическое), им процитированное, тоже, как и стих, помнит на память (в этом месте улыбнёмся). Я эту гипотезу поначалу и выдвинул.
А вообще попробуйте зажмурить глаза и "весомо, грубо, зримо" представить "двух мудрецов", сидящих рядышком и сыплющих друг в друга цитатами/выдержками из книг и журналов. Получается?
Вот вроде беседуют себе, беседуют и вдруг: "...О дальнейшей судьбе Марии Шумской мы уже писали..." Писали? Разве писали? Вроде, вся книга – это устный диалог, переложенный на бумагу после того, как поговорили-обсудили. Оговорка по Фрейду или недосмотр редактора?
...А ларчик просто открывался: товарищи-соавторы встречались в кафе, наговаривали на диктофон, а потом всё это расшифровывалось, обрабатывалось, дополнялось и правилось, правилось, правилось. Это я узнал после своего собственного вопроса, заданного соавторам на презентации книги в Доме Ростовых. Так что не только говорили, но и писали.
* * *
В двухстраничном Предуведомлении Евгений Попов и Михаил Гундарин хором заявляют, что хотят разобраться, каков Шукшин сейчас в 20-х годах XXI века, то есть насколько он актуален/современен для дня сегодняшнего; каким он был при жизни и кто подсказал простому сибирскому Василию, что главное – "Любовь. В немыслимых условиях любовь – к Родине, матери, женщине, землякам". Следом за этим тезисом следуют пассажи про страну, в которой жил Шукшин. Про страну:
- где "вечно пляшут и поют, сажают, выпускают, убивают, рожают, режут, молятся, возносят, ниспровергают, каются и грешат снова";
- где убили царя, "чтобы на семьдесят лет погрузиться в ад колхозов, коммуналок, партсобраний, доносов, и всенародного ликования по указанным всё тем же начальством поводам вроде упорного освоения нищей страною космоса или успехов освоения социализма в так называемых "братских странах"..."
- где "женщина из хранительницы домашнего очага стала тёмной тенью обабившегося советского режима..." и так далее про власть, пьянство и разврат.
И тут же следующий абзац: "Сегодня Россия осталась один на один со всем остальным, враждебным или равнодушным, миром и многих русских беспокоит: а выстоим ли?". Можно ли понимать это как логичный, пусть и неожиданный, вывод – во всём вышеперечисленном, что в стране происходило, виноват внешний враг, который "спит и видит расчленение и уничтожение России"? Или это при редактуре сбилась логика (какие-то ещё абзацы должны были бы оказаться "между первым и вторым", но по случайности вылетели)?
Поскольку это цитаты из Предуведомления, то сказаны они, разумеется, от лица обоих соавторов. А с каких позиций мудрецы ведут диалог, если по раздельности? Если, так сказать, их (не мудрецов, а их позиции) "расчленить"? Идеологические взгляды "товарищей по счастью написания биографий" зачастую не просто различны, а диаметрально противоположны. И эти взгляды влияют на оценку фактов жизни и творчества Шукшина (хотя точно не на оценку масштаба этой фигуры в русском кинематографе и литературе). У Гундарина взгляды умеренно просоветские/прокоммунистические и даже местами нейтральные (то ли в шутку, то ли всерьёз Михаил называет причину: мол, был ребёнком и школьником). У Попова они антисоветские/антикоммунистические, часто совсем не умеренные, а ярко/выпукло выраженные: что называется, рубит "правду матку" без всяких там туманных намёков и экивоков (тем паче, что нынче осуждать те времена безопасно).
Разность позиций не мешает им соавторствовать много лет.
* * *
В книге в подробностях описаны (проговорены "двумя мудрецами"):
- детство и юность Шукшина; его служба на флоте, работа учителем и директором школы в родном селе; доучебный труд разнорабочим, когда Сростки он покинул;
- поступление и обучение во ВГИКе (включая получение первой значительной актёрской роли в фильме "Два Фёдора", хотя учился Шукшин на режиссуре);
- взаимоотношения с преподавателями (прежде всего с Михаилом Роммом) и сокурсниками (прежде всего соперническо-приятельские с Андреем Тарковским, которого Михаил Гундарин, считая обоих "нашими русскими гениями", в плане эстетики называет "анти-Шукшиным");
- личная жизнь (взаимоотношения с матерью, сестрой Натальей, с женщинами вообще и то ли с четырьмя, то ли двумя официальными жёнами: первой жене Марии Шумской, судя по книге, великий писатель "сломал жизнь");
- формирование Шукшина как кинематографиста (режиссёра и актёра): первые тексты; журналы "Октябрь" и "Новый мир"; рождение шукшинских "чудиков"; переломные годы; роман "Любавины";
- переход к "новому этапу", появление шукшинских рассказов нового типа: рассказ-судьба, рассказ-характер, рассказ-исповедь – вершина его писательского творчества. По словам Е.Попова, "в последние годы [жизни Василия Макаровича] шло возрастание условности шукшинской прозы, увеличение в ней элементов иносказательности и повышение роли литературных аллюзий";
- наконец, съёмка и выход на экраны кинофильмов "Печки-лавочки" и "Калина красная" (на съёмку картины о Степане Разине разрешение было-таки получено, но реализовать задумку Шукшин не успел – ушёл из жизни в возрасте сорока пяти с небольшим лет);
- взаимоотношения Шукшина с "братьями-писателями" на всём протяжении его жизни – после окончания ВГИКа и до смерти (с Шолоховым, Высоцким, Беловым, а также с одним из соавторов данной книги).
* * *
В первой главе книги, названной "Планета Сибирь", соавторы активно спорят о том, просто ли Шукшин сибиряк или же сибиряк какой-то особый алтайский. Для понимания, кто какой тезис отстаивает, стоит пояснить, что Евгений Попов родом из Красноярского края, а Михаил Гундарин – из Алтайского (Барнаул). Шукшин родился и жил "не просто в Сибири – но на Алтае, а это особый регион. И Сибирь, и вроде не совсем Сибирь", – поначалу без обиняков заявляет Михаил Гундарин. Подтекстом можно додумать... или услышать (имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит, имеющий ум/мозги да додумает): Алтай – высший сорт, а Сибирь – осетрина второй свежести, ибо "само слово "cибиряк" – это ведь нечто усреднённое". Думаете, инсинуация? Однако, словно в доказательство этой подспудности, Михаил в самом начале главы приводит цитату из "некоторых исследователей" (Т.А.Богумил, А.И.Куляпин, Е.А.Худенко "Поэтика В.М.Шукшина"), кивающих уже на самого Василия Макаровича: "У Шукшина Сибирь как бы перетягивает на себя негативные коннотации, а Алтай, малая родина, – позитивные, глубоко личные, максимально ценные". Но потом уроженец Алтая Михаил Гундарин смягчается: дескать, сибиряки любого сибирского разлива/региона особенные. У меня почему-то возникла аллюзия к забавному стишку Сергея Михалкова: дескать, так и быть, хоть и поспорили и каждый остался при своём мнении, но всё равно "мамы разные нужны, мамы разные важны".
Обсуждая Сибирь, оба соавтора согласны с тем, что её угнетают "столичные деятели". Вот Михаил Гундарин приводит цитату публициста и общественника XIX века Николая Ядринцева из его труда "Сибирь как колония" с собственным комментарием (похожим на восклицание) такого рода: "ну прямо как сегодня написано". Суть цитаты: эти нехорошие деятели вывозят сибирские богатства, расхищают, истребляют "последние запасы" и "произведения природы". "Поэтому желающих поговорить о большей самостоятельности Сибири всегда хватало... один из идейных "областников" даже возглавил независимое сибирское правительство после революции. Но был быстренько свергнут Колчаком, установившим диктатуру. А мечта о независимой Сибири, казалось, так близка к осуществлению!", – заявляет Михаил. Да-да, здесь уже прямо с восклицательным знаком на конце. Невольно задумаешься, это соавтор просто, так сказать, для драматургии, для провокации и большего эмоционального накала или сам с этой "мечтой о независимой Сибири" согласен? Вторя соавтору и словно подкрепляя его тезисы более прочной подпоркой, Евгений Попов цитирует "знаменитое стихотворение", которое среди сибиряков будто бы "популярно до сих пор":
Не упрекай сибиряка,
Что он угрюм и точит нож –
Ведь он на русского похож,
Как барс похож на барсука.
|
Это что же такое, братцы-кролики... простите, соавторы, а, вернее, собеседники: сибиряк уже и не русский вовсе?
После таких пассажей один из соавторов походя проходится по жителям Центральной России, особенно по москвичам (так их разэтак, незнаек!), которые "вечно всё путают". Впрочем, нынче и москвичей-то, родившихся в российской столице, днём с огнём не сыщешь. Основная масса – приезжие. Евгений и Михаил – ровно такие же москвичи (или "москвичи"), как и... как и Шукшин, например. Как и автор этой рецензии.
* * *
Нынешняя книга постоянно перекликается с предыдущей (с "Фазилем"). Вот, к примеру, упоминание соавторами шукшинского цикла рассказов "Из детских лет Ивана Попова". Евгению Попову и Михаилу Гундарину так и хочется "запараллелить" "Фазиля" и героев книг Искандера с "Василием Макаровичем" и с героями книг Шукшина, хотя, казалось бы, что может быть общего между такими разными творцами кроме того, что оба они – большие прозаики земли Русской. Тем паче что может быть общего между персонажами их книг? Михаил Гундарин, повествуя о рассказах об Иване Попове, делает такие "связки" (сравнения): "Фазиль Искандер создал гораздо более обширный цикл про детство Чика... но мне кажется, что Шукшин – куда в большей степени Иван Попов, чем Искандер – Чик".
Реальные факты жизни русского/сибирского/алтайского писателя и кинематографиста сопрягаются в книге с теми сюжетами, которые были описаны/изображены Шукшиным в его произведениях или нашли отражение в кинофильмах, к которым Шукшин имел отношение в качестве режиссёра и/или актёра. Связка: жизнь – искусство, жизнь – искусство, жизнь – искусство. Или так: факт жизни – факт искусства (кинематографа, литературы).
Лично для себя я почерпнул из книги массу новой информации (и её интерпретаций), поскольку глубоко и подробно биографией (да и творчеством) Василия Макаровича никогда не интересовался/не увлекался – так, по верхам. Соавторами перелопачен не один десяток различных источников: хороших и разных. Глаз зацепился за процитированные в книге слова писателя-краеведа Сергея Теплякова, сказанные о съёмках фильма "Живёт такой парень": "Режиссёр [Шукшин] тащит в кадр всех, кого считает подходящим: ростом, лицом, глазами...". Возникла аллюзия: соавторы шукшинской биографии тоже притащили в свои диалоги ("в кадр") всё показавшееся им подходящим. Только библиография, аккуратно составленная, "упакованная" и включённая в книгу, заняла пару десятков страниц (почти 400 ссылок на источники). Причём, это не сухо изложенный научный труд: книга написана ("пробеседована" "двумя мудрецами") лёгким разговорным стилем (можно сказать, слог прекрасен, как лубок, как лубочная картинка), без занудностей. Речь "мудрецов" проста, но при этом афористична и метафорична со множеством литературных и нелитературных аллюзий.
* * *
Соавторы во всех подробностях скрупулёзно рассмотрели жизненную и творческую биографию Василия Макаровича. Что касается биографии жизни, то начало её берётся, так сказать, "со времён царя Гороха": предки Шукшиных и Поповых (две ветви Василия Макаровича: отцовская и материнская) переселились на Алтай из Самарской области в XIX веке с разницей в 30 лет. Сначала Шукшины, потом Поповы. Вроде бы Шукшины, обустроившись В Сибири, зазвали туда и Поповых. С этих фактов начинается глава вторая, названная "Мать, сестра, отцы".
Вася родился в Сростках Алтайского края 25 июля 1929 года. Детей поднимала мать Мария Сергеевна. Отец Макар, к которому она молодой девушкой когда-то сбежала от собственной семьи, поскольку родители не одобряли их брак, был в сталинские годы репрессирован: его ночью увели чекисты.
Мать Шукшина ездила из Сросток к мужу в Барнаул, носила передачи: первую приняли, "а пришла на другой день – не берут. Нет, говорят, такого". В семье догадывались, что случилось с мужем и отцом, но о гибели узнали много позже – когда после смерти Сталина началась реабилитация невинно пострадавших. Соавторы в своём диалоге и тут проводят параллель между реальной жизнью Шукшина и его творчеством, оговариваясь, что в "Любавиных" – "другой, жуткий сюжет: красавицу Марью Сергеевну убивает из дикой ревности её муж, Егор". То есть тоже "парная связка": биографический сюжет – сюжет из произведений Василия Макаровича (его прозы).
Отчим будущего кинематографиста и писателя Павел Куксин погиб на войне. Поскольку жён репрессированных дразнили "сибулонками" (от "Сибирский лагерь особого"), мать поменяла фамилию Шукшина (по мужу) на свою девичью: Попова. Так и Василий тоже стал Поповым.
Отчим у Василия, по его собственным уже "взрослым" словам, был человек хороший (может, поэтому соавторы ввели в название главы обозначение "отцы"?), но в детстве мальчик его не признавал, "сердился на мать за её новое замужество". У Василия могла бы быть не только родная сестра Наталья, но и появиться сводные брат и/или сестра, однако его мать сделала аборт, о чём впоследствии сожалела.
* * *
Глава третья "Книги он читал шкафами", как уже видно из названия, посвящена тому, чем в детстве и юности увлекался Василий Шукшин. Чтением. Мальчик "проглатывал буквально все, что под руку попадалось. Набор был дичайший. Читал, что вытащит с полки, всё подряд, "вплоть до трудов академика Лысенко"...". Тут вставлю своё лыко в строку, ибо возникла аллюзия, которая не пришла в голову соавторам книги (или же они не захотели/постеснялись её приводить). Помните в "Мертвых душах" такого Петрушку, который читал всё подряд и с удовольствием прочитал бы и химию, если бы ему её подсунули? Так и хочется полностью процитировать. А если хочется, то можно, даже если нельзя: "Характера он [Петруша] был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно всё равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, – он всё читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от неё бы не отказался. Ему нравилось не то, о чём читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз чёрт знает что и значит. Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятельства убитым и тоненьким, как лепёшка".
Когда однажды в ростинской школе делали ремонт, из класса выставили книжный шкаф. Шукшин вскрыл его и утащил домой на чердак книги. Школа обвинила в краже казённого имущества плотников: мол, извели на самокрутки. Вася не признался и совестью не мучился: "Раньше всего другого, что значительно облегчает нашу жизнь, я научился врать" (мы ещё вспомним эту фразу Шукшина, сказанную во взрослом возрасте одной из своих жён). В школе и вне её Василий постоянно ходил с книжкой. И в поле с ней ездил (мать ему даже читать запрещала, ибо школьную программу Шукшин запустил; однажды нашла его чердачный тайник с краденными книгами и сожгла их, чтобы не отвлекали от учебной программы).
Тягу и любовь Васи к прекрасному (к литературе) авторы иллюстрируют и таким эпизодом из его "трудного босоногого" детства: на одном из школьных литературных мероприятий мальчик плакал, когда вслух читали симоновского "Сына артиллериста".
...Впрочем, он не только читал и плакал: с сестрой сидел/нянчился, со скотиной управлялся, хулиганил понемногу. Ярко преподнесён в книге эпизод с быком, который однажды мальчика Васю "пожалел" (когда порвался хомут, мог бы затоптать) и которого потом мужики забили кувалдой на мясо, а мальчик слышал бычий рёв, есть это мясо он уже не мог (хотя "такой "рубон" нечасто бывает").
"Вне зависимости от биографии "деревня" для него навсегда осталась – символом, концептом, противостоянием "городу"...". В книге "деревня" и "город" часто берутся в кавычки, поскольку с течением времени в творчестве Шукшина они превратятся, как бы странно это ни прозвучало... нет, не в свои противоположности, а в некие символические условности. И "деревня" отнюдь не всегда будет со знаком плюс: ""Драматическая основа большинства произведений Шукшина – это именно "промежуток", "жизнь между": между городом и деревней...".
В этой главе, как и везде, рассеяны параллели: реальная жизнь Шукшина – прямое или косвенное отражение её фактов в шукшинском творчестве. Роман "Любавины", который потом будет написан, состоит из семейных преданий. Процитирую не из этой книги, а из другого источника: "Прототипы героев (семьи Байкаловых, Колокольниковых, Малюгиных, Поповых) и поныне живут в родном селе Шукшина. Исследователи видят связь между героиней романа Марией Поповой и матерью писателя – Марией Сергеевной Шукшиной (урождённой Поповой)".
Иван Попов из цикла рассказов "Из детских лет Ивана Попова", где есть, например, рассказ об учёбе героя в техникуме – из этой же серии (или "оперы", как раньше шутили): "Сам по себе приём – выдавать свои сочинения за "дневник одного знакомого" – в литературе нередкий. Но вот чтобы этот знакомый был реальным человеком, и ты, писатель, словно берёшь напрокат его личность и паспортные данные, – это, согласитесь, весьма оригинально" (М. Гундарин).
Впоследствии Шукшин станет виртуозом не только игры в жизни, но в литературе (а в литературной игре он, по мнению Попова, истинный виртуоз, хоть многие ему в этом отказывают). Как считает Гундарин, со временем "он будет играть всё искуснее": "быть подчеркнуто "особым", "отличающимся"... иногда оказывалось даже выгодным. В том числе и при общении с высшим киноначальством, настроенным подозрительно к москвичам-фрондёрам". Вообще эту мысль соавторы в разных формулировках будут акцентировать на протяжении всей своей книги.
* * *
Мать подталкивала Васю к тому, чтобы он уехал из деревни. Каким-то "волшебным образом" она выхлопотала ему паспорт (сельчанам до 1974 года таких документов не выдавали), за что сын всю жизнь был матери благодарен. Но когда паспорт появился у Василия в руках, то там оказалась фамилия не Попов, а Шукшин. На фамилии "Попов" не раз и не два акцентирует внимание читателей соавтор с такой же фамилией, словно намекая: дескать, вот сейчас Попов бы писал о Попове – так сказать, Евгений о Василии (кстати, живёт и здравствует нынче ещё и такой известный писатель как Валерий Попов... вот и был бы целый сонм знаменитостей-однофамильцев). Но тут же добавляет (может, ларчик просто открывался и никакого Василия Попова не было?): "Тоже не очень понятно, почему Василий сменил детскую фамилию. Вероятно, что "Поповым" он именовался со слов матери, а в метрике так и оставался Шукшиным. Поэтому никакого секрета и глубокого смысла в возвращении отцовской фамилии, возможно, и нет". Ну, вот! А сколько было шума... из ничего!
Шукшин попробовал учиться в автомобильном техникуме в Бийске, но не пошло – вернулся в Сростки. Однако его душа рвалась ввысь, вернее, за пределы села. На запад (по отношению к Сибири, а не супостатский). Уход семнадцатилетнего Шукшина из дома, по мнению М.Гундарина "был радикальным": покидая мать и младшую сестру, он "оставлял их без кормильца". Ушёл добытчик.
Шукшин уехал в европейскую часть России/СССР, "но скучать по Сибири он не перестал – как по некоему "утраченному раю"..." Парадокс? В рае нет недостатков, а Шукшин, судя по диалогам соавторов, их видит.
* * *
Глава четвёртая "На побывку едет молодой моряк" посвящена первым самостоятельным шагам Шукшина в большой жизни. Работал разнорабочим в Подмосковье, во Владимире, Калуге – люмпен-пролетарий. Чем-то шукшинская биография (да и последующие рассказы) напомнили мне биографию и рассказы современного писателя Павла Селукова, тоже вышедшего/пробившегося в люди/в литературу из "низов" (вот, к примеру, почитайте книгу его рассказов "Добыть Тарковского", наверняка возникнут такие же аллюзии/ассоциации).
Затем Шукшин метнулся в военное училище и то ли был зачислен в него, то ли на поступление вообще не явился (впоследствии излагал разные версии этого "факта", складывая и множа о себе мифы/легенды и их разные вариации – слухами земля полнится). Служил срочную, но не дослужил – списали "на гражданку" по болезни. Так сказать, "сухопутный крымский моряк", но мать всегда была уверена, что сын служил на крейсере, плавал по бурным морям, чуть там не погиб (тоже миф, но не самый крутой в жизни мифотворца). Спустя годы Шукшин сыграет в кино "несколько "морских" ролей".
Из армии Василий опять вернулся в Сростки, но, разумеется, ненадолго. Так сказать, отдохнуть. Об этом периоде его жизни мудрецы повествует в пятой главе "Снова в школу". В родном селе Шукшин преподает русский язык и литературу, потом работает директором школы, выполняя прежде всего административно-хозяйственные функции. Первые творческие опыты – публикации в районной газете (конечно, в русле "руководящей и направляющей"). Первая жена Мария Шумская, которую Шукшин по большому счёту обманул (и в конечном счёте бросил, "сломал жизнь": ей после поступления Шукшина во ВГИК места в его жизни больше не нашлось), никогда ничего плохого о нём не говорила. В жизни у Шукшина будет не одна жена. Авторы даже точно не разобрались, сколько их было, официальных-то, ссылаются на "одних-других": одни источники утверждают так, другие сяк. Как будто общим списком – четыре супруги (помимо просто любовниц). Впрочем, возможно, что официальную регистрацию через загс Шукшин прошёл не с четырьмя, а только с двумя. Авторы излагают две версии, как Шукшин смог жениться в очередной (во второй официальный?) раз, будучи официально уже женатым человеком. Версия первая: "потерял" паспорт, а в новом "штампа" не было (это мы сейчас живём в цифровом обществе и такой номер не прокатил бы). Версия вторая: ему помогли и посоветовали, как сделать "правильно", друзья из милиции.
* * *
Глава шестая "Покорение ВГИКа". Опять же существует не одна версия того, как Шукшин оказался во ВГИКе. Вроде бы поначалу ринулся в Литинститут, но тут "на горизонте" появляется Евтушенко и даёт Шукшину совет двигать во ВГИК, где нет творческого конкурса (а в Литинституте он есть). Это миф. Легендой была и случайная встреча Шукшина с режиссёром Иваном Пырьевым, сподвигшая Василия Макаровича по ВГИК (о встрече с ним Шукшин рассказывал каждый раз по-разному... сам Пырьев об этой встрече, разумеется, ни сном ни духом).
Эти и другие мифы/легенды, появившиеся когда-то с подачи самого Шукшина, авторы беспощадно развенчивают. Особенно активничает в развенчании Михаил Гундарин, приводя, например, такой убойный аргумент: документы Василия Макаровича были сразу поданы во ВГИК на режиссуру, а не куда-то ещё – сохранилось письмо в вуз самого Шукшина, написанное ещё из Сросток (или Сростков). "Василий Макарович был склонен рассказывать о себе и своих делах настоящие легенды", – закрепляет эту мысль фактом Гундарин.
Поступать на кинорежиссуру Шукшин пришёл в своём фирменном прикиде: в гимнастёрке и в сапогах. Существуют и разные варианты воспоминаний того, как абитуриент поступал во ВГИК (он честно признался "приёмщикам", что то ли "Войну и мир" не читал, то ли "Анну Каренину": общее у этих воспоминаний – непрочитанный Толстой... вспомним при этом, что в школе он преподавал детям русский язык и литературу). Комический эпизод с вопросом абитуриенту про сегодняшнее место работы "неистового Виссариона" из разных воспоминаний вырисовывается более или менее одинаковым. Шукшин ответил на него правильно: Белинский нынче нигде не работает, ибо помер!
Михаил Гундарин приводит выдержку из сочинения Шукшина на экзаменах про Маяковского: "Значительную часть своих стихотворений Маяковский помещал в газетах, считая это очень удобным, ничуть не зазорным для маститого поэта", поясняя дальше, что "впоследствии так будет поступать и сам Василий Макарович – широко публиковать свои рассказы в самой что ни на есть периодической печати, причём – нелитературной".
В конечном итоге поступить Шукшину помог Михаил Ромм, взявший будущую звезду под свою опеку и в свою мастерскую.
* * *
Сапоги (вряд ли кирзовые, по гипотезе соавторов, они хромовые), галифе и гимнастёрка были фирменной одеждой Шукшина во время учебы. Обучению во ВГИКе посвящены аж несколько глав книги, в том числе "Сапоги, ну куда от них денешься?" и "Отличник в роли актёра".
Нет смысла пересказывать вузовский период Шукшина, который в жизни любого советского студента наверняка был ярким (а может, и самым ярким). Отмечу лишь один эпизод из студенческих "художеств" Василия Макаровича. Однажды Шукшин со знакомым поляком напились и подрались с милиционером. Поляк уехал на родину, а Шукшина потом пропесочивали на партсобрании (он письменно просил "об оказании ему человеческой помощи"). Шукшин дал слово больше не пить (обманул, конечно). Евгений Попов комментирует это так: "Наобещал коммунистам с три короба – и ладно, зато остался в вузе... Из-за такой ерунды и правда могли человеку судьбу сломать". Каким же было наказание? Или, так сказать, "наказание". Всего-то получил "строгий выговор с предупреждением и занесением в учётную карточку". Невольно задумаешься: интересно, что случилось бы с Шукшиным в наше время, если бы он подрался с милиционером... пардон, с полицейским, если за брошенный в каску полицейского бумажный/пластиковый стаканчик дают не условно, а реальное наказание в виде нескольких лет колонии?
Вообще стоит отметить один момент, на который вольно или невольно делают акцент соавторы. Шукшин неплохо адаптировался к советской действительности, приспособился к ней. "Кем-кем, а утопистом-мечтателем Василий Макарович точно не был, несбыточные идеалы его мало занимали" (Гундарин). На первых курсах ВГИКа был рьяным комсомольским активистом (по крайней мере внешне, напоказ): комсоргом курса, потом членом вузовского комитета комсомола, особенно жёстко выступал против стиляг, требовал исключения Гурченко из ВЛКСМ за подражание Западу. Носил, повторюсь, сапоги, галифе и гимнастёрку. Это была игра на публику и показуха для партийного начальства, не более того (мол, я вышел родом из народа из народа, как говорится, парень свой). Будучи кандидатом в члены КПСС со времён армии, во ВГИКе Шукшин вступил в партию.
Своё постоянное ношение сапог Шукшин объяснял так: дескать, "они ["киты" в его терминологии] копируют Запад, а я вернусь назад в Русь", хотя эту "народную атрибутику" он начал носить не тогда, когда увидел "копирование", а с момента поступления в вуз (играл роль парня от сохи якобы в противовес так называемым "китам"). Михаил Гундарин сравнивает Шукшина с поэтом начала XX века Кузминым, ходившим в косоворотке и сапогах: "Шукшин и Кузмин – что может быть дальше друг от друга! Но сознательный выбор вызывающей одежды их объединил". Вот "и Есенин, появившись в эстетских салонах, щеголял в валенках".
Однажды Шукшин увидел Пастернака на фото, где "поэт работает в своём переделкинском саду" и указал Белле Ахмадулиной: дескать, вот же, твой любимец, тоже в сапогах!. На что получил намёк: мол, "сапоги Пастернака – оправданы ситуацией, а твои – показуха".
Михаил Гундарин так поясняет эту игру будущей звезды экрана и пера/печатной машинки: "Нехитрый эпатаж Василия Макаровича вполне действовал на подверженную сословным предрассудкам московскую тусовку... Василий Макаровчи рассчитал всё абсолютно правильно: бил в цель, становясь антикодом для "культурной элиты". "Я – не вы, я – другой" – вот смысл этого нехитрого послания..." Много позже (после победы фильма "Живёт такой парень" в Венеции) эпатировать публику Шукшин перестал. Он ещё снимется в тужурке в "Калине красной", "а в гостиные стал надевать костюмчик и туфли. Теперь за него говорили не сапоги, а лавры победителя".
"Шукшин стал тем Шукшиным, каким мы его знаем, именно благодаря ВГИКу", – говорит Евгений Попов. "Алмаз гранили жёстко... Шукшин писал матери, что устаёт во ВГИКе – как при корчёвке пней", – вторит соавтору М. Гундарин. Учиться действительно было нелегко: несколько студентов из мастерской Ромма были ещё с первого курса отчислены "за профнепригодность". Но студент одновременно и хвастался в письмах, кого ему удалось увидеть в стенах альма-матер (бешено популярного в то время индийского актёра Раджа Капура), чтобы мать в свою очередь могла похвалиться этим фактом перед односельчанами. Немного в другом контексте Михаил Гундарин отметит, что тону его писем доверять нельзя: "...письма ведь это литература, а жизнь – совсем другое. Мы увидим, что Василий Макарович одно с другим не путал...". Однако, судя по тексту книги, играл Шукшин и там, сям (и в письмах, и в жизни).
Дополнительными бонусами к обучению было знакомство Шукшина с тогдашними звездами, просмотр западных фильмов, которых не видел народ. Кроме того, ещё обучаясь во ВГИКе, Шукшин сыграл первую в качестве актёра роль в кинофильме Марлена Хуциева "Два Федора", но об этом чуть позже.
В 1956 году был реабилитирован отец Василия Макаровича.
Евгений Попов поясняет: "Мать Василия Макаровчиа отреклась от мужа – неизвестно, веря или не веря в его виновность. Но ей было чем оправдаться перед собой и людьми: она сделала это для блага сына и дочери".
А что сам Шукшин?
Цитата из воспоминаний одной из его жён Лидии Чащиной-Александровой: "...Его отца расстреляли. И сын... отрёкся от него... А потом пришла реабилитация, Вася, когда на него находил момент откровения, с горечью мне говорил: "Лидок, ты понимаешь, какой грех я совершил? Я так верил во всё это, а теперь коммунистов ненавижу". И я желторотик, нихрена не понимая, спрашивала: "Как же ты теперь жить будешь?" А он, играя желваками, отвечал "А вот так! Врать буду". И добавлял: "Я им не какой-то недоумок деревенский. Всех их обману!" Только вместо "обману" другое слово употреблял – матерное".
* * *
Отдельная глава посвящена взаимоотношениям Шукшина с его учителем Михаилом Роммом и гениальным сокурсником Андреем Тарковским. Причём, взаимоотношениям не только в период обучения во ВГИКе, но и за его рамками. Так сказать, по жизни. Глава так и называется "Михаил Ильич и Андрей Арсеньевич".
Ромм помогал Шукшину. Но! Есть свидетельство Анатолия Заболоцкого, которому Шукшин, комментируя свой отказ на просьбу Марлена Хуциева написать воспоминания об ушедшем уже Ромме, якобы сказал: "Только я ему ещё и поперечным был... Нет, благодетелем моим он не бывал, я любимцах у него я не хаживал, посмешищем на курсе числился, подыгрывал, прилаживался существовать". Чёрная неблагодарность? Вряд ли. Но со страниц книги не раз встаёт образ Шукшина как двоедушного человека. Была у него и ещё одна затаённая/подспудная обида на учителя-мастера: после выпуска Ромм не помог (не захотел или не получилось) устроиться Шукшину на "Мосфильм" из-за отсутствия у того московской прописки. Однако, по мнению Шукшина, возможность помочь у Ромма была. После смерти Ромма Шукшин отказался взять его мастерскую и довести до выпуска, ибо, по его мнению, мастер должен помогать всем своим выпускникам и после вуза (а не хотелось брать на себя эту ношу?)
Михаил Ромм поддерживал соперничество, вернее, раздувал, как считают соавторы, мнимое (или таки реальное?) соперничество между Шукшиным и Тарковским в педагогических целях (может быть, в результате и этого фактора "оба ученика стали знаменитейшими режиссёрами"?)
Из воспоминаний Юрия Григорьева, приведённых Михаилом Гундариным (сюжет в какой-то мере подчёркивает жажду Шукшина прославиться):
"Запомнился один разговор у нас на кухне. Мы тогда поздравляли шукшинского однокурсника Андрея Тарковского, который только-только вернулся с Венецианского кинофестиваля, где получил "Золотого льва святого Марка" за "Иваново детство". Среди довольно весёлого застолья Шукшин сидел молча, играя желваками скул. И вдруг он говорит:
– Ребята, а ведь я вас всех обойду! И тебя, Андрюха, и тебя, Ренатка, и тебя Юрка.
Андрей опешил, но быстро нашёлся:
– Вась, да зачем тебе нас обходить? Мы тебя любим! Расступимся и пропустим – иди, ради бога!
– Нет, – сказал Шукшин, погрозив кулаком. – Вы сопротивляйтесь! Я не люблю, когда мне зажигают зелёный свет..."
И в период обучения, и после ВГИКа Шукшин с Тарковским общаться общались, но дружбы меж ними не было. И понимание народа у каждого из них было своё. Судя по воспоминаниям, Шукшин не принял "Рублева". Тарковский в плане художественной эстетики – это, по мнению, Гундарина, анти-Шукшин.
Тем не менее "что тот, что другой – наши русские гении", – резюмирует Михаил Гундарин. И конечно же, на похороны Шукшина Тарковский пришёл.
* * *
"Началу вхождения" Шукшина в большой кино– и литературный процесс посвящена десятая глава бесед "двух мудрецов": "Первое кино и первая проза".
В последние годы своей учебы Шукшин – набирающий популярность актёр и начинающий прозаик.
Первую известность Шукшину как актёру дала сыгранная им главная роль в "Двух Федорах": "он в буквальном смысле попался режиссёру навстречу в нужный момент" на Одесской киностудии, куда приехал как практикант. Понятное дело, что одет был в тёмно-синюю гимнастёрку, галифе и в сапоги, чем и привлёк/зацепил Марлена Хуциева.
На съёмках Шукшин, во-первых, завёл двух любовниц, Клаву и Шуру (когда фильм снимали ночью, искали его то у одной, то у другой), во-вторых, постоянно что-то писал в "ученической тетрадке, свёрнутой в трубку" ("кажется, рассказы", вспоминал Хуциев, не придавший этому значения). Эта тетрадка потом многократно будет упоминаться в разных воспоминаниях и, разумеется, в диалогах "двух мудрецов". Однажды "Хуциеву пришлось даже вызволять его из милиции (очередной загул-разгул) и срочно везти в дом кино".
Фильм имел успех у неизбалованной советской публики, хотя бешеным его, судя по кассовым сборам того времени, не назовёшь.
В ходе беседы с Поповым Гундарин вспомнил также фильм из времён Гражданской войны "Золотой эшелон" (я тоже очень хорошо помню этот не раз смотренный в детстве боевик) и ещё несколько фильмов, в том числе "Подвиг разведчика" и "Когда деревья были большими", где снимался Василий Макарович.
По окончании ВГИКа Шукшин пишет... вернее, снимает дипломную работу "Из Лебяжьего сообщают" с двумя "красными сюжетными нитями": партийной и личной жизнью героя. Здесь же "во весь голос" звучит мотив, который в итоге станет для Шукшина "фирменным": противопоставление города и деревни (пусть в какой-то период это противостояние и станет условным). Впрочем, не только снимает, но и пишет тоже: прежде, чем начать снимать как режиссёр, он сам сочиняет сценарий.
Появляются дебютные публикации шукшинской прозы (например, рассказ "Двое в телеге" в "Смене").
"Самый конец пятидесятых был для Василия Шукшина временем "штурма и натиска"..." – словно подводит итог этому периоду Евгений Попов. То ли оговаривается по Фрейду, отсылая аллюзией к известному литературному европейскому направлению, то ли нарочито меняет его наименование. А то, что это аллюзия, сомнений нет – "штурм и натиск" взят в кавычки: во второй половине XVIII века в немецкой литературе получило развитие новое "молодёжное движение" "Буря и натиск"/"Sturm und Drang", связанное, согласно источникам, "с отказом от культа разума, свойственного классицизму эпохи Просвещения, в пользу не стеснённого правилами творчества, предельной эмоциональности и описания крайних проявлений индивидуализма, интерес к которым характерен для предромантизма". Яркими представителями этого направления были Гёте и Шиллер (эх, тут вспомнилось, что было такое время, когда я собрания сочинений этих немецких гениев читал в подлинниках и, главное, понимал написанное).
* * *
Окончание ВГИКа было ознаменовано долгой дорогой... нет, не в дюнах, а к московской прописке. Ехать по распределению, например, в Свердловскую киностудию, Шукшин категорически не хотел. Он жаждал славы и считал, что в Свердловске, в провинциальной киностудии, пропадёт, о чём, просясь на работу в "Мосфильм", сообщал в письме его директору Владимиру Сурину. Сурин – бывший милицейский генерал – пытался взять талантливого выпускника к себе, но не получилось: Минкульт СССР отказал и ему, опять же ссылаясь на отсутствие у Шукшина прописки.
Из письма Василия Макаровича сестре: "Я её, славу, упорно добиваюсь. Я добьюсь её, если не умру раньше". А вот его верлибр "О ремесле", позже найденный исследователями в архивах:
Музы!.. Делайте, что хотите.
Душу надо? Могу продать
Славу встречу!
Научите
Словом, как дротиком, попадать.
|
Из Москвы Шукшин не уехал. Как-то худо-бедно кантовался в столице, а потом дела стали налаживаться. Сложилось взаимодействие с "Октябрем" (который возглавлял влиятельный партийный писатель главред Всеволод Кочетов) и с его сотрудницей Ольгой Румянцевой, которая когда-то работала секретарём Ленина. Она свела его с литературной публикой, пригласила в своё литобъединение. Со слов Шукшина, Румянцева стала его "второй мамой". В "Октябре" публикуются шукшинские рассказы: "Правда", "Светлые души", "Степкина любовь" (пока это не большая литература). Румянцева помогла и с пропиской: прописала Шукшина у себя в квартире. Помогали также Всеволод Кочетов и Николай Сизов (который тогда был начальником УВД Москвы). После получения прописки Шукшин уже приобрёл возможность работать на московской киностудии и вступить ЖСК, чтобы на личные деньги обрести ("построить") собственную квартиру в Свиблово.
...Много позже Шукшин стал печататься в "Новом мире" (как считали некоторые, перебежал "в стан врага", "дезертировал", ибо "Октябрь" и "Новый мир" были, если можно так сказать, противниками: одни – "консерваторы", другие – "прогрессисты", или, в нынешней более распространённой терминологии, либералы). По мнению Михаила Гундарина, "Шукшин был не то, что выше, а как бы сбоку политических страстей. У него было своё предназначение".
* * *
Первый значительный успех Шукшина как кинорежиссёра – это фильм "Живёт такой парень". Этому фильму (и конечно, не только ему) посвящена целая (двенадцатая) глава книги "Василий Макарович".
Первый сборник "Сельские жители" (1963 год), где есть рассказ "Гринька Малюгин", – "своего рода этюд к фильму "Живёт такой парень"..." (в основе кинокартины лежат также рассказы "Коленчатые валы", "Классный водитель", "Внутреннее содержание"). На сборник было много откликов в толстых журналах. Это условный соцреалистический этап шукшинского творчества. Одновременно начинаются публикации Шукшина в "Новом мире", о чём уже говорилось, – сюрприз В. Кочетову.
"Живёт такой парень" (фильм киностудии Горького, где Шукшина "приютил" Сергей Герасимов) снимался на Алтае. "Такого парня" по имени Пашка Колокольников/"Пирамидон" сыграл Леонид Куравлёв (поскольку успех фильма был пусть не бешеный, но значительный, то и Куравлев становится советской кинозвездой).
Вот история появления Шукшина в Сростках, рассказанная писателем Артуром Макаровым – поначалу Шукшин ехал на "газике", но потом пересел в "Волгу": "...Я ребята, сяду в машину пошикарней, а? Для мамашиного удовольствия и соседям поглядеть. По-нашему, по-деревенскому – надо..." Что называется, выпендрился/понтанулся.
Фильм получил приз в Венеции "в неформальном конкурсе для детей и юношества". Поскольку Андрей Тарковский взял большого "льва", а Шукшин – "львёнка", то у Василия Макаровича возникает то ли обида, то ли зависть. В любом случае недовольство этим фактом – точно.
Шукшина принимают в Союз кинематографистов.
Впереди уже маячит та самая общесоюзная слава, к которой он рвётся.
* * *
Тринадцатая глава "Новые дома и новые вершины" – шукшинская послеВГИКовская жизнь. "Ученичество закончено". Эпоха сапог тоже закончена: венецианский лауреат вырос из них (авторы несколько раз в разных вариациях повторяют эту мысль в книге).
Появляется хрущёвка-малогабаритка в Свиблово – теперь есть, где жить.
Развивается завязавшийся роман Шукшина с Викторией, дочерью Анатолия Софронова (героем соцтруда, лауреатом двух сталинских премий, кавалером трёх орденов Ленина, депутатом, секретарём Союза писателей). Эту связь многие "воспринимали как часть продуманной стратегии... "Путь наверх"..." Виктория становится его женой (официальной или нет – бог весть, авторы тут сами сомневаются). Осенью 1964 года Шукшин везёт её на Алтай показать маме. Шукшин уже "привык одновременно жить и в условном "городе", и в условной "деревне"...". Из воспоминаний Виктории Софроновой: "...Василий Макарович перелетал из одного мира в другой!". Михаил Гундарин: "Очень важное замечание про шукшинское двоемирие... Его спутники – а особенно спутницы – к такому были неспособны. Может быть, за исключением Лидии Федосеевой".
Потом начинается двойная жизнь то с Лидией Федосеевой, то с Викторией Софроновой.
В творческом плане Шукшин полностью переходит в "Новый мир" (от "консерваторов" к "прогрессорам"), где печатаются два цикла его рассказов: "Они с Катуни" (1963) и "Рассказы" (1964). В 1967 году наступает новый этап взаимоотношений с "Новым миром". Рассказ "Степка" – можно сказать, первый о легендарных шукшинских "чудиках".
Переломные 1964 – 65 годы. Роман "Любавины", отвергнутый всеми, опубликован в "Сибирских огнях" (роман-размышление о сибирской деревне и сибирском характере).
К столичной аудитории Шукшин относился хоть и "с подозрением", но "страстно тянулся".
* * *
Несмотря на слово не пить, данное "коммунистам" ещё во ВГИКе после драки с милиционером, Шукшин пьёт горькую. Обещание, как было сказано, Шукшин не сдержал (помните его слова про "врать"?) Конец 1965 и начало 1966 года Шукшин проводит в психиатрической клинике в Хамовниках для избавления от алкогольной зависимости. Злоупотреблял он многим и разным: один раз пошёл гулять с коляской с ребёнком, напился, забыл коляску и через несколько часов вернулся домой, где только про неё и вспомнил. Как можно судить со слов Гундарина на презентации книги в Доме Ростовых, в своих текстах Шукшин разделяет то, что пьют его герои: наши люди – наш алкоголь, чужаки – всякое модное иностранное зелье. По мнению же Попова, в своём личное "питии" Шукшин никаких различий на "своё-чужое" не делал.
В четырнадцатой главе "Точка зрения и точка опоры" авторы акцентируют внимание на первой заявке Шукшина на съёмку фильма о Разине (1966 год). Из заявки: Разин – натура сложная, противоречивая, необузданная, размашистая; "человек осторожный, хитрый, умный дипломат, крайне любознательный и предприимчивый". Михаил Гундарин прямо связывает эту характеристику, данную Шукшиным казнённому российскому бунтарю, с самим героем его с Поповым книги: "О многом, о многом в русском характере по Шукшину говорят эти строки – а пожалуй что и о натуре самого Василия Макаровчиа тоже. "Осторожный", "хитрый", "дипломат", "предприимчивый"! Может, с каноническим образом "Калины красной" такое и не вяжется, но с реальным Шукшиным, каким его знали друзья и коллеги, – вполне!"
Попутно снимается кинофильм "Ваш сын и брат", в котором Шукшин выступил и как автор сценария, и как режиссёр. Соавторы замечают, что рассказы "Степка", "Змеиный яд" и "Игнаха приехал", на основании которых написан сценарий – это творческий шаг вперёд, а вот фильм "Ваш сын и брат" – шаг назад. Михаил Гундарин: "Во времена "Живёт такой парень" кинематографист Шукшин был сильнее писателя Шукшина. С этим фильмом ситуация поменялась: теперь кино Шукшина будет стараться догнать его прозу. Догонит, пожалуй, в "Печках-лавочках" и "Калине красной". Хотя и тут неоднозначно. Может, и не догонит..."
Тут Гундарин в подтверждение своей мысли ссылается на стороннее мнение (так сказать, мнение независимого эксперта): "После выхода фильма кинокритик Михаил Блейман писал про "упрощение замысла писателя В. Шукшина режиссёром В. Шукшиным". Блейман, кстати, и зарубил сценарий Шукшина "Точка зрения"..." ("Точка зрения" – это "повесть-сказка, условная на грани абсурдизма или комедии масок вещь", – поясняет читателям, которые не в курсе, Евгений Попов).
По-настоящему семья у Шукшина складывается с Лидией Федосеевой. Потом муж начнет снимать жену в своих кинофильмах, "где только мог".
* * *
В главе "В преддверии главных дел" авторы в очередной раз сообщают нам о переломном шукшинском годе. На этот раз такой переломный – 1967-й. Жизнь у Шукшина складывалась так бурно, что по сути да, можно согласиться: что ни год, то переломный.
Это начало последнего этапа жизни.
Шукшин едет на Алтай как большой человек: в командировку от "Правды", главной газеты страны. Выступает в Бийской воспитательно-трудовой колонии для несовершеннолетних. Снимается в местной телестудии: "в скромном документальном фильме маленькой, глубоко провинциальной студии (даже не краевого уровня)... Шукшин хоть и не задаётся, но отнюдь не против такого звёздного статуса" (М. Гундарин).
Во время командировки он теряет 50 рублей командировочных (по тем времена большие деньги), о чём потом с юмором рассказывает "городу и миру".
Статья в "Правде", кстати, так и не вышла.
В 1967 году Шукшин побывал в Югославии и на Кубе (а в 1966 году ещё и в Польше).
Сценарий по Разину и съёмку фильма пока не одобрили (претензия та же, что и прежде – в сценарии много жестокостей и даже зверств).
В главе авторы продолжают рассуждать о двух фигурах в российской культуре (Шукшин и Тарковский) и сравнивать их творчество и жизненный путь. Вывод "мудрецов": Шукшин и Тарковский по-разному представляли народную жизнь. Отчасти авторы повторяются, но, как известно, повторенье – мать ученья. Как же правы насчёт повторенья и ученья были древние римляне, в частности Овидий (пусть даже у латинской поговорки и было малоприятное продолжение)!
"И это вечная тема для дискуссии ‘Тарковский и Шукшин’: кто из них не то чтобы милее, а как-то безопаснее для властей? "Социально близкий" (якобы) Шукшин или "эстет-интеллектуал" Тарковский? Тарковский по крайней мере, мог помочь в контактах с Западом – стать фигурой напоказ. Шукшин был для широкой публики понятнее – и потому потенциально вреднее. Да и темы у него какие-то подозрительные, с "актуальной повесткой"... Власть бунтовать!.. Так или иначе факт остаётся фактом: "Рублев" вышел, "Разин" застрял...", – рефлексирует Евгений Попов (на мой взгляд, вредность Шукшина для власти действительности совершенно не соответствует: на фоне других представителей богемы Шукшин был властью обласкан).
"...На студийном обсуждении Василий Макарович сценарий Тарковского упомянул неодобрительно – мол, народная жизнь там только фон, а для него ровно наоборот, – вторит товарищу Михаил Гундарин: – ..."Рублёв" Шукшину не нравился. Но слава Тарковского – очень даже нравилась...".
Вроде как по этому вопросу согласие в товарищах-дискуссантах есть!
Как актёр Шукшин снимается в фильме Аскольдова "Комиссар", положенном, как тогда говорили, "на полку", то есть в кинопрокат не вышедшем. В 1967 – 68 годах сыграл также в "Журналисте" Сергея Герасимова, в "Трёх днях Виктора Чернышова" Марка Осепьяна (на полку), в "Мужском разговоре" Игоря Шатрова.
Как режиссёр снимает кинокартину "Странные люди" на основе своих же рассказов "Братка", "Роковой выстрел", "Думы". В этом фильме впервые прозвучало слово "чудик", ставшее, как уже было упомянуто, вечным "штампом-проклятием" при обсуждении шукшинских рассказов.
В этот же период у писателя появляются рассказы "нового типа": "Раскас", "Как помирал старик", "Вянет, пропадает", "Горе" и другие. Шукшиноведы так структурировали его малую, вернее, короткую прозу: рассказ-судьба, рассказ-характер, рассказ-исповедь (такие рассказы будут появляться "с потрясающей регулярностью"). Самый мелкий – это рассказ-анекдот, хотя "великая русская смеховая культура" для самого Шукшина была одним из открытий.
...Шукшин много читает, в том числе и диссидентскую литературу.
* * *
В последний период жизни у Шукшина решены все бытовые вопросы с доступом ко всему дефицитному: от еды до книг и фильмов. Тогда же Шукшиным созданы вершинные его рассказы, пьесы, сценарии, написан роман "Я пришёл дать вам волю".
В 1968 году вышли сборники его рассказов "Там вдали"; в 1970 – "Земляки", в 1973 – "Характеры" (последнюю книгу Попов считает у Шукшина лучшей). Публикуется он и в толстых журналах, и в газетах. Василий Макорович, конечно, не Иисус Христос, но вполне суперзвезда (советская).
Шукшин пишет и пишет. Его последняя ("настоящая", по выражению Попова) жена Лидия Федосеева вспоминала, насколько глубоко он был погружён в творчество. Она мыла пол, попросила мужа поднять ноги, чтобы промыть под ними. А по прошествии времени увидела, что он так и сидит за работой с поднятыми ногами.
"В последние годы шло возрастание условности шукшинской прозы, увеличение в ней элементов иносказательности и повышение роли литературных аллюзий. Всё это далеко и безвозвратно уводит Шукшина от прежней установки на "правдоподобие", "реализм", "соответствие жизненным реалиям", – говорит Евгений Попов: – Поздний Шукшин потому и велик, что возможность интерпретаций его вещей – практически неисчерпаема..."
В этот период шукшинские чудики встают "во весь рост", поэтому говорить начинают "во весь голос". Шукшиноведы составили перечень чудиков писателя: чудик-несостоявшийся ученый; чудик-мудрец-философ, чудик-художник, чудик-великий актёр, чудик-музыкант, чудик-враль.
В 1969 году вышла программная статья Шукшина "Нравственность есть правда", где имеются такие слова: "Герой нашего времени – это всегда "дурачок", в котором выразительным образом живет его время, правда этого времени".
В поздних вещах Шукшин как будто спорил с самим собой ранним, в том числе относительно своих героев. "Всё чаще в строку просится ирония, подчас горькая и весьма ядовитая" (Гундарин).
Рассказ "Чужие" уже постмодернистский, виртуозная авторская игра (Гундарин). В рассказе "Забуксовал" совхозный механизатор рассуждает о том, кого несёт Русь-тройка – Чичикова, прохиндея, шулера. Рассказ "Срезал", в котором местный умник, пускаясь в социальную демагогию и манипулируя, "срезает" приехавшего городского кандидата наук – это, по мнению Гундарина, вообще гениальная вещь. У Попова самый любимый рассказ – "Сураз", главный герой которого Спирька считает, что все его неудачи из-за незаконорожденности (он стреляется из-за того, что его побил муж женщины, которую Спирька пытался соблазнить). По мнению Попова, это вершина творчества Шукшина.
В общем, Шукшин публикуется активно. Об этом глава – и всё равно Шукшин почему-то, по его собственному мнению, "Лауреат, да не тот" (так глава и называется). Комплекс недооценённости?
* * *
Василий Макарович не оставляет попыток получить разрешение на съёмку фильма о Разине. С этих строк по сути и начинается семнадцатая глава биографии с названием "Разин и другие". Рождается роман "Я пришёл дать вам волю". В печать он проходил тоже не гладко, в текст было внесено множество правок (а у кого тогда было гладко и без поправок!). Роман увидел в свет только после смерти автора.. По мнению Попова, в отличие от шукшинских рассказов, "такую же книгу мог бы написать и кто-нибудь ещё из грамотных и честных советских "творцов слова"..."
Однако с фильмом у Шукшина ничего не получилось, несмотря на итоговое *спойлер!) одобрение съёмки: готовый текст после смерти автора опубликовать можно, а вот кинофильм почивший в бозе не снимет. Шукшин собирал материал и писал сценарий. Поначалу студию смутил большой бюджет в размере 10 млн. рублей, что было сравнимо с бюджетом масштабной "Войны и мира" Бондарчука. Плюс, как было сказано, напрягали/отталкивали многочисленные и натуралистичные сцены насилия.
Пока шла борьба за "Разина", Шукшин снимает "Печки-лавочки" (история путешествия деревенской пары на юг с противопоставлением "плохого" города "хорошей" деревне) и "Калину Красную" (самый знаменитый шукшинский фильм).
"Печки-лавочки" снимались в Алтайском крае, но не в Сростках. Почему? Ларчик открывался просто. Объясняет Евгений Попов: "...В свою деревню режиссёр съёмочную группу везти категорически отказывался: "Не хочу мозолить глаза землячкам. Пересуды. Корысть людская". Снимали в недалёком селе Шульгин Лог, но массовку привозили из Сросток, так что разговоров избежать не удавалось. Например, о том, какой Шукшин богатый – вон сколько у него техники, и людей сколько приехало...".
Восприятие односельчан тоже было не очень: "Ну что Шукшин, Описал, какие мы дурачки – теперь весь мир потешается": "Люди искренне расстраивались – ну не хотели они "противопоставляться" городским! Хотели в полном соответствии с советской пропагандой "сливаться" с городом. В общем, в отношениях с земляками идиллии не было точно. Тут, помимо социальных мотивов, есть что-то глубинное. Шукшин-художник и Шукшин-человек – не одно и то же. Как человек – он любил свою малую родину, её людей. Как художник – был недоволен непониманием аудитории... как поётся в одной песне, "можно быть рядом, но не ближе, чем кожа". А "кожа" у Шукшина была уже другого состава, чем у деревенских".
После этого Шукшин делает новый заход/оборот/приступ к теме казацкого бунтаря. Ура! Разрешение на Разина, наконец, получено.
Кроме кино и прозы Шукшин пытается найти себя и в театре. Пишет сатирическую повесть "Энергичные люди", которая была поставлена в БДТ. Получилось смешно, особенно ставшая классической сцена, как герой с похмелья с помощью полотенца (руки не держат) пытается выпить стакан водки. Незаконченная вещь "А поутру они проснулись" – тоже по сути из "театрального" репертуара, ибо диалоги там преобладают над авторским словом.
* * *
Глава "Калина вызрела". Последний снятый Шукшиным кинофильм по повести с таким же названием называется "Калина красная". Первая и единственная для Шукшина цветная кинокартина снималась на Мосфильме. Авторы подробно описывают/проговаривают то, как проходили съёмки, и сравнивают фильм с повестью. Их общее мнение: фильм сильнее повести, это пик шукшинского творчества, где в наглядных символах показано русское самосознание.
Роль Куделихи в "Калине красной" исполнила местная жительница Офимья Ефимовна Быстрова, которой не сообщили, что это художественное кино. Её рассказ о жизни снимали скрытой камерой (как будто журналистка брала у неё интервью). Последующий монтаж и досъёмки – и вот результат! А когда "Калину красную" показали потом в деревне, Офимья Ефимовна уверовала, что к ней действительно приходил сын. Когда Шукшин умер, она надела траур. Однажды зимой замёрзла в избе – это через несколько дней заметили случайно (из трубы не шёл дым).
В разговорном жанре авторы преподносят и ряд других интересных моментов съемки: например, таран грузовиком "Волги" в финале фильма – этот эпизод в реальности чуть не обернулся трагедией, но (спойлер!) обошлось.
Разумеется, фильм имел феноменальный успех. Его ругали со всех сторон и хвалили со всех сторон. Абсолютный лидер советского кинопроката. Кассовый успех. Фестивальная награда в Баку. Всенародная любовь. Фразочки, ушедшие в массы. Фильм оценил и пророк из отечества чужого – один из самых выдающихся режиссёров европейского кино Вернер Фассбиндер включил его в десятку любимых фильмов.
Эту главу я читал с особым интересом, с каким читались и те другие части книги, где говорилось о шукшинских произведениях, которые когда-то прежде были мной читаны иди смотрены.
* * *
Глава "Василий Макарович и братья-писатели" посвящена, в основном, тому, как контактировал с Шукшиным один из соавторов книги Евгений Попов (хотя не только). Однажды Попов послал Шукшину свои рассказы (журнал "Байкал" готов был опубликовать их, если к ним появится предисловие "кого-то известного" и "московского") и совершенно неожиданно получил ответ. Предисловие Шукшина, как и рассказы, не было тогда опубликовано, но вместе с двумя рассказами вышло в "Новом мире" через 2 года после смерти Василия Макаровича (было много ехидных вопросов: как покойник умудрился написать предисловие?). Благодаря предисловию, Попов однажды утром проснулся знаменитым ("а поутру они проснулись"). Он этого никогда не забывал и всегда подчеркивал в знак глубокой признательности/благодарности Василию Макаровичу.
Кстати, присланное в то время предисловие стало поводом для встречи Попова с Шушиным. Великий мастер учил молодого, как надо взаимодействовать с журналами: "Рассказы нужно самому в редакцию носить, это унижение входит в писательскую профессию. Я вот позавчера к этому самому Сашеньке в гостиницу ходил, как проститутка. На подборку его уговаривал".
Высоцкий боготворил Шукшина, а Шукшин Высоцкого нет. Посмотрев однажды спектакль Любимова, Шукшин назвал Высоцкого "Гамлетом с Плющихи". Может, зависть к чужой славе?
Упомянуты в главе Михаил Шолохов, рекомендовавший Шукшину прекратить сидеть в трёх санях и пересесть в какие-то одни (дескать, быстрей поедешь) и Леонид Леонов, рекомендовавший бросить кино и посвятить себя целиком писательскому труду; Астафьев, Трифонов, Искандер, Распутин, Домбровский – все отдавали должное таланту Шукшина. "Индифферентно" относился к нему только друг Попова Василий Аксёнов (Гундарин даже назвал Аксёнова антагонистом Шукшина).
* * *
Глава "Апофеоз". Плодотворный 1974 год. "Калина красная". Вал публикаций. Пьеса в Большом драматическом театре. Успех фильма Бондарчука "Они сражались за Родину", где Шукшин опять выступил в качестве актёра.
В Сибирских огнях опубликованы "Внезапные рассказы" – "близкие родственники сценки, фирменного жанра раннего Чехова" – о людях, которые пробились и превратились в малоприятных типов, лишённых человеческих черт, обмещанились. Рассказ Кляуза" – "острая конкретная и вместе с тем философская сатира" (Гундарин).
Шукшин невероятно много потреблял кофе и курил крепкие сигареты.
Смерть Шукшина. Версии об его убийстве – Георгий Бурков был в этом уверен. Лидия Федосеева-Шукшина, Бондарчук, Белов дули в ту же дуду. Официальная причина – сердечная недостаточность. Новодевичье кладбище благодаря... главному гэбисту страны Андропову.
"Разина", повторюсь, гений земли Русской снять не успел.
"Послесловие" книги заканчивается словами: "Дал же Бог России такую личность, как Василий Макарович. Слава тебе Господи!" Полагаю, двойного пафоса соавторы добавили для драматургии, которой в книге и так достаточно (заметьте: я не написал, что её переизбыток). Но Шукшин того заслуживает. Аминь!
* * *
P.s. С одним из соавторов книги "Василий Макарович" (Михаилом Гундариным), я знаком много лет – он был моим однокурсником и даже одногруппником по факультету журналистики МГУ. Со вторым (моим земляком Евгением Поповым, родившимся, как и я, в Красноярке) прежде был знаком опосредованно – ещё во второй половине 1980-х, обучаясь на филологическом факультете (который я не закончил), довелось послушать лекцию о его творчестве, а года два или три назад познакомился лично. И вот когда приступил к написанию этого текста, неожиданно узнал, что родились мы с Евгением Анатольевичем в один и тот же январский день с разницей в 20 лет.
Сам бог велел по поводу книги Попова и Гундарина отписаться, что я и сделал (в этом месте можно улыбнуться).
© Владимир Буев, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Борис Бюргер. Айфон. Петербургская повесть. [...А где-то через полгода по Юго-Западу поползли очень странные слухи: якобы некий плюгавенький клерк (ростом, правда, в три метра) отбирает у...] Вахтанг Чантурия. Двери открываются. Рассказ. [Поезд дальше не пойдёт, ибо мир кишит змеями в самых разных обличиях их...] Лев Ревуцкий. Ещё раз о женской любви и коварстве, или почти реальная история Дульсинеи из Тобосо. Рассказ. [...история их любви, как и история Ромео и Джульетты, Орфея и Эвридики, Тристана и Изольды, навсегда войдёт в историю.] Ингвар Коротков. Соевая конфета в красивом фантике (О премии "Слово"). Статья. [Давайте посмотрим, кого же выбрали нам эксперты – мэтры поэтического слова – во втором сезоне "Слова". И какие поэты олицетворяют для нас, читателей,...] Наталья Перстнёва. Медленный город. [Будет дождь, будет ливень с июньской грозой, /
Хлынут реки, исчезнут дороги. /
Мы пойдём по реке, мы вернёмся домой /
По воде, как последние...] Георгий Чернобровкин. Горсть времени. [О, если б только знать, как дышится легко, /
когда вслед немоте встаёт за солнцем слово /
и льётся облаков парное молоко /
над родиной, и свет,...] Елизавета Григ. Счастье улицы Эйнштейна. Рассказ. [Есть такие двери, что остаются под замком всю жизнь. Одну я неожиданно открыла, решив перейти улицу, и застряла на дороге...] Яков Каунатор. Реинкарнация (Борис Рыжий). Эссе. [О жизни, времени и творчестве Бориса Рыжего - эссе из цикла "Пророков нет в отечестве своём...".] Борис Кутенков. Об одном стихотворении Александра Куликова. Статья. [Нехитрое и даже традиционное по форме, оно даёт повод для рефлексии на разные темы: и об интертексте – давно волнующей нас проблеме реминисцентного...] Владимир Буев. "Я им не какой-то недоумок деревенский. Всех их обману!". Рецензия на книгу Евгения Попова и Михаила Гундарина "Василий Макарович". [Сам бог велел по поводу книги Попова и Гундарина отписаться, что я и сделал (в этом месте можно улыбнуться).] Евгения Ушенина. Святому Франциску. [я говорю: /
в этой земной глуши не стой у меня за спиной /
давай лицом к лицу когда не просят за себя /
а перечисляют всех даже тех кто не...] Анна Стрельникова. Пурпур ночной. [внутри поэта подклад из кренделей /
с присыпкой из стекла перебитого: /
одна строка насильно милует /
другая вышивает на погребах кресты] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
