Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




Послесловие к Собранию сочинений Сильвии Плат
(М., Наука, 2008)


Предисловие Яна Пробштейна:

Элен Кассель в приводимой ниже статье пишет, что многие стихи Сильвии Плат - верлибры и сравнивая английский и русский верлибр, говорит о недостатках последнего. И то, и другое не совсем верно. Во-первых, в сравнении с такими американскими поэтами, как Чарльз Олсон, Роберт Данкен, Роберт Крили и другие поэты так называемой школы колледжа Блэк Маунтен (Черной горы), поэтами поколения Битников, прежде всего Аллена Гинзберга, стихи Сильвии Плат не воспринимаются как верлибры. Ранние стихи ее вообще весьма строги по форме: встречаются не только сонеты и канцоны, но и даже более изощренные формы, позаимствованные у провансальских трубадуров. В более позднем творчестве Сильвии Плат, прежде всего, в стихах из книги "Ариэль", изданной посмертно и удостоенной Пулицеровской премии, ритмика более свободна, приближена к обычной речи (а в своем интервью Питеру Орру 30 октября 1962 года, через три дня после своего тридцатилетия и за три с половиной месяца до самоубийства она говорит, что работает с голоса, проговаривает стихи вслух), однако весьма немного стихов - верлибры в строгом смысле этого слова: они основаны на тоническом стихосложении, когда количество ударных слогов в строке приблизительно одинаково, а количество безударных может колебаться от ноля до четырех (и в этом случае нужно очень внимательно слушать, как она сама читает свои стихи, какие из трех-четырех односложных стихов, следующих друг за другом, она произносит с ударением, а какие нет). Более того, многие стихи Сильвии Плат зарифмованы, но в поздних стихах это неупорядоченная ассонансно-консонансная рифма, введенная в обиход еще Эмили Дикинсон и встречающаяся у многих поэтов, включая Дилана Томаса. Сила поздних стихов Плат - в неимоверной экспрессии, насыщенности образов и густоте стиха, метафоричности и при этом исповедальности, как в стихотворении "Леди Лазарь", действительно биографичном (и действительно Сильвия Плат три раза пыталась покончить жизнь самоубийством - когда ей было 10, 20 лет и в 30-летнем возрасте - к сожалению, эта попытка увенчалась успехом). Дело в том, что Сильвия с раннего возраста страдала серьезным психическим заболеванием, так называемым биполярным аффективным расстройством, когда период повышенного настроения (гиперманиакальная стадия) сменяется острой депрессией с периодами интермиссии между ними. Считается как раз, что женщины более склонны к монополярной депрессии, а мужчины - к биполярной (полагают, что этим расстройством психики страдал Винсент Ван Гог), но в те годы все виды подобных расстройств относили к МДП - маниакально депрессивным психозам, а лечение подобных заболеваний до сих пор достаточно сложное. Трудно установить, когда и как зарождается и развивается это заболевание, но видимо, у Сильвии Плат болезнь была связана со смертью отца, который умер спустя три дня после того, как Сильвии исполнилось 8 лет и которого она на самом деле весьма любила (недаром одно из стихотворений называется "Электра в Аллее Азалий", как называлось кладбище, где был похоронен отец), при этом, уже в юношеском и в зрелом возрасте было острое неприятие матери, подавлявшей, как она считала, все ее порывы, в том числе сексуальность. Об этом - стихотворение "Медуза". Непросты были также отношения с мужем, английским поэтом-лауреатом Тедом Хьюзом, от которого она родила двоих детей и с которым она впоследствии развелась, не простив ему супружескую измену. Несомненно, что в стихотворениях Сильвии Плат очень сильны феминистические мотивы, что было отмечено многими критиками, однако удивительная образность и исповедальность в сочетании с приемом маски, успешно применяемым Плат, превращает эти стихи в произведения искусства.

Выражаю признательность писателю Павлу Лемберскому за ценные замечания в работе
над переводами и редактурой стихотворений Сильвии Плат.
Ян Пробштейн.


Иосиф Бродский считал Сильвию Плат одним из лучших англоязычных поэтов 20 века. Практически только поэтому ее имя стало известно русскому читателю. Хотя по-русски ее стихи и мелькали в антологиях, а потом вышла и книга. Но мне кажется, что поэзию Сильвии Плат еще не прочли и не оценили по-настоящему не только в России, но и в странах английского языка, где ее заслонил Тед Хьюз, ее муж - поэт, на мой взгляд, более слабый, во всяком случае, более обычный. Когда-то нечто подобное произошло с Ахматовой и Гумилевым. Есть сходство в этих двух парах: и разница талантов, когда женщина - куда значительнее поэт, чем её муж, и то, что при этом муж претендует какое-то время на роль учителя.

Сильвия Плат писала всего семь лет, с 1956 по 1963 г. Но в полном собрании ее стихов - изд. 1992 года - 224 стихотворения в основном корпусе книги! (И еще с полсотни ранних, "юношеских" стихов.)

Еще будучи аспиранткой в Кембридже, в июне 1956 г., она вышла замуж за Теда Хьюза, тогда тоже начинающего поэта. Жили они то в Англии, то в Америке, порой преподавали в университете, порой жили на литературные стипендии, или еще по-всякому подрабатывали. Вполне естественная жизнь для людей, которым исполнилось двадцать в середине 50-х годов. Этому поколению удалось прожить юность, полную разнообразных надежд, когда казалось, что счастливая осмысленная жизнь - вот она, только руку протяни... И когда у Сильвии Плат читаешь стихи об артистической колонии в Яддо, остро чувствуешь эту юность, полную надежд, эту повседневную радость. В стихах у нее есть еще одна "странность": в них все время слышится соучастник-собеседник. И этот соучастник-собеседник - всегда ее муж Тед Хьюз.

Они разошлись в конце 1962 года. А в начале 1963-го Сильвия Плат покончила с собой.

Мне не хочется подробнее говорить о биографии Сильвии Плат. Она в ее стихах. После чтения их с неизбежностью возникает ощущение близкого личного знакомства.

Толчком для этой книги послужило желание Василия Бетаки переделать несколько своих старых переводов, сделанных почти двадцать лет назад по заказу редактора литературных передач Би-би-си для радиопередачи о Сильвии Плат. Переводы были сделаны тем самым "русским верлибром", который, как правило, и есть "проза, да и дурная", и поэтому никак не передавали обаяния и колдовства подлинника, хотя и из них была видна крайняя необычность С. Плат. И вот по прошествии времени В. Бетаки захотелось эти несколько старых переводов переделать по совсем иному принципу. А в результате получилась целая книжка.

Всю осень 1999-го мы с Бетаки читали Сильвию Плат, и все больше погружались, все больше влюблялись в нее. Сейчас мне кажется, что это - одно из главных событий, произошедших со мной той осенью. Я совершенно сжилась с ее поэзией. В нее входишь постепенно, и чем больше читаешь, тем больше не оторваться: перелистываю книгу, и о каждом стихотворении хочется что-то сказать...

Вот "Wuthering heights" - продутые ветром йоркширские холмы. Я написала эти несколько слов, а перед глазами - холмы на закате, пожалуй, увиденные откуда-то сверху, прозрачный воздух, сухая трава. Мне уже этого не забыть, как музыкальную фразу, с которой сроднился и которую можно вызвать из памяти в любое мгновение. И вот из этих холмов в вереске растет вселенскость, галактичность, но сами холмы остаются живыми, настоящими, очень любимыми, как любимо любое мгновенье, о котором она пишет. Вообще одна из основных сущностей "поэзии вообще" выражена у нее предельно, всё у неё - "Остановись, мгновенье". Страх не запомнить, не унести с собой, в себе. Страх несуществования, преодоленный этой остановкой мгновения. Пейзажи, пейзажи... А через них утверждение собственного существования, настоенного на острейшей любви к миру. Редчайшая способность к бессмертию через увиденное, к вечности - через мгновенье. Вот я возвращаюсь к "Wuthering heights". Холмы, закат - и чувство, что стоит лечь в этот вереск, и не встанешь, сольешься с ним белыми косточками. И из каждой лужи глядит вечность. Потом темнеет, и огни в долинах - медяки на черном бархатном дне кошелька вселенной. И звезды ведь тоже медяки в этом кошельке.

И уже в другом стихотворении - вечерний свет на холмах - свет Грааля. И ни капли напыщенности или приподнятости, просто редчайшая интимность. Золотой неподвижный август - опять я вижу этот стеклянный купол неба, это золото недвижного света. И называется стихотворение - "Мидас". Греческий царь все превращал в золото, Сильвия Плат - в стихи.

Вот странное чувство: у нее очень много трагических стихов. Очень много о смерти; и вот, при всем при этом, она для меня - невероятно гармоничный поэт. Все, чего она коснулась, пронизано любовью. Она пишет о старом бабушкином доме, на который наваливается "море неряшливое", говорит, как достает она любовь из этих камней, и возникает впечатление, что она вообще отовсюду достает любовь. Ей удаются стихи и о "женской богадельне", и о женщинах, чинящих сети в крошечном приморском городке Новой Англии... А когда читаешь это стихотворение о рыбачках, совершенно естественное, без капли выспренности, то вдруг оказывается, что женщины эти - античные парки. Мотив рока возникает за текстом. И тут, наверно, ярко проявляется одна из особенностей Сильвии Плат - постоянное укрупнение и осмысление повседневности. В мире Сильвии Плат всё увиденное значительно: любая картина становится новой клеткой личности. И самый большой страх - потерять, не успеть впитать убегающую картину. Забытое умирает, а вместе с забытым умираешь и ты сам. Острота восприятия каждого мгновения и каждого впечатления - гарантия самого существования поэта, подтверждение бытия личности.

Совершенно удивительно, сколько разных, с трудом совместимых литературных реминисценций вызывает у русского читателя ее поэзия.

Пастернаковский пантеизм - этот мир, в котором деревья равнозначны человеку, в котором у древних замшелых камней есть душа, притом не романтическая, не аллегорическая. Просто наличие души у камней, у деревьев столь же естественно, как и у нас. И совершенно естественно стремиться к тому, чтобы деревья приняли тебя в свой круг, поняли.

А безудержность ее метафор и, порой, ритмическая ткань - тянут к Маяковскому.

Дневниковость каждого описанного мига, постоянное, ежесекундное осмысление мира, рефлексия и полное отсутствие котурнов напоминают о Бродском. Так же, как Бродского, торопливые ритмы века не ведут ее за собой, а наоборот - вызывают желание уравновесить их медленно льющейся медитативной и в то же время предельно напряженной стихией стихотворного потока. Стихи ее - тоже сплошной поток, и когда читаешь их подряд, возникает ощущение очень интимного знакомства с автором.

Мне кажется, переводы в этом сборнике очень удались, и Сильвия Плат возникла по-русски удивительно цельным поэтом. Так естественно войдут в русскую поэзию стынущие на ветру бретонские блины, иссиня-черные ягоды ежевики, а за ними сверкающее море, еле слышный среди водяных лилий плеск весел на совершенно неподвижном озере...

И в заключение - о том каков в переводах принцип передачи авторской стиховой манеры.

За редчайшими исключениями, как можно утверждать по опыту уже всего ХХ века, русский верлибр в чистом виде (т.е. и без рифм, и без ритмического чередования ударений) не состоялся. Как правило, верлибром считается у нас (да и на деле оказывается) инверсированная без причин проза, нарезанная на строки (причём чаще всего отрезают просто по концам фраз).

Пришедший к нам с переводами, этот "верлибр" стал в шестидесятых годах появляться и в оригинальной русской поэзии, хотя ничего не только значительного, но и просто хорошего не дал (несколько редких удавшихся попыток верлибра еще в начале века, в том числе и три-четыре стихотворения всегда глубоко мелодичного А.Блока можно тут и не считать).

Произошло все это потому, что некритический подход со стороны многих переводчиков поэзии к глубиннейшему различию между английским и русским стихом и вообще между самими языками позволил очень внешнее копирование формы, по-русски обернувшейся бесформенностью. Эта бесформенность вслед за переводами попыталась обосноваться и в оригинальном русском стихе. (См. сборник "Время Икс. Современный русский свободный стих". М., 1989, в котором не случайно, видимо, из почти двадцати авторов нет ни одного мало-мальски известного имени.)

Говоря же об английском верлибре, мы чаще всего забываем, что отсутствие резко ощутимой рифмы там компенсируется с лихвой такой густотой аллитераций и ассонансов, а также приблизительных рифмоидов, что легко можно себе представить целые длинные стихотворения, построенные главным образом на внутристрочной звукописи не менее густой, чем пресловутое пушкинское "шипенье пенистых бокалов". Такие стихи и существуют по-английски еще со времен раннего средневековья, благодаря вот этому имманентному свойству английского языка, намного более, чем русский, звукоподражательного. По-русски же, за сравнительной бедностью возможностей звукописи, верлибр, заимствованный довольно-таки бездумно и поверхностно, не звучит. Он беден и предельно прозаичен, даже при фразовых параллелизмах.

Русский стих, видимо, вообще перестаёт быть стихом при одновременном отсутствии и ритма, и рифмы. Хотя бы один из этих двух факторов необходим: либо мы имеем ритмический белый стих, либо стих рифмованный, пусть даже с самыми раскачанными, почти исчезающими ритмами.

Вполне вероятно, что для русского стиха рифма значительно важней, чем ритм. Мы знаем (и отнюдь не только у Маяковского) множество самых различных стихов с очень вольным, почти исчезающим ритмом, построенных только или почти только на рифмовке, тогда как, наоборот, белый стих у нас весьма однообразен: традиционно это почти всегда - пятистопный ямб, ну и еще гекзаметр (как правило, только в переводах, введенный Н.Гнедичем и В.Жуковским).

Стих же с самыми незаметными, или часто меняющимися, а то и вовсе не организованными ритмами, всё же будет стихом по-русски, если только рифмовка подчинит его себе. Вот это-то и есть, видимо, наилучший русский эквивалент свободного стиха.

В последние два десятилетия именно такой стих, организованный в основном, или даже только рифмой, стал иногда применяться при переводах современной поэзии с английского. Отдельные пока примеры в переводе отдельных стихотворений, не рифмованных в подлиннике, но обретших рифму по-русски, убеждают в перспективности этого нового подхода к переводам английских верлибров. Примеры: перевод некоторых стихотворений Т.С.Элиота (Андрей Сергеев), или Дилана Томаса (Георгий Бен), ну и большая часть стихов в предлагаемой книге. У Сильвии Плат три четверти стихов - нерифмованные верлибры, но исключительно богатые звукописью, что по-русски и компенсируется введением рифм, зачастую ассонансных, консонансных, а порой и рифмоидов и прочих неклассических созвучий, широко применяемых в русском стихе второй половины столетия. Там же, где стих и в подлиннике рифмованный, но расположение рифм не регулярно, переводчик в этой нерегулярности, как правило, следует за автором. (Естественно, регулярная рифмовка и тем более классическая строфика - катрены, терцины, сонет и т.п. - в переводах неуклонно сохранены.)


Читать: Стихотворения Сильвии Плат в переводах Яна Пробштейна




© Элен Кассель, 2008-2020.
© Сетевая Словесность, публикация, 2013-2020.





 
 

http://tomatis-spb.ru/ дефицит внимания: о мистике синдром дефицита внимания.

tomatis-spb.ru


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Людмила Табакова: Сиреневый блюз [День отгорел. Он оставил Вере немного тепла от пепла, немного от остывающих батарей, но окончательно отключил тепло душевное. В закрытое окно рвалась...] Любовь Артюгина: На бесконечном сквозняке [Будем жить - устали умирать. / Я одно скажу тебе, не целясь: / Где-то в позаправдашних мирах / Мы не дотянули до апреля...] Максим Жуков: А страна цветет, расширилась... [Отчизна во мраке. Но дело не в том: / Там есть у собаки свой собственный дом; / Где любят и знают, где пища и кров, / Но где отнимают и топят щенков...] Слави Арутюнян: Стихотворения [купола / в мирном небе / словно зонтики с пальцев Бога...] Александр Чернов: И Леннон такой молодой, и рядом Крупнов как живой [Шестые литературные чтения "Они ушли. Они остались" завершились разговором о рок-поэзии.] Сергей Казьмин: Стихотворения [звонят колокола, / и все бегут, / как будто без них Он не воскреснет / / некоторые даже на такси]
Словесность