5. Девятая заповедь
Я оглядывался по сторонам, и мне вспоминалась детская страшилка: "по черной-пречерной дороге ехала черная-черная машина с черными-черными людьми..." Дорога на самом деле была черной от пепла, как и вся тундра в округе, и за мотоциклом низко стелился длинный черный шлейф. Только теперь я оценил практичность черной униформы: если присмотреться, то станет заметно, что она не "черная-пречерная", а с серым оттенком, и пепел на ней почти не виден и хорошо с нее отряхивается.
Мы въехали в черный-черный город, на черных-черных улицах которого тесно лепились один к другому одноэтажные черные-черные дома, своей формой действительно напоминавшие бараки. Перед нами медленно полз черный-черный бульдозер. Игор резко вырулил на встречную полосу, обгоняя его, и тут же метнулся обратно: нам навстречу лоб в лоб несся черный самосвал. Спинным мозгом я ощутил быстро надвигающиеся на нас несколько тонн железа. Под яростные гудки бульдозера и самосвала наш мотоцикл впритирку протиснулся между ними -- с моей стороны раздался скрежет и посыпались искры. Игор взволнованно обернулся и, чуть отъехав, затормозил. Проезжающий мимо бульдозерист густо осыпал нас отборным матом, отчетливо слышным даже через лязг гусениц. Лина шутя закрыла Игору руками уши.
-- Ты жив? -- спросил меня Игор.
-- Все в порядке, -- ответил я.
-- А что ему будет, он же вечный! -- рассмеялась Лина.
Игор слез и подошел к коляске рассмотреть царапину.
-- Я попрошу своего механика -- он все замажет и закрасит в лучшем виде, -- пообещал он.
-- Да, а вот мотоцикл -- не вечный! -- еще больше развеселилась Лина.
Мотоцикл -- черт с ним, а вот если бы нам настал конец, было бы обидно. Как ни прискорбно, вечные люди тоже в некоторых случаях смертны. И если бы нас перехал самосвал... Хотя, это был бы красивый конец для моей повести: трое старых друзей, связанных в прошлом запутанными отношениями, встречаются после четырнадцати лет разлуки, радуются встрече и легко умирают случайной смертью, чтобы вместе отправиться на небеса. Я, может быть, успел бы надиктовать на записыватель мыслей эффектную концовку: "Истекая кровью, с перебитыми ногами, Вальт из последних сил подполз к умирающим Лине и Игору, взял их судорожно дрожащие руки и соединил в своей руке. Все трое умерли в одну и ту же секунду..." Но это, конечно, при том условии, что самосвал не проехал бы по моей голове.
Да, кстати, а найдут ли в случае моей внезапной смерти вшитый под скальп записыватель? Надо на всякий случай носить бумажную записку в кармане, мол, будьте добры, поищите в двух сантиметрах над левым ухом. Нет, что ни говори, а ЗМ -- гениальная приставка для мозга. Мозгу свойственно стирать информацию, которая долгое время не вызывается из памяти, а если она и сохраняется, то зачастую -- в сильно искаженном виде. В ЗМ -- все надежно, как в банке. Ничто не пропадет. К тому же, всегда можно подключиться к компьютеру и обменяться с ним информацией, распечатать свои мысли и т.д.
ЗМ -- идеальный инструмент для написания книг. Что видишь, о том и пишешь, только заменяешь на ходу имена и прочие формальности, которые могут кому-то не понравиться. Так что могу поручиться за правдивость событий по сути. По форме, разумеется, все глубоко законспирировано, иначе мне придется худо. Мой начальник -- не "Главный инспектор", но не менее суров. А "доктор Морт" -- пусть не Морт и не доктор, но мне все равно его нужно найти, черт бы его побрал! И если я говорю про некоего странноватого "Каальтена" -- лишь для того, чтобы не обидеть чувства верующих. Тут вообще надо быть начеку, а то напишешь про какого-нибудь "великомученика", которого утопили в "параше", -- тут же найдутся смертельно обиженные люди, которые были его соседями по нарам. Поэтому я и выбрал Кальтенбруннера: вроде бы ему никто на самом деле не поклоняется. Но если кого-то раздражает этот образ, замените его сами на своего любимого кумира. Или такой момент: один мой знакомый, с которым я поделился своими мыслями, выразил недоумение, при чем тут немцы? "Разумеется, по сути моей истории -- ни при чем, -- ответил я ему, -- им просто не повезло, что прототип Каальтена был одним из их лидеров, а то, что действующие лица моей повести используют немецкие слова, не говорит о том, что они немцы. Для них немецкий язык -- как для нас латынь". Равным образом, если кого-то раздражает тундра, замените ее на пустыню, степь, сьерру или пампу. Бараки поменяйте на небоскребы, если они вам больше по душе, фабрики смерти -- на крематории, а ЗМ -- на PC ("пи-си") или электронный "ноутбук", но только не ищите прямых аналогий: вы их не найдете, потому что, как я уже сказал, все очень хорошо законспирировано. Тусуйте образы, как хотите, замените вечность на выигрышный лотерейный билет, а грязный разврат -- на тихие прогулки под луной, но знайте, эстеты и чистоплюи, что суть останется той же, и никуда вы от нее не денетесь, даже если растопчете мои мысли, отключив компьютер от сети или выбросив книгу в мусоропровод!
Ладно, вернусь к своей повести. Как вы уже, наверное, заметили, она до сих пор укладывалась в рамки реального времени. То есть, пока я ехал на вездеходе, ждал вертолета, летел в поселок и трясся в мотоциклетной коляске, мне нечего было описывать, и я предавался воспоминаниям. Но теперь, кажется, надвигаются кое-какие события, поэтому придется ускорить повествование. Вообще, я с самого начала собирался писать детектив, но увлекся воспоминаниями. Наверное, я плохой писатель: я пишу о том, что мне самому интересно, и забываю про читателя.
Кажется, мы скоро подъедем к моим апартаментам, поэтому я, если позволите, вкратце опишу свое посвящение в вечные люди, чтобы уже окончательно закрыть тему воспоминаний.
Перед посвящением нужно было отработать неделю на благо общества, и меня отправили в помощь часовому на охранной вышке Интерната. Мне даже выдали форму и автомат. Форма, правда, оказалась великовата: штаны гармошкой нависали над сапогами, рукава пришлось заворачивать, а каска наползала на глаза. С автоматом меня также постигло разочарование. Выяснилось, что всем охранникам выдают холостые патроны, потому что стрелять в малолеток категорически запрещено, даже при попытке к бегству.
Настал тот день, когда я поднялся на вышку. Впервые я увидел Интернат с высоты птичьего полета, и сверху он мне уже не казался таким огромным и беспредельным: весь он был передо мной как на ладони. Днем я забавлялся тем, что высматривал в бинокль знакомых девчонок, а по ночам -- шарил прожектором по окнам. Только в свое окно я избегал светить даже мимоходом: мне отчего-то неприятно было высвечивать безлюдную пустоту своей комнаты.
Накануне посвящения выдался теплый безоблачный день. Я в последний раз дежурил на вышке. Мой наставник дремал в тени широкого прожекторного рефлектора, поручив мне "бдеть в оба". Бдеть было не за чем и не за кем: нарушителей днем, как обычно, не предвиделось, а девушки, спасаясь от злого полуденного солнца, высовывали из бассейна только головы, оставляя под водой более интересные части тела.
Меня одолевала скука, и я стал думать о предстоящем посвящении в вечные. Мне пришла в голову необычная мысль: став бессмертным, я не смогу вполне распоряжаться собой, потому что у меня не будет возможности лишить себя жизни. Сегодня, теперь и сейчас -- последний день, когда у меня есть выбор между жизнью и смертью. Мысль о лишении себя жизни на пороге вечности необычайно взволновала и возбудила меня. Мне словно предлагали на выбор: в одном варианте -- взойти на Олимп, поправ мирские ценности, вспыхнуть яркой звездой и ослепить своим светом самих богов, и в другом -- вечно идти по проторенной дороге, по наезженной колее, дыша в затылок тем, кто всегда будет впереди тебя. Впервые перспектива вечной жизни показалась мне не такой заманчивой, более того, она угнетала меня своей безысходностью.
Мне пришла в голову сумасшедшая мысль: спрыгнуть с вышки. Но это обязательно нужно было сделать, добравшись до ее вершины. "Это-очень-важно, -- стучал в моих висках настойчивый голос, -- это-очень-важно-это-очень..." Не долго думая, я забросил автомат за спину и полез по скрещенным металлическим реям наверх. С обзорной площадки вершина казалась совсем рядом, но на самом деле до нее было не меньше десяти метров: именно эта вышка, в отличие от других, была высокой, потому что на ней стояла радиоантенна. Подниматься вверх по крестовинам было неудобно, но у меня не было ощущения, что я совершаю глупый поступок. Напротив, сердце мое трепетало от осознания того, что я делаю нечто экстраординарное, на что не способны остальные люди.
Через семь минут я достиг вершины и очутился на крошечном, полметра в диаметре, пятачке, из которого стрелой уходил в синее небо красно-белый шпиль. Здесь, на высоте, дул прохладный ветерок, и, казалось, он вот-вот подхватит меня и унесет в неведомые дали. Передо мной расстилались пологие зеленые холмы, на которых можно было различить миниатюрные кудрявые деревца и шоколадные фигурки лошадей. А дальше... Неожиданно для себя я увидел на горизонте, за последним холмом, зубчатые силуэты небоскребов. Это был Каальтенград, тот самый город, который с детства мне казался бесконечно далеким и волшебно-сказочным и в котором я давно мечтал побывать... Да, я никогда не был в Каальтенграде и даже не видел его издали! И я никогда не был в сотне других замечательных городов, не говоря уже о заморских странах. Черт побери, я нигде не был и ничего не видел! Эта мысль моментально протрезвила мой ум и вселила в меня жажду жизни. Я быстро спустился обратно на площадку, радуясь удачному окончанию своей авантюры. Мой наставник так и не проснулся -- он сладко спал с открытым ртом, чуть похрапывая. До сих пор мне часто снится сон: на фоне пронзительно-синего неба я лезу вверх по бесконечной вышке, чтобы увидеть с ее недосягаемой для непосвященных вершины нечто волнующе-важное и дающее сокровенное знание, а снизу раздается сопение и храп охранника. Когда храп становится совсем громким, я просыпаюсь и с досадой вижу, что храплю я сам...
Но вернусь к событиям тех дней. На посвящение в вечную жизнь собрались все, кто получил аттестат, одиннадцать человек. Не было только Игора. Его родители прислали накануне письмо, в котором писали, что он сильно простужен, и просили для него разрешения пройти обряд посвящения не в интернатском храме, а в местном. Директор дал такое разрешение. Об Игоре, кстати, я теперь вспоминал все меньше и меньше, а если и вспоминал, то без любви, как о человеке, оставившем друга.
Процедура посвящения держалась в тайне, и никто из нас не знал, что нам предстоит. По одному нас заводили в специальную комнату за алтарем, а тех, кто приобщился к вечным, выводили через другую дверь, и не было никакой возможности расспросить их о том, что произошло. В какой-то момент одна девочка стала испуганно нашептывать остальным, что случайно подсмотрела, как первого посвященного вынесли из ритуальной комнаты на носилках, но в это никто не поверил...
Я был пятым. Меня завели в заветную комнату. Посередине нее была установлена высокая деревянная виселица, упиравшаяся в потолок. Под ней стоял табурет, по бокам -- два священника. Этот ритуальный антураж не вызвал во мне ни возвышенного трепета, ни страха, только интерес. Я почему-то был уверен, что со мной не сделают ничего плохого, и когда мне сказали снять рубашку, встать на табурет и засунуть голову в петлю, я с улыбкой повиновался, воспринимая это как ритуальную игру. "Опусти руки, сын мой," -- сказал один из священников. Я опустил руки по швам, и он стал читать заповеди:
Заповедь первая. Не строй иллюзий. Заповедь вторая. Ни о чем не жалей. Заповедь третья. Ни в чем себе не отказывай. Заповедь четвертая. Жизнь имеет смысл только если она вечна.
Презирай смертных. Заповедь пятая. Сруби засохшее дерево, добей умирающего. Заповедь шестая. Убей в себе страх.
В этот момент второй священник выбил из-под моих ног табурет. Это было так неожиданно, что в первый момент я безумно удивился...
Заповедь седьмая...
...и только в следующий момент ощутил отчаянную беспомощность, когда под ногами нет опоры...
Забудь родителей, думай о потомстве...
...мои руки инстинктивно дернулись вверх, чтобы зацепиться за веревку, но петля от резкого движения затянулась еще туже, так туго, что спазм в горле заставил меня забыть обо всем...
Заповедь восьмая...
В моих легких еще был воздух, выход наружу был для него перекрыт, и я мог дышать им...
Бог сентиментален, не стесняйся просить у него многого...
...Боже, как болит шея! Позвонки вытягиваются и хрустят под весом тела...
Заповедь девятая...
Перед глазами у меня пошли красные круги, потом черные, потом запестрели белые точки, потом отключился звук и точки быстро закружились по спирали, сворачиваясь, как вода в воронке, и увлекая меня за собой...
Время остановилось, пространство исчезло. Но остался свет, он был у меня над головой. Я висел в темноте на веревке, не чувствуя ни боли, ни своего тела. У меня не было тела, но я мог смотреть по сторонам. Это было удивительно, потому что у меня не было глаз. Я смотрел по сторонам и видел везде темноту, за исключением светящегося круга над головой. В этот неясно очерченный круг уходила толстая веревка, к которой я был подвешен. Сверху, из круга, доносились голоса и приглушенная органная музыка. Там была жизнь, таинственная и недосягаемая.
Снизу послышался хриплый нечленораздельный голос. Я всмотрелся в темноту и увидел безобразное синее лицо с высунутым набок опухшим языком. Туловища не было видно, только изуродованную кровоподтеками шею.
-- Кто это? -- спросил я самого себя.
-- Это Каальтен, -- ответил я себе сам.
-- Тот самый?
-- Да.
-- Почему он так беспомощен?
-- Потому что он ничего не может.
-- Но он ведь Человеко-Бог.
-- Такой же, как его изображение. Ни больше ни меньше. Люди поработили его душу.
-- Зачем мне это знать? -- спросил я самого себя. -- Если я вернусь на Земмлю, это знание помешает мне.
-- Ты вернешься на Земмлю и забудешь то, что видел, -- ответил я себе сам. -- А если вспомнишь, тебе это покажется собственной фантазией.
Я почувствовал, что поднимаюсь вверх на веревке. Снизу послышались нечленораздельные вопли, и я увидел, как ко мне протягивается из темноты прозрачно-голубая рука с ветхой книгой. Я взял эту книгу -- она мне показалась важной, и я крепко прижал ее к груди. Свет становился все сильнее и сильнее, и когда он стал совсем нестерпимо слепить глаза, я увидел над собой небо. Я лежал в глухом церковном дворике на носилках и крепко прижимал руки к груди, словно в них должно было что-то быть. Но что -- я не помнил. (Когда позднее ко мне вернулось воспоминание о книге, я решил завести себе записыватель мыслей, чтобы никогда не терять их).
Под вечер все одиннадцать человек окончательно пришли в чувство после посвящения, и нам сказали десятую заповедь, которую никто во время обряда не услышал: "Девятую заповедь установи себе сам". Тотчас мой мозг озарила мгновенная вспышка, и я на долю секунды вспомнил, что на том свете говорил с самим собой, а при возвращении потерял какую-то книгу. Этой ничтожно малой доли секунды мне хватило, чтобы зафиксировать свое воспоминание, и я сформулировал для себя собственную заповедь: "В мире нет ничего, кроме меня самого, моего воображения и моей книги". Эту заповедь я вывел не логическим путем, но на основе собственных ощущений. Разумеется, это платоника чистой воды, и такой постулат трудно принять нормальному здраво мыслящему человеку, но, как ни странно, его невозможно опровергнуть, по крайней мере, в рамках данного повествования, потому что любые аргументы и контраргументы будут плодами моего собственного разума, отраженными в моей же книге.
© Александр Ромаданов, 1998-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 1998-2026.
Орфография и пунктуация авторские.
