Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Обратная связь

   
П
О
И
С
К

Словесность


4. Прощание с собой

Мы приземлились на небольшой площадке на окраине фабричного поселка Фабрик-дес-Тодес-46, в котором жил руководящий состав. Настал тот счастливый момент, когда двигатель заглох и мы смогли, наконец, обменяться приветствиями.

-- Ты совсем не изменился, -- сказала Лина, еще раз обнимая меня и целуя в щеку.

Я ощутил в себе учащенное сердцебиение. Черт побери, я все так же остро реагирую на ее присутствие, только теперь "опасная зона" сократилась до минимума. На расстоянии вытянутой руки от Лины я еще, кажется, могу быть спокоен.

-- Все так же строен и подтянут, не в пример другим, -- отметил располневший за это время Игор.

-- Страшно рад вас видеть! -- я улыбнулся им сразу обоим.

Они стояли передо мной, счастливая семейная пара. И я был с ними. С "ними"... Не с Игором и не с Линой, а именно с "ними". В моей голове никак не укладывалось то, что они единое целое и я не могу претендовать на каждого из них в отдельности. И все же, как это случилось? Каким образом они оказались вместе? Если бы мне кто-то сказал, я бы не поверил, но теперь я вижу это собственными глазами. Скверно то, что мне неудобно спросить их сразу. Надо ждать случая...

-- Мы отвезем тебя в твой барак, -- сказал Игор.

-- Куда? -- удивился я.

-- Не волнуйтесь, герр офицер, мы не поселим вас в курятнике, -- рассмеялась Лина. -- Это только так называется, а на самом деле -- апартаменты "люкс".

Мы зашли в ветхий деревянный сарай -- там в свете единственной, но яркой электрической лампы горделиво поблескивал металлом новый, как с иголочки, черный мотоцикл с коляской.

-- Карета подана, минхерц, -- указала мне Лина на коляску.

-- Классная машина! -- похвалил я, запихивая нижнюю часть тела в узкий железный кокон.

-- Нравится? -- прищурился Игор. -- Тогда бери! Она твоя.

-- Серьезно?

Я несколько удивился. Тот Игор, которого я знал, никогда не шутил такими вещами.

-- Серьезней не бывает, -- по-доброму усмехнулся он с высоты переднего сидения.

-- Слушай больше! -- расхохоталась Лина, пристраиваясь к нему сзади. -- Эту штуку Директор выдал напрокат важному инспектору Вальту Стипу.

Игор завел и резко рванул с места. "Все же странно, -- подумалось мне. -- Вроде те же самые люди, но уже не те... Или они запомнились мне не такими, как были на самом деле?" Я вновь стал сверяться со своими воспоминаниями.

На следующий день после роковой медкомиссии начались экзамены. Официально еще никто не был забракован, поэтому было велено явиться всем. У многих из тех, кто поник духом после медосмотра, затеплилась надежда. Тем не менее, в нарушение традиционной практики оценки по каждому экзамену не объявляли, обещав подвести итоги в конце, и это настораживало. Ходили слухи, что идет нечестная игра. Наконец, когда объявили итоговые результаты, худшие прогнозы пессимистов подтвердились: показатели "здоровяков" были явно завышены, а все те, в организме которых комиссия нашла изъяны, получили хоть по одному предмету "неуды", что означало верную смерть. Из сорока человек путевки в вечную жизнь удостоились только двенадцать, среди которых было всего двое или трое с особыми способностями (Игор попал в это число, а Аллина -- нет).

Когда мне вручили на торжественном собрании аттестат, я не сдержался и на глазах у всех расплакался, как ребенок. Послышались подбадривающие аплодисменты из президиума: комиссия решила, что я плачу от счастья, а я рыдал от обиды. Сколько лет я мучался и страдал, выискивая в себе особые таланты и способности, и заранее прощался с жизнью, не находя их, сколько ночей я не спал, страшась неминуемой, казалось, смерти, и сколько дней было отравлено ядом зависти к моим талантливым соученикам -- и теперь оказалось, что все переживания были напрасны, что можно было ни о чем не тревожась наслаждаться жизнью и существовать легко и непринужденно! В этом заключается, думал я, высшая несправедливость, сопоставимая лишь с несправедливостью, допущенной по отношению к отличникам, не прошедшим комиссию по здоровью. Но тут же до меня дошло, что в моем положении грех жаловаться: в отличие от обманутых отличников, я получал билет в вечность, и это успокаивало.

Начались месячные каникулы, после которых всем предписывалось собраться в Интернате для распределения: тех, кто получил аттестат, ожидало посвящение в вечные, а неполучивших -- отправка на фабрики смерти. Большая часть и тех, и других разъехалась по домам. Мы с Игором остались по принципиальным соображениям. Ни ему, ни мне не хотелось попадать под опеку чужих по духу людей, воображающих, что у них есть право на тебя как на своего биологического отпрыска. Лина тоже осталась, но по другой причине: она, по ее словам, не выносила утешений, а потому наотрез отказывалась встречаться с родственниками.

Однажды Игор и я случайно встретились с ней в открытом летнем бассейне. Сначала мы купались и загорали, а потом, когда кожа начала краснеть, перебрались в тень огромной липы, на траву. Мы беззаботно болтали о пустяках, непринужденно забыв о том, что этот замечательный день в начале лета, когда солнце не палит, а мягко ласкает своими золотистыми лучами, стройными рядами пробирающимися сквозь густую светло-зеленую крону, будет длиться не вечно, и на смену ему придут другие дни, не такие счастливые и напоенные светом, черные дни расставания, для кого-то -- с друзьями, а для кого-то -- с самим собой.

Лина, задорно смеясь, рассказывала о каких-то забавных рисунках, которые она видела в журнале мод, и мы покатывались со смеху вместе с ней. В какой-то момент, когда над одной историей мы уже отсмеялись, а другую еще не начали, настала короткая пауза. Неожиданно Лина моментально помрачнела, нервно выдернула из земли попавшуюся под руку соломину, повертела в руках, выбросила и сказала:

-- Не переношу жалости к себе!

Мы с Игором сразу поняли, что она имеет в виду, но не знали, как ответить.

-- Этот идиот прислал мне в подарок большого плюшевого медведя, -- сообщила она, помолчав.

-- Какой идиот? -- спросил я.

-- Мой столетний дядюшка, -- серьезно сказала она. -- Ненавижу родственников!

-- Подари этого медведя мне, -- предложил Игор.

-- Мальчики, это идея! -- обрадовалась Лина. -- У меня куча вещей, с которыми не знаю, что делать. Я устрою прощальную вечеринку с раздачей подарков. Нет, не подарков... Пусть каждый берет все, что хочет. На память обо мне.

-- Великолепная идея, -- сказал я.

-- Замечательная, -- подтвердил Игор.

-- Вы поможете организовать все это?

-- Да, конечно, -- сразу согласились мы.

Вечером мы разослали всем знакомым пригласительные открытки, в которых объявляли о том, что через два дня Аллина "щедро раздает свои сокровища всем желающим". Наряду с соучениками мы пригласили преподавателей и даже директора, без особой, впрочем, надежды, что он придет.

Через два дня комната Лины утопала в цветах. Пришло человек пятьдесят, и каждый принес по букету. Ваз, конечно же, не хватило, и мы ставили роскошные белые, алые и бордовые розы в красное ведро, украденное с пожарного щита во дворе. Крошечная комната могла вместить от силы человек десять, поэтому гости толпились в просторном длинном коридоре, а в саму комнату заходили только для того, чтобы взглянуть на разложенные на письменном столе и кровати линины "сокровища" -- в основном куклы, платья, кофточки, туфли, сапожки, бижутерию и косметику. В углу стояла ширма, за которой девушки меряли одежду. Гости присматривались к вещам, чтобы в конце вечеринки взять на память что-то подходящее. Лина, Игор и я разносили напитки и бутерброды.

Через час после начала вечеринки явился сам Директор с букетиком ландышей, белые колокольчики которых очень трогательно смотрелись на фоне его черной униформы. Когда я поднес ему бокал со швепсом (спиртное на территории Интерната было запрещено), все почтительно затихли, ожидая тост. Директор произнес маленькую речь, в которой назвал Аллину лучшей ученицей Интерната и лучшей "Бруунгильдой", которую он когда-либо слышал, а в конце предложил выпить "за здоровье именинницы". Возникла неловкая пауза, из дальнего конца коридора послышались смешки, но Лина первая пришла Директору на помощь, поблагодарив его за теплые слова. Кажется, он так ничего и не заметил и остался в полной уверенности, что его пригласили на день рождения.

Директор вскоре извинился и сообщил, что его ждут неотложные дела. Лина пошла его провожать, а когда вернулась, взглядом показала мне, чтобы я следовал за ней. Она привела меня на кухню и попросила помочь приготовить кофе.

Оставшись с Аллиной наедине на близком расстоянии, я внезапно почувствовал острое влечение к ней. В открытом синем платье с редкими мелкими блестками, повторяющем все изгибы ее стройной фигуры, она казалась мне сказочной феей, и мне нестерпимо хотелось прикоснуться к ее волшебству. Она поставила на стол кофемолку, засыпала в нее терпко-душистые коричневые зерна, накрыла их прозрачной крышкой и сильно оперлась на нее обеими руками, привстав на цыпочки. Раздалось громкое жужжание, и Лина мелко завибрировала, будто собиралась взлететь... Ремешки на носках ее босоножек сморщились, а шпильки слегка оторвались от пола.

-- Что ты смеешься? -- закричала она, заметив, что я с улыбкой любуюсь ей.

-- Ничего... просто так, -- ответил я.

-- Ты уже что-нибудь выбрал себе?

Я утвердительно кивнул в ответ.

-- Что?

-- Я выбрал тебя, -- сказал я.

Лина помотала головой.

-- Я выбрал тебя! -- закричал я, решив, что она не расслышала.

Она опять отрицательно помотала головой.

-- Почему?

-- Потому что меня скоро не будет! -- закричала она.

Я почувствовал, что в груди у меня что-то оборвалось. Не в силах сдержать свой порыв, я обхватил ее за талию, притянул к себе и поцеловал в губы. Она вырвалась и оттолкнула меня. В глазах ее промелькнуло что-то очень быстрое, и я был уверен, что в следующий момент она влепит мне пощечину, как это однажды уже случилось. Но Лина не двигалась и молчала, с интересом заглядывая мне в глаза. Я не выдержал ее пристального взгляда, повернулся и ушел с вечеринки, ни с кем не прощаясь.

Придя в свою комнату, я упал на кровать и несколько часов непрерывно и без движения смотрел в белый потолок. Я ничего не чувствовал, кроме одиночества. Только одиночество и больше ничего. Одиночество как оторванность от мира и от себя самого, от мыслей и от чувств.

Около полуночи пришел Игор с огромным плюшевым медведем в прозрачном целлофане. Он не спеша развернул его и бережно усадил на тумбочку в изголовье своей кровати. На несколько секунд он задержал руку у его большой круглой головы, как бы убеждаясь в том, что беспомощный плюшевый зверь не упадет без его поддержки. Я ощутил в себе ревность к этому медведю. Это было глупо, и все же я ревновал Игора не к самой Лине, а к ее подарку, к этой большой и рыхлой игрушке, безмозглой и бесчувственной.

-- Ты ее любишь? -- спросил Игор, поворачиваясь ко мне.

Я не ответил.

-- Почему ты тогда ушел? -- спросил он.

-- А ты? -- ответил я вопросом на вопрос.

-- Ты считаешь, что я тоже люблю ее? -- с интересом спросил Игор. -- Откуда тебе это известно?

-- Ее нельзя не любить, -- серьезно сказал я.

-- Да, -- коротко согласился он.

Я почувствовал, что любовь к одной девушке еще больше соединила нас. Должно быть, у Игора в сердце было то же чувство, потому что он порывисто протянул мне руку. Я сжал его крепкую горячую ладонь и мне сразу стало легче.

-- Братство выше любви, -- сказал он.

-- Братство выше любви, -- повторил я.

Мы легли спать. Мне не спалось. Я думал о Лине. Вернее, представлял перед собой ее милое лицо -- мне чудилась в нем какая-то тонкая загадка, которую нельзя разгадать, не сломав ее, а сломав -- не разгадаешь до конца. Внезапно я поймал себя на том, что мои мысли похожи на бред: "тонкая загадка"... "сломать загадку"... Мне стало неспокойно. Я почувствовал, как по моему телу от головы к ногам горячей волной проходит жар и в венах закипает кровь. "Она где-то рядом", -- ударило мне в голову ответной волной. В ту же секунду в открытом окне послышался шум. Я замер, боясь вспугнуть предчувствие... Из темноты за окном появилась и легла на подоконник тонкая рука, за ней вторая. Сквозь громкие удары сердца я услышал легкий шелест и короткий треск расходящейся по шву материи. Вслед за этим в проеме окна появились очертания головы и плечей, груди и талии, а в комнату с подоконника свесились стройные белые ноги... Да, это была Лина! За ее спиной прошел слепящий луч прожектора -- я зажмурил глаза, а когда открыл их, то не увидел ничего, кроме белого пятна с резко очерченным профилем верхней части лининого тела. Я моргнул, и профиль раздвоился... Неужели, я видел мираж? Кровать подо мной осторожно прогнулась, и я почувствовал на своей щеке легкое дуновение теплого дыхания. Для призрака -- слишком реально... Я плотно сжал веки, избавляясь от слепоты, а когда снова открыл глаза, то увидел прямо перед собой блестящие глаза Лины. Глаза в глаза. Я обнял ее, и она прижалась ко мне.

-- Я не хочу умирать девственницей, -- услышал я ее тихий шепот. -- У тебя когда-нибудь была девушка?

-- Нет, -- признался я.

-- А ты хочешь, чтобы я была твоей первой девушкой?

-- Да, -- прошептал я как волшебное заклинание.

Лина встала с кровати и стянула с себя тугое платье, легко и быстро скинула шелковые трусики. У меня захватило дух от грациозности изгибов ее божественного тела. Я сел на кровати и снял с себя пижаму. Лина забралась ко мне под одеяло. Я прильнул к ее горячим послушным губам и лег на нее. Ее тонкие пальцы быстро прошлись вдоль моей спины. Наши тела соединились -- я почувствовал тепло и влагу ее плоти, я ощутил себя частью ее, и мне жгуче захотелось, чтобы я всегда оставался в ней, чтобы моя плоть стала ее плотью и чтобы так продолжалось вечно... Лина слабо вскрикнула, и я задрожал от пронзительной нежности к ней, я целовал ее губы, ее щеки, ее шею, ее ресницы и волосы. Она благодарно ласкала мое тело чувственными гибкими руками.

-- Тебе больно? -- спросил я.

-- Ничего страшного, -- улыбнулась она. -- Я думала, будет хуже.

Внезапно она мягко выскользнула из моих объятий, встала и прошлепала босыми ногами в душ. Только теперь я вспомнил, что мы были в комнате не одни. Я повернулся в сторону кровати Игора -- он лежал лицом к стене.

-- Ты спишь? -- шепотом спросил я.

Он не ответил. Я мысленно отметил про себя, что не испытываю никакого неудобства перед ним. Любовь к Лине вытесняла все остальные чувства, мне ничего больше не надо было от жизни, кроме нее.

Лина вышла из ванной комнаты, не выключив там свет и оставив дверь открытой. Она встала прямо передо мной, как бы предлагая мне рассмотреть ее получше. Ее лицо было гордо поднято вверх, длинная шея казалась выточенной из белого мрамора, через одно плечо было наискось перекинуто, как тога, широкое полотенце, а на другом плече блестели крупные капли.

-- Ты прекрасна, как богиня, -- сказал я.

-- Нет, -- со смехом ответила она. -- Я не хочу быть ни богиней, ни святой. Я хотела бы стать самой развратной женщиной на Земмле.

Я был поражен такой ее откровенностью.

-- Ты расстроен? -- спросила она, присаживаясь ко мне на кровать.

Я молчал. Она озорно взъерошила мои волосы.

-- Ты хочешь, чтобы я принадлежала только тебе?

-- Да, -- сказал я. -- Я люблю тебя.

-- Но тебе скоро придется расстаться со мной, -- сокрушенно сказала она. -- Тебе нельзя любить меня. Я не хочу, чтобы ты страдал. Ты должен забыть меня как подлую развратную женщину, соблазнившую и предавшую тебя.

-- Но ты не развратная и не подлая, -- возразил я.

-- Ты так считаешь? -- холодно улыбнулась она, с вызовом глядя на меня сверху вниз. -- Ты еще не знаешь, на какие подлости я способна. Ты хочешь узнать это?

Я не мог ничего ответить. Теперь я любил и ненавидел ее одновременно, и эта двойственность лишала меня воли, парализовывала и вводила в ступор. Я не чувствовал в себе силы пошевелиться.

Не дождавшись ответа, она решительно встала, одним широким движением сбросила с себя полотенце, стремительно приблизилась к кровати Игора, стянула с него одеяло и, бесцеремонно взяв за плечо, перевернула его на спину. Он не открыл глаза, но теперь уже было ясно, что он не спит. Через пижамные штаны явственно проступала эрекция.

-- Теперь ты видишь?

Лина победно обернулась в мою сторону. Волосы ее были откинуты назад, грудь высоко вздернута, спина выгнута, а длинные ноги напряженно вытянуты. Она по-прежнему была божественна, но теперь превратилась в агрессивно-беспощадную богиню войны. Резкими, отрывистыми движениями она сдернула с Игора штаны, перекинула ногу через его бедра и села на него.

Да, она на самом деле была развратна! Но как это случилось? Как она смогла так быстро перемениться? Я смотрел на ее непристойную позу, на ее похотливо дергающееся тело, слышал ее бесстыжие стоны и не мог ничего понять. Лина была теперь для меня еще большей загадкой, чем прежде, когда я ее меньше знал. Нет, я совсем не знал ее раньше! И тут меня поразила новая мысль: а знала ли она себя сама?

Пока я так размышлял, прикованный, как в параличе, к своей кровати, Лина закончила насиловать Игора. Он так ничем и не показал, что не спит, не сделал ни одного движения, только щеки раскраснелись и лоб покрылся испариной. Мне было неприятно на него смотреть. Лина встала с него, не торопясь натянула платье, деловито оправила его перед зеркалом, картинно чмокнула меня в щеку, влезла на подоконник и выпрыгнула в окно. Как будто ее и не было.

-- Ты не умер? -- крикнул я Игору.

Он резко открыл глаза и вскочил, будто очнувшись от глубокого гипноза.

-- Только не говори, что ты ничего не заметил, -- предупредил я его.

Игор сильно помотал головой, приходя в себя. Только теперь я увидел, что он действительно в шоке.

-- С тобой все в порядке? -- озабоченно спросил я.

-- Кажется, да, -- сказал он неуверенно.

-- В какой момент ты проснулся?

-- А я проснулся? -- бросил он на меня озадаченный взгляд.

Я расхохотался. Он тоже рассмеялся в ответ. Мы поняли друг друга.

-- Ладно, давай спать, -- сказал я, -- завтра разберемся.

Как ни странно, мы очень быстро заснули крепким сном. Утром сразу после завтрака мы поспешили в бассейн в

надежде встретить там Лину. Нас обоих тянуло к встрече с ней, но каждого по-своему, потому что мы не говорили о ней и не вспоминали вслух о том, что случилось ночью. При свете дня ночное происшествие с Линой казалось бредовой книжной фантазией, из тех, что выходят из-под пера незрелых сексуально озабоченных романистов.

Лина была уже в бассейне и загорала в шезлонге с журналом в руках, со сдвинутыми на лоб модными очками в белой оправе с розовыми стеклами. Издали она смотрелась зрелой взрослой женщиной, и мы непроизвольно замедлили шаг, когда подходили к ней. Увидев нас, она отложила свое чтиво, опустила очки на глаза и как ни в чем ни бывало сказала:

Со стороны можно было подумать, что мы встретились впервые с конца вчерашней вечеринки.

-- Не за что! -- обрадованно заулыбались мы с Игором.

Весь день мы провели втроем в бассейне, резвясь в воде, загорая в шезлонгах или валяясь на траве в тени под липами. Про ночной случай никто из нас не обмолвился ни словом, ни полсловом, ни даже намеком. Когда стало смеркаться, Лина сказала "до завтра", помахала рукой и ушла. Мы проводили ее долгим пристальным взглядом.

-- "До завтра"?! -- вскричал я, когда Лина уже не могла нас слышать.

-- Не забывайте, коллега, что "завтра" начинается в полночь, -- изрек Игор академическим тоном.

-- Ты думаешь, она придет?

-- Не морочь мне голову, ведь ты и сам так думаешь! -- строго сказал он.

Аллина действительно стала приходить к нам каждую ночь. Полночи мы активно бодрствовали, а потом она уходила к себе, чтобы ничего не заметили воспитатели. Днем мы отсыпались в шезлонгах у бассейна, а ночью все начиналось по новому кругу... Нет, скорее не по кругу, а по возрастающей спирали, потому что каждый раз Лина требовала от нас все большего. Во вторую ночь мы занимались любовью сразу втроем. На третью ночь Лина заявила, что хочет испробовать "все, что только можно", а на четвертую к "все, что можно" добавилось "и все, что нельзя".

Наступила пятая ночь. Мы с Игором заранее гадали, чем наша изобретательная Лина удивит нас на этот раз. Но не отгадали... Лина принесла самодельную плетку, которую сплела из разрезанных на полоски кожаных ремешков. Она приказала нам завязать ей глаза, связать руки и выпороть ее. Когда мы раздели ее, связали и уложили вниз лицом, я протянул плетку Игору. Он молча помотал головой в ответ. Я поморщился, не предвкушая ни малейшего удовольствия от порки. Но оказалось, что я плохо себя знал: после первых же ударов я почувствовал возбуждение и вошел в раж. Я с неожиданным удовольствием полосовал Лину вдоль и поперек, она под моими ударами жалобно скулила, кусая подушку, а Игор подбадривал ее, нашептывая на ухо какие-то утешения. Минут через десять я жутко возбудился от этой какофонии -- свиста плети, жалобных стонов и сострадательного шепота -- и грубо, по-животному, овладел Линой сзади. Игор в этом не участвовал, а только внимательно наблюдал за мной, поглаживая орущую Лину по голове.

Потом мы долго расслабленно сидели на диване и пили чай с вишневым вареньем. Я сидел с одной стороны от Лины и обнимал ее за плечи, а Игор лежал с другой стороны, положив ей голову на колени. Внезапно я ощутил в глубине души одиночество. Сначала я не понял, в чем дело, но скоро заметил, что между Линой и Игором установилась какая-то своя особая связь, которая на меня не распространялась. Он мирно дремал у нее на коленях, а она любовно ерошила его волосы, гладя "против шерсти" и смотрела в его лицо. Я почувствовал, что нахожусь хотя и рядом, но не с ними. Через какое-то время Игор поднялся, взял Лину за руку и увел ее на кровать. Я остался в одиночестве хлебать чай на диване.

На следующую ночь я решил проверить, было это случайным эпизодом или нет. Я опять лупил Лину, и опять Игор горячо утешал ее, и опять я грубо овладел ей, и опять все кончилось чаепитием в тех же позах, и опять я почувствовал пустоту вокруг себя и одиночество в себе. На этот раз я страдал еще больше, удрученный повторением сценария прошлой ночи, а Игору с Линой не было до этого никакого дела. Я пытался привлечь к себе внимание: я рассказывал им о том, как мне бесконечно одиноко и тоскливо, но мои слова падали в пустоту, в ответ на меня удивленно смотрели, как на капризного ребенка, -- и в то же время стоило Игору чуть нахмуриться или поморщиться, как Лина тут же склонялась над ним и принималась ласкать с новой силой. И опять Игор увел Лину на кровать, и опять я остался в одиночестве.

Когда Лина ушла к себе, в женский блок, я решил серьезно поговорить с Игором.

-- Тебе не кажется, что происходит что-то не то?

-- Что именно? -- поднял он удивленно брови.

-- Ты сам знаешь, что, -- ответил я раздраженно. -- Лина проявляет к тебе больше внимания.

-- Совсем нет, -- возразил он. -- Просто сначала у вас свои развлечения, я в этом не участвую, а потом, во второй части нашей с ней встречи, ты не участвуешь в моих с ней развлечениях. Мы по очереди развлекаемся с ней, только и всего.

-- Не ври, -- сказал я. -- Когда я бью ее плеткой, ты получаешь от этого удовольствие. К твоему сведению, я делаю это для тебя.

-- А сам ты не получаешь от этого удовольствие?

-- Я получаю удовольствие от того, что ты смотришь на это и возбуждаешься.

Он ничего не ответил. Кажется, он не поверил мне.

-- Только не думай, что я ревную, -- сказал я ему.

-- Это было бы весьма неумно с твоей стороны, -- ответил он.

Игор был как всегда прав: ревновать было глупо, потому что все происходило открыто и честно, -- но я и не ревновал, это было нечто другое, тяжелое и темное, не щекочущее нервы, а напрочь убивающее любые чувства.

-- Давай будем заниматься с ней любовью по отдельности, -- предложил я.

-- Как хочешь, -- согласился он.

На седьмую ночь мы с Игором ублажали Лину по очереди. Каждый из нас демонстрировал равнодушие к тому, что делает другой, а в итоге появлялось раздражение к другому и апатия к себе. Внешне все было на том же уровне, но сама любовь снизошла до механического трения интимных частей тела. Хуже всего было то, что это отразилось на наших чувствах к Лине: мы к ней охладели, и она не могла не заметить этого.

-- Вы что, поссорились из-за меня? -- хмуро спросила Лина, когда мы по своему обычаю перебрались под конец встречи на диван.

-- Нет, -- сказал я.

-- Мы не ссорились, -- подтвердил Игор.

-- Тогда что случилось?

Мы угрюмо молчали, не зная, как объяснить ей и самим себе, что с нами произошло. В комнате повисла гнетущая атмосфера всеобщего отчуждения.

-- Какие же вы дураки! -- не выдержала Лина. -- Вы все испортили!

Она быстро оделась, по-кошачьи легко вспрыгнула на

-- Я ненавижу вас! -- крикнула она нам на прощание с улицы.

-- О-хо-хо! -- вздохнул Игор. -- И что-то теперь будет?

-- Ничего, -- успокоил я его. -- Днем помиримся.

Игор ничего не ответил. Лицо его было как всегда спокойно, но если раньше оно выражало невозмутимость оптимиста, теперь на нем было написано угрюмое равнодушие человека, уверенного в том, что ничего хорошего его ждет. Впервые его вид подействовал на меня угнетающе. Я выключил ночник и постарался поскорее заснуть в надежде на то, что утро разрешит ночные недоразумения.

Во время каникул мы с Игором не заводили будильник, но просыпались с неизменной точностью в восемь утра, как во время учебы. На этот раз я проснулся в половине десятого. Игор еще спал. Это было вдвойне необычно, потому что он как правило вставал раньше меня. На дворе было пасмурно, накрапывал мелкий дождь, и сквозь раскрытое окно в комнату вкрадчиво пробирался шорох промокших листьев, настойчивым шепотом внушая тревожные предчувствия. Я разбудил Игора -- он широко открыл глаза и посмотрел на меня мягким теплым взглядом. Видно, ему приснилось что-то приятное... Но в следующую секунду по его лицу прошла тень какой-то мрачной мысли, словно он вспомнил, что его ожидало в этот день нечто тяжелое, и мимолетная радость пробуждения растворилась в унылой беспросветности сырого утра.

После завтрака мы отправились в женский блок, чтобы повидать Аллину. Дежурная на входе сказала нам, что она куда-то вышла. Искать ее на огромной территории Интерната было практически безнадежным делом, но мы все же целый день слонялись из конца в конец, высматривая ее в спортзале, столовой, кафетерии, магазине, библиотеке и многочисленных аудиториях. Пройдя полный круг, мы возвращались к дежурной, чтобы узнать, не появлялась ли Аллина, и начинали свой поиск по новой. Под вечер мы промокли до последней нитки, в ботинках хлюпала вода, сырость холодила тело, а в нас самих леденящим сердце страхом крепло предчувствие, что мы никогда больше не увидим Лину. Все это время мы сосредоточенно молчали, обмениваясь лишь короткими репликами о том, в какую сторону идти. Когда стемнело, нам стало ясно, что ходить и дальше под дождем бессмысленно, но ни я, ни Игор не хотели сказать об этом первым. После очередной встречи с дежурной Игор направился в сторону проходной. Я нехотя поплелся за ним. Нам оставалось только узнать на пропускном пункте, не выходила ли Аллина за территорию Интерната. Пропуск на выход без воспитателей или родителей выдавался лично Директором только в особых случаях, и нам с Игором было слишком хорошо понятно, что "особый случай" в положении Лины означал ее безвозвратный уход из Интерната, из нашей жизни и из мира.

В ответ на наш вопрос дежурный по проходной, мордатый дядька с пышными усами, смерял нас насмешливым взглядом. Он не обязан был давать справки, но и делать этого никто ему не запрещал.

-- Зачем вам? -- спросил он, с легким раздражением наблюдая, как с наших ботинок стекает на пол вода.

-- Нам очень надо, -- сказал Игор убежденно.

Дежурный протянул нам швабру:

-- Подотрите за собой, тогда посмотрим.

Мы стерли с пола свои следы.

-- С разрешения Директора добровольно выбыла, -- обыденно сообщил нам дежурный, заглянув в монитор.

-- "Выбыла"? -- невольно повторил я глухое слово, полоснувшее тупым ножом по сердцу.

-- Дождалась попутной машины и уехала в Распределитель, -- пояснил он, глядя на нас, как на малолетних идиотов.

Все было кончено. Лина уехала в контору, занимавшуюся распределением на фабрики смерти. Жизнь опустела. Во мне не было ни жалости, ни сострадания -- только безнадежная пустота.

-- Пошли, -- потянул я за рукав застывшего на месте Игора.

Мы молча вернулись в свою комнату, сбросили с себя мокрую одежду и легли под одеяла, чтобы согреться. Вокруг была все таже пустота, холод и тягостное молчание. Тишина нарушалась лишь простудным хлюпанием дыханий... Игор как-то особенно сильно всхлипывал, и я с удивлением увидел, что он плачет. Это было неожиданно, ведь я никогда не замечал за ним сильных эмоций. Всем своим видом, спокойным и уравновешенным, зачастую доходящим до холодности, он говорил окружающим о том, что сентименты ему чужды.

Меня внезапно захлестнула жалость к Игору, к Лине, к себе самому и ко всей нашей жизни, такой хрупкой и беззащитной. Жизнь -- это в конечном итоге единственное, что есть у человека, поэтому с ней так тяжело расстаться, и в то же время в мире есть неумолимые силы, которым не составляет никакого труда взять ее, для них это так же обыденно, как забрать пальто в гардеробной, а в обмен на жизнь, самое ценное, что может быть в природе, на теле выжигают электродами казенный символ обреченности -- номер очереди в небытие.

Я жалел Игора -- я шептал ему слова утешения, я гладил жесткие волосы на его затылке, я согревал его своим телом... Его живая плоть отвечала мне благодарным теплом и мягко касалась моей плоти, я прижался грудью к его спине, и биение наших сердец вошло в резонанс, с каждым ударом они стучали все сильнее, и кровь пульсировала в унисон, отдаваясь в голове ударами взбесившегося метронома. Наши тела без всякого усилия соединились, как намагниченные, и утонули в нирване...

Утром я проснулся от шума в комнате. Открыв глаза, я понял, что еще совсем рано: за окном робко начинался рассвет, солнечного света не хватало, и горела настольная лампа. Возле письменного стола Игор собирал свои вещи в рюкзак. Я закрыл глаза и стал соображать, как на это реагировать. Мысли в голову не шли, было ясно лишь одно: мне совсем не хотелось объясняться с ним. К тому же, я был уверен, что он в любом случае уйдет, если собрался это сделать. Лучше всего будет, если он уйдет без словесных объяснений, но оставит записку, поживет у родителей, переживания стихнут, а потом мы снова увидимся на посвящении в вечную жизнь, это будет наш последний день в Интернате, и мы расстанемся друзьями... Да, так будет лучше всего! Я притворился спящим и стал ждать, пока он уйдет.

Минут через пять хлопнула дверь. Я остался один. Я встал и подошел к столу Игора, поворошил разбросанные книги, заглянул в его тумбочку -- записки нигде не было. Я почувствовал обиду и отчаяние. Я так стремился к вечности и теперь на ее пороге остался совсем один. Я так хотел любви и дружбы и все разрушил своими же руками. Как это случилось?

Мне хотелось плакать, но слез не было. Мне не хотелось жить, но я чувствовал в себе огромный, непомерный запас энергии. Что я теперь буду делать с этой энергией? Зачем она мне? Я бродил по комнате в раздумиях, когда случайно заметил свое отражение в зеркале на внутренней стороне раскрытой дверцы шкафа. Я задержал на нем внимание, потому что мне мимолетно почудилось, будто кто-то выходит из-за вешалок с одеждой.

Я подошел вплотную к зеркалу и заглянул себе в лицо: это было не то лицо, что я привык видеть. Да, это было мое нынешнее лицо, но не та мальчишеская физиономия, которая не так давно смотрела на меня из зеркала на протяжении нескольких лет и которую я хорошо помнил. Мое теперешнее лицо обросло короткими и редкими светлыми волосами, оно вытянулось и огрубело, некогда пухлые румяные щеки побледнели и запрыщавели, а в глазах появилась взрослая уверенность. Это был уже не тот мальчик, который переживал, что ему предстоит уйти в небытие. Мальчик, который так боялся умереть, -- умер, оставив мне на память свои воспоминания. Да, именно "свои" воспоминания, потому что я помню только то, что запомнил он. Это как книга мемуаров: пока она не издана, ее можно дописать, а после издания -- только прочесть.

Надо проверить свою память... Первое что придет на ум... Сестра Веда. Что я помню о встрече с ней? Я помню, как мы встретились, как пошли на поле, как лежали на траве, как я читал ей свои стихи... Но я совершенно не помню, как мы возвращались обратно в Интернат и что сказали на прощание друг другу! Единственная размытая картинка из серии "прощание с Ведой" -- ее губы возле моей щеки... Почему размытая? Наверное, потому что губы были слишком близко от глаз... Но о чем мы говорили? Или простились молча? Если бы я вспомнил об этом раньше, то помнил бы и сейчас, а теперь не вспомню никогда. Целый эпизод моей... "моей" жизни безвозвратно утерян.

Ну что ж, смерть мальчика -- не моя смерть. Он -- это он, я -- это я. Он умер, я жив. Жаль мне его? Нет, не жаль. Его смерть фигуральна. Где труп? Был бы труп -- стало бы жалко. Жил-был мальчик, бегал, резвился, румяный такой, а теперь лежит бледный и без движения на ковейере, уходящем в печь, -- тогда жалко. А так -- нет.

Я присмотрелся к своему отображению, и мне показалось, что оно чему-то радуется. В душе я страдал, а из зеркала на меня глядела наглая развратная рожа. "Ты садист и пидор!" -- сказал я ему. Он только ухмыльнулся мне в ответ. Я плюнул в его самодовольную харю -- он высунул длинный острый язык и медленно, сладострастно слизал стекающие по стеклу слюни...


5. Девятая заповедь

Оглавление







 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Людмила Табакова: Сиреневый блюз [День отгорел. Он оставил Вере немного тепла от пепла, немного от остывающих батарей, но окончательно отключил тепло душевное. В закрытое окно рвалась...] Любовь Артюгина: На бесконечном сквозняке [Будем жить - устали умирать. / Я одно скажу тебе, не целясь: / Где-то в позаправдашних мирах / Мы не дотянули до апреля...] Максим Жуков: А страна цветет, расширилась... [Отчизна во мраке. Но дело не в том: / Там есть у собаки свой собственный дом; / Где любят и знают, где пища и кров, / Но где отнимают и топят щенков...] Слави Арутюнян: Стихотворения [купола / в мирном небе / словно зонтики с пальцев Бога...] Александр Чернов: И Леннон такой молодой, и рядом Крупнов как живой [Шестые литературные чтения "Они ушли. Они остались" завершились разговором о рок-поэзии.] Сергей Казьмин: Стихотворения [звонят колокола, / и все бегут, / как будто без них Он не воскреснет / / некоторые даже на такси]
Словесность