Словесность

[ Оглавление ]








КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ


   
П
О
И
С
К

Словесность


    Борьба с Членсом


    23.

        Летальная тарелка застыла над жидкостной мерзкой поверхностью. Рядом с ней, почти по шпиль в дерьмовой жиже расположился Цмип, закрыв глаза, кроме третьего, одиноко уставившегося вниз, и медленно дыша порами своего продолговатого тела. Отростки рук-ног Цмипа свернулись в мягкие клубочки, прижавшиеся к напрягшемуся от внутреннего сосредоточения телесному бруску, и никакой твердой почвы не было под ним - одна лишь вонючая вязкость, но Цмип уверенно застыл в ней, словно легкий жучок, угодивший в засыхающую краску. Нужно было начать педитировать, следовало найти дальнейшее направление, основание, цель и сказки о смысле. Надо было соориентировать свой верктор сообразно с устремлениями и желанием наслаждаться этим, окружающим тебя-себя дерьмом. Что делать? Расщепить сознание на личность и наличность, отбросить мнения и сжечь сомнения. И повторять что-нибудь из себя, чтобы еще более укорениться. Чтоб влиться в эту силу влажности и разнообразных частиц. Чтоб создать подлинную опасность. Цмип слегка задрожал и начал педитацию.
        Он осторожно всосал в себя субстрат окружающей его жижи, тут же ощутив приятное расслабление и легкую сладость в конечностях и в глубине головоторса. Некое слово возникло перед его закрытыми очами - но перед третьим глазом был все такой же мерзский пейзаж. Цмип слегка откинулся назад и отдался этому слову, сконцентрировавшись на его окончании... И оно расплывалось, пульсировало, билось, точно сердце, качая, словно насос, энергию уютных смрадных бездн.
        "Гадство... гадство... гадство... гадство... гадство... Гадство... Гадство... Гадство... Гадство... Гадство... Гадство... Гадст...вие Гадст... ви...е... Гадствие... Гадствие... Гадствие... Гадствие... Гадствие... Гадствие... Гадствие... Гыыы... Ад... Ад... Адствие...Гы-ад... Гы-адствие... Гы... А... Гы... А... Гы... А... Гы... А... Гы... А... Гы... А... Гы... Ад... Гы... Ад... Гы... Ад... Гы... Ад... Гы... Ад... Гад... Гад... Гад... Гад... Гад... Гад... Гад... Гад... Гад... Гадс... Гад... Гадс... Гадс... Гадс... Гадс... Гадс... Гадс... Гадствие... Гадствие... Гадствие... Гадствие... Глад... Глад... Глад... Глад... Глад... Глад... Глад... Глад... Гадство... Гадство... Гадство... Гадство... Гадство... Гадство..."
        Внезапно тусклый просвет прорезал сплошной коричневый фон, распахнулся голубой выход, озаренный мерцающим желтым входом, сжались тесные слизистые стенки мировой промежуточной трубочки, а ее полупрозрачный сизый конец надулся и лопнул, открывая взору некую землю, воду и пеструю природу. Существо по имени Поп Глюкин - видимо, педитативная эманация застрявшего где-то далеко в говне Цмипа - ступило на твердую серую почву и взмахнуло двумя пятипалыми руками.
        Журчали ручейки, шумел океан, ревел ветер. Копошились червячки в покрытом жестким мехом трупике непарнокопытного детеныша. На листьях невысоких кустарников притаились тли. Поп огляделся, сплюнул вбок и побрел в город, еле волоча свои узкие ноги.
        "Почему я должен паааа-стааа-янно вкушать эти сочные, сладостные, искрящиеся плоды, чтобы вечно ощущать прекрасную воздушность и радость? Почему? Почему?"
        Дорога в город поросла колючками и красными цветками. Путь был неблизким - но и недолгим. Глюкин спешил - это было его бегство, его возвращение, его разрыв с травой и семенами. Он боялся оглянуться - он почти слышал, как растения зовут его к себе, влекут его плоть, чаруют его душу своим теплом и разноцветием. Он спотыкался о черные камни, он падал на острую солому, торчащую из земли, но подымался и шел вновь. Он жаждал города, словно глотка освежающей чистой воды. Он думал о спасении в тухлых отбросах, в сточных реках, или просто на грязном тротуаре. Орехи висели справа от него, они были чудовищно-вожделенны. Они будто дышали совершенством и таинственной ясностью. И был день, и воссияло солнце, глянувшее из-за облака, и ручеек в траве зажегся
    слепящим блеском - раскалившаяся, сгорающая, холодная голубизна посреди сочной, переливающейся любыми оттенками зелени. И растущие в траве цветы тут же налились глубоким пурпуром, словно кровь переполнила каждую клетку лепестков, превратив их в узорчатыеалые раны; и болотце вдали отразило резкий свет, заблистав радужными точками клубящихся над ним мух. Поп Глюкин тяжело вздохнул, смотря на явленное всюду великолепие, и двинулся дальше. Солнце зашло за тучку; мир погас и посерел, но слева возник холм, таящий в себе тень и шорохи надежд - нечто фиолетовое сквозило в нем, екая темная глубина, переходящая в сны, в радостные слезы, в мечтания о прекрасных словах, линиях, звуках... Поп Глюкин отвернулся, ощутив убыстряющиеся удары своего, словно рвущегося наружу из груди, заходящегося в танце напряженного стука, сердца, на секунду закрыл глаза - и вновь сделал шаг, другой, третий... Туда, где это кончалось, где была ржавчина, бессмысленность, голод и мрак. Туда, туда. Как жу трудно прийти отсюда туда. Как
    трудно куда-то прийти. Но он должен что-то сделать, что-то произвести, что-то нарушить и, тем самым, создать. Сколько красоты и пустоты можно вынести просто так? В город, в город!
        И путь продолжался, сверкая. Природа прощалась с Попом Глюкиным, сгорая в разреженной благодати тихого неба, исчезая в бездне ясного голубого воздуха, скрываясь в безбрежной прозрачности, растворяющей собой пейзажи и укромные уголки, и превращающей всё в единую грустную небесную пелену. За последним зеленым деревом возник мрачный угловатый пригород, и новый восторг поразил дух путника, заставляя его убыстрить свои движения и вздохи...
        Он куда-то пошел... Шелестели плащи прохожих... Трамвай, чмокнув, раздавил крысиный труп... Молодой монголоид, высовывающийся из-за газетного стенда, засунул руку в карман и харкнул... Девушка побежала... Все начиналось.
        Он дошел до мусорной свалки, ощущая боль в правом боку, свои морщины, саднящее чело и седину, потрескавшиеся пальцы на ногах, паршу... Его гнилой рот усмехнулся, потом Глюкин дебильно заржал.
        Он нагнулся, взял консервный кал, нечто слипшееся рядом, вонючий пакет... Он упал туда, дернувшись от болезненного толчка, от ссадин и порезов. Из-за стены вышло трое.
        - Эй! Эй!
        Поп посмотрел туда.
        - На, не мучься... Все прекрасно - мир чудесен, плоды его радостны и легки.
        Этот тип вытянул руку, на ладони лежал светящийся радужным блеском сочный плод. Его сияние заволокло Глюкина.
        - Не-ет! Никогда. Вот здесь мой выход, здесь, здесь.
        Поп взял в свою руку нечто гнусное паклеобразное и поднял вверх, над собой, словно идиотское знамя.
        - Ну, на! - и стоящий у стены протянул Попу свою другую руку. В ней был...
        - Не-ет! Не-ет!! Не-еет!!! - завопил, дергаясь, Глюкин. - Только не это, не-ет... Не лишайте меня последнего, никогда,
        - Смотри, - приказал стоящий у стены. - Сюда. Сюда!
        Глюкин вскочил, оказавшись на четвереньках, его тело сотряслось в рыданиях и тупом, безнадежном гневе. Мусор сверкал вокруг бутылочными стеклами, осколками, радугой испражнений, селикой тайной случайных плевков. И город зажегся нимбом надежд, своей незыблемой красоты и благодати. Всё просто было всем, вот и всё. Счастье пульсировало внутри гадкого хлама, словно горящий величием райский плод. И омерзение было светом, и гадство... Всё было одинаково.
        - Не-ет!! - выкрикнул обессиленный Поп. - Не это! Не это! Кто это все придумал? Кто? Почему? Где же другое? Почему? Кто?!! Я? Нет! Не я. Гадство! Гадство! Гадство! Гадство!
        "Гадство!"
        Что-то булькнуло, Цмип резко встрепенулся и, словно ракета, или какая-нибудь особая рыбка, выпрыгнул из вонючей жижи прямо на поверхность своей летальной тарелки.
        - Тьфу! - сказал он, сплевывая частью пор тела набившееся в них дерьмо. - Все ясно мне. Что ничего не ясно! - и тут он захохотал, неожиданно для себя. - Однако, неплохо. Приятно, особенно в начале. Что ж... Ну, теперь вперед, в мусор. то есть, в
    город, то есть... на Солнышко!

    24.

        Восход зажег долины желтым блеском. Зеленые облака источали зной. Бьющие из-за горизонта лучи обозначили рельеф комьев красной почвы одного из полей у высыхающего гигантского пруда. Пруд воссиял голубой глубиной. Это происходило на Солнышке.
        У колодца затрепетали два кустика - струей пронесся ветерок. Их лепестки вздрогнули на корню. Светлый ореол окружил овражек радужными завитушками. Оуоло камня закрылась на ночь небольшая пятиугольная нора. И это происходило на Солнышке.
        Красный воздух сгущался над пригорками небольшими плотными тучками. Солнышки - жители Солнышка - мягко ползли по поверхности родной планеты, сеьезно вылупив свои три глаза в центре. Их многочисленные щупы цеплялись за камешки и кочки, передвигая
    тем самым их пульсирующие темным свечением тела. Ротик был у большинства закрыт. От них пахло чем-то едким.
        Если солнышки решали продлить свой род, то они всго лишь выставляли вверх один свой щуп. У кого-то он был красным, а у других - зеленым. Они вставали друг напротив друга, складывая остальные щупы на манер некоего колеса, и со скрежетом бросались
    друг другу навстречу. "Шмянц!.." - именно с таким звуком буквально на миг сочетались их красный и зеленый щупы. И после этого, через пять переворотов родной планеты, из центров участвовавших появлялись два новых солнышка. Так проистекало размножение - наипростейшее, слегка интересное занятие.
        Если же солнышки хотели кушать, они открывали ротики в центре и ели красную почву овсюду, внутри же себя психически превращая ее в великолепную еду, или нечто восторженно-одурманивающее. Работать им было не нужно, и им было изначально и глобальноскучно.
        "Чем занять себя, что придумать?" - такой вопрос задавали себе поколения и поколения солнышек, и в конце концов почти все они не выдерживали и переставали делать что бы то ни было для поддержания своей внутренней энергии и жизни, и высыхали на красных комьях планетной почвы, превращаясь в коричневые тонкие кожистые звезочки. Это и было их смертью, ведь только собственное желание приближало их гибель, только своя воля гасила их темноватое унылое свечение, и только скука была главной, неразрешимойзагвоздкой их существования. "Что же делать? Что делать? Что?.. Что?.."
        Наиболее активные и мудрые, поняв всю скучную безысходность, чуть ли не тотчас после появления в этом красноватом мире, целенаправленно высыхали почти сразу, осознав одномерность дальнейшего бытия. Другие ползали и ползали, все не решаясь кончитьс собой, и ели, ели, ели почву, иногда сношаясь щупами. Третьи правращали в себе почву в некоторый приятный наркотический субстрат и цепенели от вечного пустого наслаждения, отвлекаясь от нужды раздумывать о главном: что же делать?.. Что изобрести нового?.. И таких - застывших и балдеющих - становилось все больше. Но в конце концов и они, потеряв постепенно даже эти чувства и интересы, одурев от одинаковых удовольствий, забывали произвести из почвы хотя бы небольшое количество физиологически нужных их
    организмам веществ и так же высыхали, даже не замечая этого в своем приевшемся кайфовом угаре, и становились все такими же мертвыми, кожаными звездочками, печально лежащими на пригорках и полянках родной планеты. Мертвые не хоронили своих мертвых, живым
    это было скучно и лень. И никакого просвета и странного нового смысла во всей этой устоявшейся замкнутой жизни не предвиделось, и зеленое мутное небо словно закупоривало солнышкам весь остальной мир.
        А их ночи!.. Их чудовищные ночи, нескончаемые, темные и бесполезные!.. Солнышки не могли уснуть - их центр всегда работал и находился в состоянии постоянной ужасной ясности, если только не был под воздействием претворенной в дух забвения почвы. Иони зарывались в эту почву, которой и ограничивались их хлеб и дух, печально раскапывая ее своими щупами, почти сливались с ней, словно мечтая стать ничего не чувствующим камешком, или песчинкой, и замирали до самого утра, пока восход не всялял в них слабое подобие надежды на что-то новое. Но ничего нового не наступало.
        Время на Солнышке текло однообразно и одинаково, никогда не делая внезапных таинственных скачков и не замирая вдруг. Как при рождении чудес. Его как будто там и не было; оно было почти незаметно, будто неясный смысл каких-нибудь долгих, бесполезных действий. Время заключалось в восходе тусклого казуара и в его закате; ночь была темна и бесконечна, никаких огней не загоралось нигде; мелкие синие растения слегка трепетали от постоянного легкого ветерка, и никаких других живых существ не находилосьни в воде, ни в красных недрах этой планеты. "Почему это так?" - иногда думали некоторые мудрые солнышки, пытаясь хоть в чем-то увидеть хоть какие-то следы начала своего мира и надежду на его смысл, но дальше этого вопроса их скучающий центр не шел, а общаться друг с другом они не любили. Их язык был прост и неприметен, они иногда перебрасывались мыслями, басовито стрекоча щупами, но это требовало от них слишком много сил, и, сказав обычно что-то сверх-обыденное и обыкновенное, типа "наша почва красна", они замолкали на несколько дней, усиленно пожирая эту почву и восстанавливая энергию, потраченную на издавание звуков.
        Один из них, взявший себе имя Сплюйль, хотя солнышки очень редко брали себе имена, мог говорить больше других и часто надоедал остальным длинными грустными констатациями и вопросами. Его почти никто не слушал; все отползали от него, как только онпоявлялся, но он упорно пытался подстеречь какого-нибудь зазевавшегося за едой сородича и начинал что-то такое стрекотать, пока тот немедленно не оставлял его. Сплюйль родил Добу, он сам его так назвал, что было немыслимо, поскольку если уж солнышки брали себе имена, то делали это сами. Вообще, еще, наверное, только двое из них имели имена - Жуд и Карбуня, и жили они очень давно, так и не желая смерти, но они всегда молчали и постоянно одурманивались особо усвоенной почвой. Жуд был страшно стар, казалось, что он жил вечно; Карбуня был помоложе, но тоже достаточно древний. Вот Жуда, как правило, и любил тревожить неугомонный Сплюйль, а потом и его отпрыск - Доба.
        - Скажи, что было тогда?.. - вопрошал Сплюйль, чуть ли не пихая Жуда красным щупом.
        Жуд, осоловевший от произведенных в нем самом пьянящих веществ, думал, что дело идет к размножению и послушно выставлял зеленый щуп.
        - Нет! - важно стрекотал Сплюйль, немедленно убирая свой красный щуп. - Нет! Ты ответь: что было тогда.
        Жуд гневно уползал. Но молодой Доба быстренько догонял его и спрашивал то же самое. Жуд отползал снова. Доба настаивал; Жуд тут же съедал дополнительное количество почвы и погружался в полнейшее бездумное отупение. Тогда Сплюйль и Доба принимались за Карбуню.
        - У нас четверых есть имена! - стрекотал Сплюйль. - Поэтому мы выше остальных! Скажи, что было тогда, ты же стар!..
        Сплюйль знал, что после такой тирады ему предстоит, наверное, месяц усиленного почвопоглощения, но все равно говорил. Тем более, сил у него от рождения было много, и он мог себе позволить такие сложные длинные речи. И он так замучил Жуда и Карбуню, что однажды некий солнышко, гневно наблюдавший за этим на протяжении многих лет, специально нажрался огромного количества почвы, накопив столько энергии, что он засверкал, как казуар на небе, выждал момент, подполз к Сплюйлю и выложил:
        - Ну, чего ты пристал? К ним? Я тоже могу назваться: Шир. Мы все можем назваться, мы - молнышки. Ну и что? Ты можешь сказать, что нам делать? Где новое? Как жить? А? Умирайте лучше, вот что. Высохнуть боитесь и тревожите нас. Может, ты высохнешь,и будет что-то новое. А? Здесь уж ничего не будет, знай. Я сам не моложе Карбуни. Все повидал. И понял: как делалось, так и будет делаться, что было, то и будет, и ничего нет нового под казуаром. Отстань от Жуда, понял ты? Он тоже говорил, а теперь вот
    наслаждается. И это лучше, чем стрекотать. И имена эти ни к чему, и я - не Шир, а как все, нету у меня имени, так и знай. Ясно?
        - А что тогда было?.. - выстрекотал обмякший от счастья неожиданного отклика Сплюйль.
        - Ах ты... - разгневался Шир, собираясь сказать что-нибудь еще, но, видно, силы у него были на исходе, и он напрягся и вдруг лопнул.
        Вот уж это действительно было нечто новое - ни один солнышко еще не умирал, лопаясь от натуги! Все приползли смотреть, Карбуня даже привел себя по этому поводу в трезвый вид. Некая надежда на миг пронизала толпу сгрудившихся над трупом Шира солнышек; они изумленно смотрели на его влажное, распотрошенное, мертвое тело, но оно начало немедленно высыхать и буквально мгновенно превратилось в порванную пополам обычную, кожистую звездочку. Кто-то прострекотал:
        - Все то же самое: он высох. Это не ново.
        Солнышки стали расползаться.
        - Стойте! - почти воскликнул Доба, яростно застрекотав. - Это - новое! Истинно новое! Вы можете так же умереть!
        И тут вдруг сказал вечно молчаливый Карбуня:
        - Кому нужна такая смерть? Даже правильного следа от себя не оставил. А ведь это вы ввели его в искушение! Все, поговорили, мне теперь пару месяцев надо насыщаться.
        Сплюйль и Доба остались одни.
        - Несчастные несчастливцы! - сказал Доба, сам удивившись такой наисложнейшей фразе. - А в самом деле: что было тогда?
        - Вот в чем вопрос! - значительно прострекотал Сплюйль, и тут же понял, что чудовищная депрессия затопляет в этот момент все его сущетсво - тоска, намного более ужасная, чем обычное постоянное самоощущение солнышек. В эту ночь он впервые попробовал произвести из почвы наркотический субстрат, с изумлением осознав, что он хочет, чтобы это состояние никогда не кончалось. А Доба провел эту ночь возле своего родителя, смутно чувствуя, что его предали. К утру он отполз к зеленому пруду и, грустно посмотревшись в него на свое отражение, решил съесть почвы, но потом не стал.
        "Что же делать?" - подумал он главную мысль солнышек. И он ощутил, что хочет высохнуть.

[индекс] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21]







НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Елена Мудрова (1967-2024). Люди остаются на местах [Было ли это – дерево ветка к ветке, / Утро, в саду звенящее – птица к птице? / Тело уставшее... Ставшее слишком редким / Желание хоть куда-нибудь...] Эмилия Песочина. Под сиреневым фонарём [Какая всё же ломкая штука наша жизнь! А мы всё равно живём и даже бываем счастливы... Может, ангелы-хранители отправляют на землю облака, и они превращаются...] Алексей Смирнов. Два рассказа. [Все еще серьезнее! Второго пришествия не хотите? А оно непременно произойдет! И тогда уже не я, не кто-нибудь, а известно, кто спросит вас – лично Господь...] Любовь Берёзкина. Командировка на Землю [Игорь Муханов - поэт, прозаик, собиратель волжского, бурятского и алтайского фольклора.] Александра Сандомирская. По осеннему легкому льду [Дует ветер, колеблется пламя свечи, / и дрожит, на пределе, света слабая нить. / Чуть еще – и порвется. Так много причин, / чтобы не говорить.] Людмила и Александр Белаш. Поговорим о ней. [Дрянь дело, настоящее cold case, – молвил сержант, поправив форменную шляпу. – Труп сбежал, хуже не выдумаешь. Смерть без покойника – как свадьба без...] Аркадий Паранский. Кубинский ром [...Когда городские дома закончились, мы переехали по навесному мосту сильно обмелевшую реку и выехали на трассу, ведущую к месту моего назначения – маленькому...] Никита Николаенко. Дорога вдоль поля [Сколько таких грунтовых дорог на Руси! Хоть вдоль поля, хоть поперек. Полно! Выбирай любую и шагай по ней в свое удовольствие...] Яков Каунатор. Сегодня вновь растрачено души... (Ольга Берггольц) [О жизни, времени и поэзии Ольги Берггольц.] Дмитрий Аникин. Иона [Не пойду я к людям, чего скажу им? / Тот же всё бред – жвачка греха и кары, / да не та эпоха, давно забыли, / кто тут Всевышний...]
Словесность