Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность


Словесность: Романы: Максим Исаев

ОЖИВЛЕНИЕ

Главы: 1-5 6-10 11-18


6.

Дачники "Хватит читать этот бред, пора бы что-нибудь покушать," - подумал я, захлопывая Книгу Разврата. Хотя можно, конечно, есть и читать одновременно, заедая, например, прозу легким изюмом, солеными орешками или леденцами "Монпасье". Леденцы "Монпасье" - это целое детство, разноцветное, прозрачное и блестящее. Бывали плоские круглые жестяные коробочки, бывали просто маленькие рассыпающиеся в кармане пакетики по 50 грамм и, наконец, высокие жестяные банки, полные изумрудной, лимонной и апельсинной прелести. Еще бывали сосательные конфеты "Взлетные". "Театральные" мне совсем не нравились из-за мятного привкуса, а "Взлетных" я мог съесть сразу штук двадцать без остановки.

На втором месте, пожалуй, стояли "Апельсинные и лимонные дольки" в чудесной цилиндрической картонной коробочке с синьорами Апельсинчиком и Лимончиком из "Чипполино", а также мармелад "Балтика" и "Желейный". Скажу честно, в то время я презирал шоколад всей душой, считая его чисто девчачьим кушаньем, а вот мармелад "Балтика" ассоциировался у меня с Революцией, крейсерами "Аврора" и "Варяг" и героическими революционными матросами.

Все же теперь мое задание становится мне более понятным. Действительно, Ваганьковское кладбище, Университетская церковь, летописный амбар, Книга Учета имеют нечто общее. Немного истории, разговоры с дальними родственниками, рукописи в библиотеках - и можно будет, пожалуй, что-нибудь добавить к этой книге человеческого разврата, каждому ведь хочется оставить о себе хорошую память. Все теперь говорят о жизни после смерти, а уж тем более про загробную жизнь, каждому хочется в преддверии ухода поделиться своими воспоминаниями, просто поговорить, рассказать замечательный случай из собственной жизни, пускай не подвиг, не легенду, пусть просто небольшой эпизод, окрашенный цветом времени. Вот вам и лишний повод повидаться со своими предками, пусть и на меня посмотрят, если захотят, про наследство, конечно, думать глупо, просто интересно, как же все-таки я такой получился, откуда взялся, вдруг с Луны свалился, а Вы-то знаете своего прадедушку? Хорошо бы найти на родословном дереве какую- нибудь выдающуюся личность, и прямо про нее и начать записки.

Туманное прошлое! Вряд ли оно было хуже, чем сегодня, а может быть, оно было даже более романтичным, чем наше скучное время.

- Ну что, мой друг, ты готов? - вихрем влетела в комнату моя ваганьковская подруга, - а то уже так поздно, и мы можем ничего не успеть.

- Дорогая, опять ты меня торопишь, ну хоть сегодня мы можем не спешить и все сделать спокойно и с удовольствием?

- Какой ты медлительный, вечно везде опаздываешь и ничего не успеваешь! Вон, смотри, - и она подошла к окну, - Новиковы уже оделись и едут на дачу, а мы все теряем время, такой чудесный день, солнце, тепло, поедем скорей, ведь нас уже давно все ждут.

Я тоже выглянул в окно. Был замечательный вечерний час, когда красное солнце озаряет небо, комнаты и двор нашего дома. Голые деревья набрасывают на воздух паутину веток, старые листья мечутся по углам и поднимаются ветром почти до третьего этажа. На улице никого не было видно, будто все вымерли, и лишь моя подруга из-под земли оживляла пустоту пространства.

- Где же твои Новиковы? И куда вы дели мою семью?

- Подожди еще немного, скоро ты все поймешь. Я вижу, - она подняла с пола рукописную Книгу Учета, - ты опять занимаешься тут какой-то ерундой, что-то все пишешь и пишешь, вместо того, чтобы найти себе, наконец, приличную работу и начать зарабатывать деньги!

- Ну ты прямо как моя жена выступаешь!

- Я ее хорошо понимаю, надоедает ведь всю жизнь перебиваться без денег, ходить в старье и есть макароны с сосисками.

- Конечно, приятнее жить не как можешь, а как хочется, чтобы все было - дворцы, путешествия, украшения, изысканное общество, свобода, наконец, ведь самые свободные люди на земле - это, конечно, богачи...

- Не смейся, болван!

- ...и покойники.

- Покойники, надо тебе сказать, живут неплохо, как ты сам потом убедишься, хотя и непонятно, за счет кого.

- Знаешь, мне давно хотелось познакомиться с кем-нибудь из вашего круга по-ближе. Пусть это будут, например, дачники, может, съездим куда-нибудь за город?

- Вот и отлично, меня как раз приглашали сегодня вечером в деревню, тут неподалеку, собирайся быстренько и поедем.

Собираться долго мне было трудно - вещей никаких в доме не осталось, поэтому я захватил с собой лишь Книгу Разврата - почитать на досуге, подал руку баронессе, мы спустились в лифте вниз и уселись в машину. Наверное, там нас все-таки покормят.

"Почти как вчера," - подумал я, выезжая на Окружную дорогу навстречу заходящему солнцу. Моя дама опустила стекло, дав холодному встречному ветру возможность сразу заполнить кабину и остудить наши лица. Давно ли Вам приходилось ехать на большой скорости по хорошему пустому шоссе? У Гоголя скорость все-таки была меньше. Пейзаж за окном меняется быстро, я даже не успеваю разглядеть все новые дворцы, выложенные по индивидуальным проектам для каких-нибудь бандитов. А их становится все больше и больше, дома растут как грибы, и можно подумать, что все живут хорошо.

Как-то перед выходом из дому я долго перебирал старые ботинки, туфли, сапоги, что-то уже мало, или течет, или дырявое, или совсем протерлось. Складываю все это в пакет и несу на помойку. А там уже кто-то роется. Представляю небольшой диалог: - Здравствуйте, как поживаете? - Превосходно, а Вы как? - Женские туфли Вам не подойдут?... Я воровато, оглядываяь по сторонам, пока никого вокруг нет, ставлю пакет у бака, иду к машине, а к помойке тем временем подходит новая фигура, старушка, и моего пакета у бака уже не видно, кажется, его забрал первый старик. - Хорошая добыча! Мимо нашей помойки весь день ходят пенсионеры. Готовьтесь, товарищи, записывайтесь в очередь на посещение нашей помойки в следующем году! Я уже записался на всякий случай, но надеюсь, что конец придет быстрее.

А сейчас мы едем на дачу к новым знакомым, чтобы немного развлечься и поужинать. Дорога сворачивает в сторону, узкое шоссе закрывается сверху вершинами деревьев, машин совсем не видно, опять темнеет, как и вчера, и мне уже интересно, как нас встретят хозяева. В животе - приятная пустота, холод усиливает аппетит и желание сесть за красивый стол у камина. Дорога поднимается в гору от пруда, обсаженного разноцветными деревьями, через протоки перекинуты круглые мостики из нового некрашеного дерева, снега мало, и тонкий лед лежит сверху ровным полированным изумрудом. Наверное, здесь такая особая зеленая вода.

Неожиданно дорогу преграждает черно-белый шлагбаум. Какая-то запретная зона. Но моя подруга предлагает мне оставить машину у шлагбаума и остаток пути проехать в коляске. И действительно, недалеко от шлагбаума в кустах мы находим коляску с двумя лошадьми и спящей на козлах фигурой.

- Архип, проснись! - зовет его моя герцогиня, мужик на козлах вздрагивает и открывает глаза. Мне кажется, что это все тот же кладбищенский сторож, переодетый теперь кучером прошлого века. Мы усаживаемся на кожаные сиденья и медленно едем по проселочной дороге в густых сумерках. Такое чувство, что наша коляска действительно двигается назад по времени. Вскоре среди веток появляются огни, они зовут нас к себе, и вот мы уже у легкого двухэтажного деревянного дома, обитого деревом в финском духе, с двумя большими верандами и флигелем наверху второго этажа. Почти во всех комнатах горит свет, дымится печка, но нас никто не встречает. Кучер останавливается, буркает что-то себе под нос, герцогиня дает ему денежку, коляска растворяется в темноте, а мы поднимаемся на большое крыльцо горящего всеми огнями, но молчаливого дома.

- А где же хозяева?

- Не знаю, но нас приглашали на ужин к десяти часам. Наши господа обычно выходят после заката солнца. Здесь будут одни мои хорошие знакомые еще по Петербургу, мы встречались с ними у Н., потом вместе бывали на водах, он - очень милый человек, правда, немного лысый, а она - почти красавица, но долго болела, безуспешно лечилась, и потом мы с ними не виделись много лет, и вот представляешь, три дня назад я получаю от них письмо с приглашением на этот ужин, как будто мы виделись недавно, будто не было всех этих событий. Наверное, они сильно изменились, но я очень скучала без них и даже должна была вернуть им одну книжку, которую тебе передал наш звездочет - Книгу Учета, но все не было возможности.

Мы позвонили. В доме никто не ответил.

- Куда же они подевались?

Я позвонил еще раз.

- Может, попробуем войти сами?

Дверь легко открылась, и мы наконец-то вошли в тепло. В прихожей на вешалке было пусто, я помог герцогине раздеться перед высоким зеркалом во весь рост - мечта моей жены, - и она принялась расчесывать свои длинные волосы. Мне особенно нравится этот метод, когда девушка опускает рывком голову вниз, открывая шею, и волосы струятся вниз водопадом.

Я поправил галстук, одел легкие лакированные туфли и приложил замерзшие руки к огромной изразцовой печи в углу прихожей. Тепло от ладоней побежало к плечам, по спине и дотронулось до пяток. Я улыбнулся, закрыл глаза и радостно потер руки. Принцесса была уже готова, и мы вошли в следующую залу. Там тоже никого не было.

- Наверное, мы пришли слишком рано.

- Ну что ж, ведь нам так сказали.

В этой старинной большой комнате на темных стенах висели такие же темные портреты незнакомых людей, между портретами я обнаружил две заколоченные двери, ведущие, наверное, в другую часть дома и на второй этаж.

- На этих портретах почти все их предки за последние два века. Про них известно еще с Петра. Не то, что где-нибудь в Голландии, там некоторые находят портреты своих дедушек, живших еще веке в пятнадцатом. Обрати внимание на разницу - ведь мы здесь стали изображать из себя христиан тоже лет на двести позже, чем в Европе. Так что по французским меркам у нас скоро должен появиться свой Наполеон.

Мы сели за деревянный овальный стол, за которым могло бы уместиться человек двадцать. Нынешние столы по сравнению с этим исполином - просто маленькие тумбочки. Да и гостей хороших сейчас в таком количестве не соберешь - обычно приходят человека два, три, не больше.

- Где же, в конце концов, твои Н.? Уже так есть хочется, а их все нет!

- Ну потерпи, потерпи, что ты как маленький, не можешь подождать и часу! Делай вид, что ты пришел сюда не ради еды. Походи вдоль стола с умным видом, заложив руки за спину, изучи картины или сядь просто в кресло с интересным альбомом с картинками.

- Хорошо еще, что телевизора нет, а то вечно - придешь в гости, и все хором смотрят телевизор или включают радио по-громче.

- Поговорить-то не о чем, люди стали пустые, развлечься сами не могут, то ли дело у нас!

На столе, кстати, стояли только подсвечники.

Как я всегда любил, когда в нашем доме не было света! Вот, посередине какого-нибудь фильма или просто так, вдруг сразу все потухало, отключалось, и в доме воцарялась непривычная тишина. Вначале надо было найти спички. Дорога на кухню казалась бесконечной, и сзади все время слышались чьи-то шаги. Еще секунда, и сильные пальцы схватят за горло и будут душить, душить, скорее бы зажечь спичку, но вот - огненная полоса во мраке, вспышка, и свет отыгрывает кусочек комнаты у темноты. Но впереди еще долгая дорога до свечки! Один неверный шаг - и спасительный огонек погибает, и снова вокруг пляшут черные демоны, зачем-то оттягивая свою победу, чирк, - и снова можно двигаться медленно вперед.

Я даже специально днем долго тренировался, чтобы спичка горела как можно дольше, и когда огонь был уже посередине, пытался перехватить его за черный уголек, чтобы оставшийся кусочек драгоценного дерева не пропал даром. Зажечь заплывший воском фитиль тоже не так-то просто. Поэтому днем я заранее готовил фитили на разных свечках, чтобы они разгорались быстро и устойчиво. А воск, стекавший без толку вниз, я собирал в отдельную баночку и потом, когда накапливалось нужное количество, сам изготовлял свечи, выливая его в бумажную форму. Труднее всего было устроить внутри формы хороший фитиль из ниток, все мои нитки были тонкие и дурацкие, поэтому они шли не по середине цилиндра, а все больше сбоку, это меня страшно огорчало, я злился и в конце концов, весь залитый воском, с обожженными пальцами, выкидывал всю продукцию в помойное ведро.

Наконец, в прихожей хлопнула дверь, кто-то тяжелый постучал ногами об пол, стряхивая снег с ботинок, и зашаркал туда-сюда. Потом я услышал, как кто-то другой сморкается в маленький женский платочек. Я встал с кресла и принялся расхаживать по комнате. Через несколько минут дверь отворилась, и мы увидели худенькую бледную девушку в длинной бордовой юбке, вязаной жилетке и белой блузке с воротником. Она не улыбалась и смотрела куда-то перед собой, отводя глаза. За ней вошел ее муж, действительно лысоватый полный мужчина в костюме с бабочкой.

- Ну наконец-то, а то мы вас совсем заждались! - сказала моя подруга, быстро выходя им навстречу.

- Наша повозка сломалась, кучеру пришлось искать другую, я ужасно замерзла и сержусь на Поля. - Она повернулась к нему и улыбнулась. - Поль вечно такой бестолковый!

- Это ничего, - заступился я за него. Он тоже приятно и застенчиво улыбался.

- Давайте же скорее есть! - вскричала моя герцогиня.

- Да, да, у меня разыгрался зверский аппетит, - Поль выпучил глаза и потер радостно ладони друг о дружку. Все принялись бестолково ходить по комнате вокруг пустого стола.

- Сегодня такой странный вечер, - начала бледная девушка, - что я уже ничего не понимаю.

- Когда мы отъехали от Москвы, вдруг пошел дождь, а потом сразу выглянуло солнце, - мягко добавил Поль.

- А вот у нас дождя совсем не было! - обрадовалась моя герцогиня.

- Странно, все небо было покрыто тучами до самого горизонта, обложило как на неделю, у вас-то тоже должен был пойти дождь, - огорчилась девушка. Я видел ее первый раз в жизни. Все, наконец, расселись по креслам.

- Нет, наоборот, мы наблюдали чудесный закат, - торжествующе воскликнул я.

- Ну конечно, дорогая, ведь мы ехали совсем другой дорогой! - примирительно вставил Поль.

- Все это очень странно, и у меня даже совсем пропал аппетит, - закапризничала его подруга.

- А вот это уже серьезно, здесь что-то не в порядке! - Поль вскочил с кресла и принялся, нахмурившись, положив руки в карманы, ходить из угла в угол.

- Какой может быть дождь в марте? - настаивала моя королева.

- Милый, не волнуйся, сейчас все будет готово, еще минуту! - забеспокоилась бледная девушка.

Поль прошел круга три вокруг стола, замедлил шаг и остановился у окна. Пошел снег. Мы невольно замолчали и тоже принялись завороженно следить за падением снежинок. Стало совсем тихо. Глядя в окно, Поль задумчиво произнес:

- Когда умерла моя жена, я долго не мог понять, что произошло. Ходил на работу, дома готовил ужин, иногда приходили какие-то люди, мы сидели вместе часа два, о чем-то разговаривали, но есть мне не хотелось. Потом я оставался один, стелил постель как всегда на двоих, выкладывал ночную рубашку жены, две подушки, потом ложился под одеяло и тушил свет. Постепенно все звуки на улице прекращались, только шумел ветер или стучал дождь по подоконнику, или вот так же медленно падал снег, освещенный уличным фонарем. Я ждал, когда же придет из ванны жена, закрывал глаза и пытался уснуть, но она все не приходила, я вставал, ходил по комнатам, но ее нигде не было, я снова ложился и уже не мог успокоиться. Так продолжалось несколько месяцев. Сон совсем пропал, никакие снотворные не помогали, мне удавалось задремать лишь в метро или на работе.

И вот однажды, когда я, как всегда, постелил нам постель и залез под одеяло, послышались знакомые шаги, жена торопливо одела рубашку и легла рядом. Я обнял ее и мы скоро уснули. Утром, когда я проснулся, было еще темно, но она уже ушла, взяв даже из шкафа кое-какие вещи. Чайник на кухне был еще горячий. Я немного успокоился и пошел на работу. С тех пор она приходила ко мне каждую ночь. Я даже поправился на два килограмма. Иногда среди ночи мы вставали и шли на кухню чего-нибудь перекусить или выпить чашку чаю. Я не думал, откуда она взялась, перестал ездить на кладбище и зажил спокойнее. Она только была бледнее, чем обычно. Мы почти не разговаривали, но я был счастлив, что она рядом со мной. Ходить по магазинам нам было не нужно, я покупал все по дороге с работы. Так прошло несколько лет.

Мы молчали, следя за полетом снежинок. Поль задумался, будто что-то в его рассказе привлекло его внимание, или тоже замечтался, глядя в окно.

Сколько раз я мечтал вот так же встретить умерших или где-нибудь в гостях, или на улице, среди случайных прохожих, или даже в другом городе. Можно даже не говорить ни о чем, просто раз! - и чья-то до боли знакомая фигура, походка, ты догоняешь ее, она оборачивается, узнала, и улыбается...

- А где тут, интересно, печка? - очнулся, наконец, Поль. Мы поднялись стряхнуть оцепенение и чем-нибудь заняться.

- Да, мальчики, сходите-ка за дровами! - томно протянула бледная девушка, - а то скоро мы тут окоченеем.

Набрав в прихожей сухих поленьев, мы сложили их рядом с камином. Еще несколько минут, и пламя заполыхало почти до пояса. Мы пододвинули кресла поближе к огню.

- А где же питье и закуски?

Я снова попытался открыть заколоченную дверь. Вместе с Полем мы нажали на нее, дверь с треском распахнулась, и мы попали в кухню, где, к нашему изумлению, мы обнаружили два подноса с приборами и всякими явствами. Радостные, мы потащили подносы к дамам. Дальше разговор шел о погоде, еде, каминах и прелестях дачной жизни. Политики почти не касались. Бледная девушка быстро объелась и попросила Поля увести ее спать. Надо сказать, что я тоже уже достаточно насладился ужином и хотел по-скорее уединиться с моей герцогиней. Подруга Поля меня совершенно не возбуждала. Мы пожелали друг другу доброй ночи, хотя на улице уже серело, и отправились наверх через вторую заколоченную вначале дверь.

В спальне стоял лютый мороз. Печная труба, видимо, проходила сквозь другую комнату, и тепло сюда практически не поступало. Я постарался завесить одеялами окна, покрытые ледяным панцирем, и спальня стала походить скорее на плацкартный вагон. Моя принцесса, видя все эти приготовления, совсем даже не проникалась энтузиазмом и, чувствовалось, что у нее нет абсолютно никакого желания раздеваться. Я разложил кровать, сделал подушки и накидал сверху несколько одеял и шуб. Мы залезли в эту пещеру в чем были, я - во фраке, моя дама - в длинном праздничном платье.

Через несколько часов борьбы с холодом и друг с другом мы все-таки решили спуститься вниз и погреться у огня. Поль безмятежно спал неподалеку от камина, укрывшись какой-то скатертью. Его жена уже исчезла. Мы глотнули вина и решили уехать в Москву. Я мечтал теперь только о горячей ванне.


7. КНИГА РАЗВРАТА.

из рукописей, найденных на месте крушения корабля "Адмирал Нахимов"
Товарищ Жданов

- Проверка документов, проверка документов, откройте немедленно!

Мы кое-как оделись, приняли невинный вид и открыли. В каюту вошел боцман и офицер в белом кителе.

- На корабле - кража и изнасилование. Мы ищем человека с рыжей бородой, высокого роста, с татуировкий на плече.

В коридоре стояла гудящая толпа пассажиров, женский скандальный голос произнес:

- Ничего себе изнасилование, да она, небось, сама набросилась на бедного парня.

Остальные одобрительно загудели. Вперед выступили изумрудная Полина и Оксана.

- Ищите, ищите! - визгливо затараторили они.

Я посмотрел в зеркало. Голоса людей исчезли как в тумане. Из зеркала на меня смотрел человек лет тридцати с рыжей бородой, бледный и испуганный. Неужели и татуировку найдут?

- Это он, хватайте его! - вдруг завопила чья-то мамаша, - я видела его за соседним столиком!

- Ваши документы! - строго спросил офицер.

Я вытащил из заднего кармана красную потрепанную книжку с буквами "СССР".

- Жданов Михаил Юрьевич, 1954 года рождения, русский, это вы?

На фотографии в паспорте виднелся мужик без бороды.

- Не знаю...

- Тогда пройдемте.

Толпа расступилась. В сопровождении двух матросов мы прошли по коридору вниз, в трюм. По стенам стекали желтые струйки воды, грохот машины стал еще ближе, волны с плеском бились в тонкий борт. Было уже около семи вечера, когда меня посадили в узкую сырую камеру, заперли дверь и ушли выяснять мою личность.

Все это оказалось очень странно. Откуда взялся в заднем кармане этот чужой паспорт? Ведь до этого я был совсем голый, может, я случайно впопыхах натянул чужие джинсы? Видимо, хозяину было выгодно оставить их у девиц. А может, девицы специально подсунули мне чужую одежду? Непонятно, непонятно.

Наверное, эти девицы - сообщницы преступников. Странно, такие обычные, как пионервожатые, правда, в карты позвали сами играть, выдумали какой-то интерес. Кому-то из них я что-то должен, но кому и что? Надо было обязательно записать. Давно, еще в школе, мне нравилось заполнять дневник. Сразу все видно вперед на целую неделю - когда, что, сколько. А тут еще трудно запомнить, как кого зовут. Сейчас уже не помню, кто Полина, а кто Лена. Или Лена была из пятого отряда, быстрее всех пробежала 30 метров? Нет, не Лена, а Таня из дома напротив, со второго этажа. Нет, ведь здесь нет ее родителей, а без родителей она никуда не выходит.

Но как в чужом паспорте могла оказаться моя фотография? В коридоре, конечно, было темно, но все-таки - какое совпадение! Кажется, великий гипнотизер Вольф Мессинг как-то в поезде показал контролеру бумажку и сказал, что это билет. Все это не так просто, как кажется, может, я тоже гипнотизер? Ловко тогда я внушил боцману, что я - Жданов, он мне поверил и ...посадил в эту вонючую каюту. Гениально! Другим способом мне никогда не удалось бы привлечь внимание такого количества народу, таких девушек и достигнуть полного дна "Адмирала Нахимова".

Фамилия Жданов, конечно, идиотская. Лучше Выхин. Или Ногин. Или Китай-городский. Или Рязанский ...Проспект. Все-то мы учились с ними в одном классе.

- Здраствуйте, Феликс Эдмундович!

- Здрассьте, здрассьте, Федор Михайлович!

- Вы принесли сегодня нам всем бутерброд?

- Как поживает Маргарита Михайловна?

- Вера Евгеньевна, у Вас прекрасный голос!!!

Вот простая русская фамилия - товарищ Крупский.

- Товарищ Крупский? Где-то я о вас уже слышал.

- Как же, как же, мы вместе с Яичницей исключали вас из комсомола. Помните, вы тогда еще ударили одну особу, италианочку, по задней сладкой части, она прямо сама просилась - ну еще разик, наддай, ну, по-крепче приложись, вот так, вот молодец, а теперь по левой, а теперь по правой, по левой, по правой. Колышется.

Где ты теперь, наша италианочка? Кто теперь вызывает эти волнующие колебания?

Я лег на бок и закрыл глаза. Железная стенка каюты дрожала от близкого соседства с машиной. Здесь было еще жарче, чем на верхней палубе под солнцем, где теперь, наверное, разлеглись мои девицы. Оксана легла на живот и расстегнула лифчик. Как всегда хочется, чтобы девушка приподнялась, а лифчик остался бы лежать, будто все еще прижатый сладкой массой. В Прибалтике, говорят, есть нудистские пляжи, а у буржуев вообще на пляже все ходят без лифчика. Представляю, как из воды выходит такая француженка, по блестящему телу стекают струйки воды, а потом последние капли остаются висеть под грудью, и так хочется провести по ним рукой, чтобы осталась гладкая поверхность. Я перевернулся на другой бок.

И как вообще можно спокойно идти по такому пляжу, когда все девушки вокруг - полуголые? Во-первых, сразу подымется зебб, и плавки будут сильно мешать. Во-вторых, идти в таком положении, например, за мороженным, очень неудобно. Они все это заметят, уставятся и будут смотреть, и обязательно споткнешься. Да и как им самим, неужели приятно, чтобы каждый дурак смотрел им не в глаза, а на грудь? Как в том анекдоте про Людмилу Зыкину. Кому-то, конечно, было бы приятно, если бы не пускать на пляж пенсионерок.

Но пенсионеров-то как раз на таких пляжах - добрая половина.

- Коган Вы читали сегодня номер "Вечерней Одесы"? Нет? Там очень хорошая статья о нашем Бульбе Любарском с третего этажа из этой ужасной квартиры и всей его жизни в нашем дворе и как потом он поехал в Израиль там ему не понравилось так он таки-поехал в эту Америку на этот Бич сапожником потом банкиром там мучился и уже хотел вернуться и он все-таки вернулся старый идиот где его ждали давно и надолго и теперь он не хочет платить за свои коммунальный свет потому что его сосед не спускает в туалете и не выключает воду которой нет уже четыре года на нашей большой кухне а вы знаете что такое в нашей Одесе вода? Нет???

- Муля, я знаю, - спокойно говорит его сосед, осторожно кусая багряный помидор и поглядывая, прищурясь, на ближайшую незнакомку.

- Дэвочка, вы хотите пэрсик! - с утверждением и надеждой.

А какие в Одессе на пляже есть могучие бабы, килограмм на 200-300! Лежать и сидеть они не могут, потому что не могут потом встать, поэтому они стоят, загорая с маленьким листиком на носу, а иногда все-таки заходят в воду, и это надо видеть - этот спуск ледокола, рассекающего любую волну.

Но я люблю только стройных и худеньких...

Смотреть издалека на полуголую девушку еще можно, а вот вблизи, да еще разговаривать - уже совсем тяжело. Язык заплетается, руки трясутся, глаза бегают, спина потеет. Как, например, ей скажешь:

- Дама, у вас по левой груди мороженное потекло.

Тут она начнет яростно вытирать белую струйку, а другая еще скажет:

- Вы не будете так добры, вытрите сами!

- А можно языком слизнуть?

- Как вам будет удобно.

И скромно так подвинется по-ближе и подставит.

Но еще сильнее - это в Германии. Там просто все бани - общие...Поэтому туда народ так и рвется, особенно ученые - математики, физики, программисты. Намылил ты, предположим, себе голову, а тут к тебе подходит такая немочка и просит - потрите мне спинку, пожалуйста, - нагибается, и становится на четвереньки. А мыло в глаза-то лезет. Ну я, конечно, не будь дураком, натер бы ей крепко, а потом бы еще и веничком отхлестал. Немочке, понятное дело, наши сибирские морозы и не снились, а у нас без сильной такой бани никак нельзя, даже в жару, а про зиму и говорить нечего. Смотрю, она аж вся закачалась, бедненькая, голова, груди болтаются, ноги уже не держат, руки подгибаются, но все просит, однако:

- Еще, еще хочу, милый.

А мне не трудно, переворачиваю ее на спину, и сверху давай ее парить, а потом на бок - и сбоку наяриваю, а потом снизу - и вверх, и вверх, как под Сталинградом.

Глотну кваску по дороге, на нее плесну пол-кружечки, чтобы дышала и не перегревалась, и - дальше поехали, да вдоль по Питерской, по Ямской-Тверской, и в дамки. Тут тебе и массаж, и сауна, и Бетховен с Моцартом, и сам товарищ Иван Севастьянович Бах, а напоследок - Чайковского стаканчик, без сахара, с сухариком.

Тут я, естественно, вспомнил про ужин. Ужина-то не было! Изо всех сил начинаю стучать в стальную дверь. Вскоре приходит боцман, открывает, улыбается и сладостно так говорит:

- Извините, товарищ Подвойский, ошибочка вышла, все мы сейчас исправим в лучшем виде! - и вручает мне снова паспорт этого Жданова.

- Но я же Выхин.

- Это ничего-с, тем более-с, - сгибается он в угодливой позе, у нас в порту даже рядом стоит корабль, называется "Маршал Выхин". Выходите, ваше благородие, сейчас с вами встретится наш капитан, и все это дело уладит в нашем корабельном ресторане в отдельном кабинете, милости просим, стол уже накрыт, с супругой изволите отужинать?

"Кого он имеет в виду?" - лихорадочно соображал я. - "Может, возьму Полину?"

- Сейчас вот только кальсоны переодену, и приду.

Боцман тут же растворился в полумраке коридора, а я направился на свой этаж за штанами. В конце концов, кому-то из этих девиц я что-то должен, с Оксаной уже частично расплатился, значит, пусть теперь будет Полина.

Рывком отодвинув дверь своей каюты, я шагнул вперед и остолбенел. Передо мною было чудное сонное царство: две моих новых подружки, обнаженные, раскинулись на нижних полках в самых живописных позах и спали.

Кажется, во всей русской литературе таких ситуаций еще не было!

Вот проблема! Здесь вам и роль партии, и роль народа, и влияние Герцена на Дерибасова, и взгляд Гоголя на Ахматову, и встреча Достоевского с Натальей Андреевной, и плач Ярославны на стене Путивля, и Мать тебе Горького, и Святой Отец, и Облако без штанов, и Котлован, и Темные аллеи, и Онегин с Печориным, и так далее, и тому подобное.

Возьмем к примеру, нашего любимого, народного товарища Пушкина. Входит он, предположим, туда вместо меня, и что же? Стал бы стихи читать? Или Блок, Александр Александрович, вспомнил бы про Незнакомку? Ну Лермонтов, ясное дело, вскочил бы на стул и принялся бы про Бородинскую битву загибать. Особенно красивое место - "Забил заряд я в пушку туго"...Что, интересно, он тут имел в виду? Ясное дело, речь здесь идет не о России в целом, а только об отдельной ее части, но какой именно? - Вот вопрос! Вот архиважнейшая задача!

И так кого не возьми. Ну хоть Роберт Рождественский с Расулом Гамзатовым, вошли так двое, под ручку, после обеда с рюмочкой водочки и хрустящими огурчиками, после душевных разговоров о литературе больших, средних, очень средних, и малых народов, вошли, значит, а перед ними - две таких голеньких, одна на животе, другая на спине, с закрытыми глазами, что бы сказали?

- И Ленин Великий нам путь озарил!

Я остановился в нерешительности. Когда смотришь со спины, лица не видно. Это очень важно, часто ведь как бывает - со спины кажется - просто прелесть, а как обернется - уродина. Поэтому можно предполагать, глядя сзади, что перед тобою - английская королева, и - вперед, через Ла-Манш, с подвесками прямо в Букингемский дворец, в его глубокую и тайную дверь, в его последнюю спальню, в дальнюю келью, в высокую башню, в черную темницу. Кроме того, если, скажем, одну ногу она поднимает вверх и сгибает в колене, то дворец как бы приподымается, становится больше, бедро - круглее, а вход в замок короля - чуть по-шире, чем если ноги просто вытянуть вместе. Зато так не видно груди.

Ее можно почувствовать только руками, правда, вся ее тяжесть с шершавыми окончаниями попадает прямо в ладонь и заполняет ее целиком, будто в руке - персик, горсть вязкой сметаны, или целлофановый пакет с водой. Все это прекрасно понимают наши союзники по борьбе - живописцы. Спорим, что обнаженных женщин, изображенных сзади или чуть-чуть сбоку, раза в два больше, чем "передовых"! Да и вообще, всем известно, что главное в девушке - это попа. Из нее должно выходить все остальное, и распространяться вверх и вниз, не забывая, однако, про исходный пункт.

Поэтому, когда я смотрел на "заднюю", первая тоже повернулась ко мне спиной, сладко вытянулась и призывно покрутила попочкой. Когда я снова взглянул на нее минут через пять, движения не прекратились, что было очень важно для нашего романа. Время близилось к ночи, а я так и не знал, кто передо мной - английская королева или китайская принцесса, или они были одновременно, и мы все еще не знали, что всего через несколько часов наш корабль пойдет ко дну. Священник Босх

Босх лег на койку, подложил под голову ладони, закрыл глаза и погрузился в размышления. Плавание продолжалось уже второй день, и совсем скоро он сможет, наконец, прикоснуться губами к Святым местам Земли Обетованной. В дороге Босх принял очистительный обет, и питался только водой и маленькими солеными сухариками из бородинского хлеба, которые он сушил сам долгими зимними вечерами у себя дома в духовке. И сейчас перед ним на столике стоял стакан с водой, Библия и несколько желанных кусков хлеба. Но он удерживал себя и старался думать о высоком.

В коридор он почти не выходил, и связь с миром поддерживал только через зеленый иллюминатор, в котором сейчас серые тяжелые волны налезали одна на другую, как будто им было тесно. Вдруг он стал думать о Ное, который, вероятно, плавал в этих же местах. Мысли о Земле Обетованной путались с описанием потопа, с воспоминаниями о пути к желанным местам и о других путешествиях, которые случались в его жизни.

17 И продолжалось на земле наводнение сорок дней, и умножилась вода, и подняла ковчег, и он возвысился над землею.

...Поезд долго шел через красный карельский лес с большими камнями и болотами, пахнущими дурманом багульника. На задней площадке последнего вагона стоял Босх и следил за изгибами рельсов. Вверх, вниз, вправо, влево. Когда мимо пролетали низины, Босх радовался синему туману, застывшему комками ваты на уровне пояса. Остановка на две минуты. Неожиданная тишина, крик птицы и зуд комаров. Среди прошлого, позапрошлого, древнего века. Также было ведь и раньше. Дорога, конечно, была другая. Странно, что после такой скорости можно вдруг врезаться в другой мир. За горкой нарастал грохот встречного состава.

18 Вода же усиливалась и весьма умножалась на земле, и ковчег плавал на поверхности вод.

Заиграла старинная французская песенка: сумерки, проселочная дорога, поле, вдалеке черный лес, деревня, шпиль церкви, кладбище. Босх едет в карете, внутри на столике горит свечка, испуганное бледное лицо под цилиндром. Колеса скрипят, сверчки трещат, далеко в деревне горят только два или три окошка. Дорога проходит мимо черной воды пруда. Русалки, желтая ряска. По дороге медленно идет монах или колдун в черном плаще с капюшоном, закрывающем лицо, опираясь на посох. Звякает упряжь, дошади упираются и не хотят двигаться дальше. Лучше потушить свечу, чтобы колдун не видел, кто сидит внутри кареты. Второй класс детской музыкальной школы.

19 И усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом.

Встречный поезд прошел, тронулся скорый Босха, а кругом совсем светло - белые ночи. Это его остановка. Спрыгнул на песок. Шуршит шуршунчик. Запах шпал. Поезд убрался, никого вокруг, никого и не надо, никто все равно не поймет. Два часа ночи, а так светло! Босх одевает второй свитер и направляется к станции. Станция - убежище русского человека, его спасение в пути и часть его души. Выбиты стекла. Внутри, в углу лежит куча старого говна. Скамейки исписаны ножом, надписи - стандартные: "хуй", "пизда", "ДМБ-78", "лена - сука", "кремень", "вася" с небольшими вариациями. Половина бетонного пола расковыряна, в крыше - дыра. Сразу хочется запеть арию Онегина, или посмотреть па-де-де из балета "Лебединое озеро" Петра Ильича Чайковского, исполняют народные артисты СССР Владимир Васильев и Елена Образцова. Дирижер - лауреат премии имени Ленинского Комсомола Евгений Светланов. Босх расстелил на лавочке спальник и посмотрел в окно. Все в розовом тумане. Крупная черника. На колени в мох, наестся на год, дыхания не хватает, язык синий на два дня. Дорога среди камней к воде. Тихий залив Белого моря, розовый туман на берегу, бежать и броситься в воду. Морские звезды. Босх сел на теплые бревна причала. Дно видно почти на пять метров, все еще спит, райское место. Начался прилив, вода ласково заплескалась по камням. Босх задремал.

20 На пятнадцать локтей поднялась над ними вода, и покрылись горы.

Раннее утро в Дамаске. Три часа. Улицы лениво политы жирной водой, слегка прижимающей пыль. Белый минарет торчит лучом света среди низких домиков. В тишине слышны шаги муэдзина по винтовой лестнице внутри, 111 ступенек. Пока прохладно, надо начинать день. Муэдзин запевает ломанную зигзагообразную змеиную песню, причудливо извивающуюся вокруг струны минарета. Рядом другой запел, еще один, перекликаются по всему городу, Венера еще в небе, а может, уже используют магнитофон. Знакомый Босху мулла носил под длинной черной рясой пистолет, выделяющийся сбоку на брюхе - по дорогам стреляют. Веселый был мужик. Его шофер Абдулла улыбался ослепительными зубами и носил яркие цветные рубашки с короткими рукавами. Как-то в пробке перед Дамаском все загудели, зашумели, Абдулла выехал на встречную полосу, подъехал к виновнику пробки, тот виновато улыбался, Аблулла высовывается из газика по пояс и плюет ему в лицо. Под рубашкой Абдулла прятал портрет Ленина, вырезанный из газеты.

Босх медленно разгрыз сухарик, улавливая тмин языком, запил сухость глотком воды и снова лег на койку. Перед глазами возникла зимняя Рига, гостница при колхозном рынке. В комнате пять кроватей, кроме Босха с приятелем еще группа горцев.

- Слющай, дарагой, купи шапка, хорощий меховой шапка из барана, сам резал, всего сорок рублей!

- Не могу, денег нет.

- Ну, быри даром, за трыдцать.

- Не могу, спасибо.

Начинают шумно говорить все разом, молодые, горячие. В центре - седой аксакал. К ночи все испарились, аксакал остался один, лег на постель лицом к стене и сразу уснул. Босх с приятелем тоже уснули, утомленные блужданиями. В пять утра вдруг зажигается свет, аксакал с шумом двигает железную кровать куда-то в сторону, кладет коврик у стены. Первая мысль Босха - "Сейчас достанет кинжаль и будет нас резать на шапка". Аксакал бросается на колени и...начинает молиться. Сотня поклонов, лбом до пола, поклон, скороговорка, поклон, скороговорка, и моющие движения руками. Босх прячется под одеяло от страха. Сейчас ворвутся джигиты, и начнется джихад. Аксакал спокойно поднялся, свернул коврик, стал отхаркиваться. Ровно шесть ноль-ноль. "Союз нерушимых республик свободных" - грянул кривой пластмассовый ящик на корявой стене с теми же надписями, что и на станции. Прослушав гимн до конца, аксакал выпил чаю, отослал джигитов, расправил халат под ремнем. Начался торговый день. Босх все еще лежал под одеялом.

21 И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди.

Раннее утро на 16 станции Большого Фонтана, почти Лютсдорф - осталось от немецких переселенцев. На мысу рядом погранзастава и монастырь, окруженный высокими стенами. За стенами - вишня, черешня. Длинный спуск к морю. О, Черное море Одессы! От монастыря идет металлическая лестница, берег выложен гранитом - купальня для монахов. Семь часов утра. Солнце играет на тихих сладких волнах. Тихие быстрые шаги по лестнице. В черном костюме спускается Босх, на груди - здоровый крест. В купальне он легко сбрасывает с себя рясу, обнажая мускулы сталевара, бросается в воду, долго и шумно плещется, а потом обсыхает под теплым солнцем и ветром. Тело играет. Потом - медленно вверх на молитву. Днем в перерыве - пляжный волейбол со шлюхами, у которых все груди наружу. Дальше если идти по пляжу, вообще все голые. Мечта затворника - утреннее купание, голые груди, вишня, черешня, кагор. Иногда огромные розы и персики. Все розы мира, южная страсть и большие звезды. Морские звезды в Белом море.

Босх просыпается. Так хочется еще сухарик!

22 Все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло.

Снова зимняя Рига, идет мокрый снег, ноги заледенели, от голода тошнит. Черные узкие улицы, тяжелый каменный дом в сугробах, узкие окна. Вдруг сквозь щель в двери - теплое гудение органа. Старушка протискивается сквозь щель внутрь. Босх - следом. Путь преграждает служка неопределенного пола и возраста, спрашивает что-то на латышском языке. Босх умоляюще смотрит на него, кивает, говорит - "я", "я", и его пропускают. Сгорбившись, садится на заднем ряду. Сверху свисают темные деревянные хоры, этаж органа. Впереди бормочут неразборчиво, потом все хором "Езус Христус". Босх сползает вниз. Больше всего ему нравится, когда бормотание прекращается и вступает теплый орган, исправляя пыль и мусор слов. Босх греется у органа долго, пока на улице не начинает светать. Скоро он уже чувствует пальцы и поднимается вдоль узких окон в темную высь. Сегодня органистом был некто Бах. Откуда только он такой взялся? Есть, конечно, и другие игроки, но Босха интересует только Бах. Так бы хотелось с ним поговорить! Но он наверняка ничего не сказал бы. Да и что сам Бах мог бы услышать от Босха? Что есть вещи более интересные, например, вкусная еда, а не сухарики, красивые женщины, танцы, путешествия, магазины, кино, музыка, вино, наконец. Зачем вам все это читать? Босх-то все это пишет от скуки. Как Пушкин в Болдине или Набоков в Париже. А что им было еще там делать? Пушкин попал в карантин, Набоков - в эмиграцию, Босх - в паломничество, какая разница? Баху тоже нечего было особенно делать - ведь он не шил сапоги, не растил огурцы. Если бы ему надо было чинить табуретки, он никогда бы не сел за орган - некогда.

23 Истребилось всякое существо, которое было на поверхности земли, от человека до скота, и гадов, и птиц небесных, все истребилось с земли. Остался только Ной, и что было с ним в ковчеге.

Босх отложил Библию и подумал о своих прихожанах. Бабка Марфа прожила в деревне 94 года, изредка выезжая в райцентр за солью и спичками. Вот это, я понимаю, мудрость и простота жизни. О чем она думала все это время? Может быть, на дне ее сундука хранится необыкновенная тайна, ранняя любовь, огромное наследство, револьвер батьки Махно, Библия 17 века, монеты Сиракуз, глаза Нефертити, волос Моисея, плевок марсианина, шнурки ботинок Ленина, зубочистка графа Толстого, трусы Петра Первого, презерватив Рузвельта, ластик Мао Цзе Дуна, сушеный зверобой, носки кирасира, очки Сальвадора Дали. А что останется после Босха? Серые волны поднимались все выше и выше, Босх съел еще один сухарик. Чем он помог этим старухам, которым не хватает денег на хлеб? И зачем ему надо плыть так далеко и опасно? А вдруг корабль начнет тонуть? До берега так далеко, и вода холодная, и Босх чувствовал, что он не успел еще подготовиться к последней минуте, что еще осталось два сухарика и глоток воды, и что вся его жизнь прошла неизвестно ради чего.

24 Вода же усиливалась на земле сто пятьдесят дней.

На востоке небо уже серело, до Стамбула оставалось два дня ходу. Он закрыл глаза и губы его зашевелились. Потом еще день, другой, - и святые места. Спасательных шлюпок на всех наверняка не хватит, а ему обязательно надо взять земли с Голгофы. Ее так не хватает на его родине, этого сухого песка с всемирной пылью, пропитанного древними слюнями и кровью. Если носить его на груди, рядом с крестом, снизойдет на тебя Благодать, как говорил ему владыко Петр. Бесы изгонятся, дали расправятся, откроется дверца в прихожую царства Божьего. Босх был уже по колено в воде. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, Аминь. Изнуряйте себя постом и молитвами, молитесь за Господа нашего, за Святую землю, за муки Его грешные, да святится имя Твое во веки веков, Аминь. Четыре часа уж, воды по пояс, пора. С Богом!


8. Капитан Вронский

Когда капитан Вронский проснулся, он сразу почувствовал, что машина работает, как всегда. Это его очень порадовало, ведь "Адмирал Нахимов" был старой развалиной. Вронский поглядел на будильник. 5.43. Будильник тикал медленно, но верно. Вронский порадовался еще раз. Он встал, оделся и включил электробритву. Она одобрительно загудела. Капитан улыбнулся, обливаясь одеколоном "Огни Москвы", и подумал, что день начался хорошо, все пока еще работает, голова в порядке, машина в порядке, значит, мы плывем вперед. Но когда капитан Вронский посмотрел в иллюминатор, он почувствовал, что корабль плывет задним ходом. Это его слегка насторожило, но не поразило до глубины души, как если бы сломалась его новая шариковая ручка "Динамо". Вронский отвернулся от зеркала и теперь посмотрел в настоящий иллюминатор. Оказалось, корабль шел туда, куда нужно. Он надел китель, застегнул его на все пуговицы и только потом стал заправлять белоснежную рубашку в штаны и застегивать пуговицы на рубашке. Так он делал специально каждый день для тренировки. Пора было вставать на вахту и уверенно вести корабль нужным курсом. Вронский присел 36 раз вместо зарядки и быстро, не снимая капитанского кителя, переменил испачкавшуюся рубашку на новую, одел фуражку, ботинки, ремень, откашлялся и открыл дверь своей каюты в коридор.

Напротив его каюты дверь тоже была открыта и колыхалась в такт корабельной качке, когда она открылась на всю ширину, Вронский заметил на койке своего старшего помощника совершенно обнаженную девушку, читающую второй том "Тихого Дона". Услышав шум открывающейся двери, девушка опустила раскрытую книгу на живот, внимательно посмотрела на Вронского, перевернула страницу и снова подняла книгу к глазам. До начала вахты оставалось 45 минут 30 секунд. Вронский, держась за ручку своей двери, снова обернулся, поглядел в зеркало, но девушки там не увидел. Тогда он развернул фуражку кокардой назад и снова посмотрел в сторону "Тихого Дона". Девушка раздвинула ноги.

Вронский подумал, что горючего оставалось еще на трое суток полного хода, но если вдруг поднимется ветер и течение будет встречным, то им придется заправляться не в Сочи, а в Стамбуле. Там это будет, конечно, дороже. Девушка опять перевернула страницу и стала есть зеленое яблоко. Вронский сглотнул слюну и почувствовал, как во рту стало кисло. Надо расслабиться и выпить чашечку кофе. В конце коридора послышались шаги. Старший помощник еще должен быть на вахте. Не долго думая, капитан Вронский вошел в каюту своего помощника и захлопнул за собой дверь. Девушка почесала плечо. Вронский покраснел.

- Извините меня, пожалуйста, я заметил, что ваша дверь не закрыта до конца. По долгу службы и по корабельному Уставу двери должны быть закрыты, особенно в качку. Представьте себе, что произойдет, если открытая дверь со всего размаху ударит в лоб какому-нибудь греческому купцу, ему это будет неприятно. Поэтому я закрыл вашу дверь плотнее. Кстати, второй том мне нравится куда больше первого. В нем больше жизни, силы ветра и экспрессии волн.

В иллюминатор подул легкий ветерок, зашевелил занавески и волосы девушки, закрыв ей глаза. Она поправила прическу. Вронский посмотрел на часы и сел на табуретку рядом с кроватью. Что говорить дальше, было не понятно. Жуя яблоко, она сказала:

- Продолжайте.

- Особенно мне нравится то место, где Федор ночью идет мимо стога сена, слышит внутри шорох, это его настораживает, он залезает туда и в темноте натыкается на гладкие женские руки, затягивающие все глубже и глубже. Он почти не чувствует уколов соломы, только удивительный запах свежей травы, мягкие руки, потом губы и колюче-мягкий мрак вокруг. Вам нравится сено?

- Да, а что, здесь оно есть?

- Нет, я спросил просто так.

В дверь постучали. Капитан Вронский заволновался. "Кто может идти по коридору в такую рань? Туалет в этом классе есть в каждой каюте, качки нет, так что из пассажиров могут быть только любители ранних рассветов. Старший помощник еще на вахте, и он никогда не покинет своего поста раньше положенного времени. Значит, у нее есть здесь подруга, родственники или, не дай Бог, друг. Это ужасно". В дверь постучали настойчивее. Вронский расправил китель. Девушка легко поднялась с постели, откинув простыню, задев его плечо тугой попочкой так, будто он был шкафом, и подошла к двери:

- Кто там?

- Это я, Полина, открой скорее, - послышался женский голос.

- Ты одна?

- Да, да, ну открывай же!

Девушка вопросительно посмотрела на капитана Вронского. Он пожал плечами, вспоминая стог сена и думая о любви втроем. Это очень увлекательно, и удовольствие увеличивается в полтора раза, и понятно, почему. Например, берешь одну блондинку и одну брюнетку для контраста. Надоела одна, берешь тут же другую, или одновременно. Тут, правда, нужна определенная сноровка. А можно и двух рыжих. Или одну - с короткой стрижкой, а другую - с длинными волосами, но ни в коем случае не толстых.

Оксана, подойди по-ближе и сядь вот так, а ты, Полина, сюда, сбоку. Теперь поменялись местами. Руками. Ртами. Очень красиво. Да еще разноцветное нижнее белье, но чтобы одна была обязательно в черном. Причем во-время этого особенно хорошо обсуждать французскую литературу. С чего, например, началась французская революция? Жан Жак Руссо. А что он читал? Рабле, наверное, читал. Но там-то вообще все уже легко и свободно. Виды гульфиков и обосранные парижанки. Это, конечно, красиво, со вкусом, причем из французской революции легко выходит и русская с запозданием на два века, что естественно, поскольку и христианство приняли на два века позже. А уж Рабле читал вообще всякую дребедень - рыцари, замки, монастыри, какие-то неведомые страны и острова, чего только не запихивал он в себя, жалко только, многое из этого погорело во время пожаров в средние века и раньше, надо же, целая Александрийская библиотека исчезла, и вы-то, наверняка, не читали ни одной книги из ее собрания.

- Полина, дай я возьму тебя за попу.

Ничто не дает рукам такого ощущения! Вы берете эту приятную тяжесть, садитесь в удобное кресло, включаете настольную лампочку, стаканчик чая с лимоном, и медленно переворачиваете первую страницу заветной книги. Как там у Бабеля - капли пота закипели между нашими сосками. Почему все-таки надо было отрубить королю голову? Да еще и его жене? Наверное, восставший народ хотел таким способом трахнуть свою королеву, свою первую красавицу. Действительно, какое наслаждение - королеву на колени, и вперед. Она кладет голову на постель, простой французкий парень задирает ее пышное кружевное платье и - раз, отрубает ее прелестную головку. Все королевские простыни в крови.

Теперь можно понять и нашего Гришку Распутина. Как он их всех взял - императриц с баронессами, княгинь с монахинями, жен министров и генералов. Все же приятно - приходишь из грязи, а тут тебе - чистые белые трусики с кружавчиками. Плохо, что только ему одному так повезло. Вот если бы всем солдатам с фронта дали тогда - хоть бы по три разика - революции точно бы не было. В этом, конечно, буржуазия была не права. Вот во Франции в это время уже понимали, что нужно простому человеку - Оксаночка, дай еще тебе покручу. По часовой стрелке и против, шаг вперед, и два шага назад, до последнего клапана. Вот он, главный урок Парижской Коммуны! Больше коммуны, больше любви. На вахту идти - всегда успеешь, тем более до мелей еще далеко. Можно вообще выключить мотор, потушить свет и раздать сушки.

Кстати, сейчас уже можно пить чай с сушками и с клубничным вареньем. Вам две ложечки сахара, или одну? Сам положу. Полина, сядь ко мне на колени и раскрой свою грудь. Что, в груди колет? Да ты вилку-то из под сиси-то вынь. А то, смотри, варенье-то уже с соска капает, это ничего, дай оближу. Вот так-то, мой старший помощник, пока ты там держался за штурвал, я тут с твоими подружками чай пью с вареньем. Варенья еще много осталось, на вахту еще не пора, а девушки у нас уж больно хороши, особенно в черном. Вы тут у нас первый раз в круизе? Корабль у нас превосходный, недавно из ремонта, всем положили новые мягкие матрасы, прекрасные шелковые простыни, в люксе даже поставили биде для ваших прелестных кудрявых кошечек, так что в следующий раз звоните непременно мне прямо домой, берите своих подружек, но без друзей, и я вам устрою чудное плавание в Стамбул, в город гаремов и минаретов, орешков и кожаных курточек, юбочек, чулочков, трусиков и прочих радостей.

Вронский услышал страшный удар по корпусу судна и побледнел. Кажется, старший помощник отвлекся. Матрос Железняк.

Матрос Железняк утешал себя тем, что 94 процента жителей Америки занимаются онанизмом. Эти данные он почерпнул из карманного справочника агитатора-пропагандиста. Вот что значит свобода и здоровый образ жизни! Поэтому в плавании он всегда прибегал к этому средству чаще, чем к алкоголю, и на душе у него было легко и спокойно. Жене своей он не изменял, хотя на корабле всегда были заботливо открытые каюты и загорающие легко доступные девицы, которые только и ждали. Но Железняк был честным человеком и не мог переступить через последнюю черту.

Обычно за день, за два до уединения с журналом он уже чувствовал, что ему будет хорошо. Все эти рассказы о монахах, о самобичевании, усмирении тела и духа постами и молитвами казались ему враньем. Природа берет свое! Спинной мозг накалялся и гудел, руки тряслись, голова кружилась. Сон улетал далеко далеко, и левый бок жгло от воспоминаний жаркого прикосновения бедра жены Тани. Но Таня была дома и спала в этот момент с соседом Гришей, и не могла поэтому облегчить страдания Железняка. Буфетчица Клава часто говорила, что нет на корабле более мужественного и стойкого мужчины, чем матрос Железняк. На стене каюты висела фотография Тани и двоих детей Железняка - Кости и Марины, пять и три годика.

Однако в шкафу под свитером лежал уже слегка потрепанный блестящий цветной журнал Penthause, купленный Жезеняком за два доллара в Гамбурге, и этот цветной друг всегда выручал Железняка в трудную минуту. Вот и на этот раз он дождался темноты, спрятался в каюте, старательно запер дверь, вымыл руки и достал заветные картинки. Теперь уже никто не мог помешать ему наслаждаться всей гаммой выпуклостей, движений, поз и способов раздевания. Что еще нужно простому человеку! На 34 и 15 страницах у Железняка были особенно любимые изображения, которые он приберегал для последних мгновений.

Вначале он как бы нехотя перелистал весь журнальчик, взяв в правую руку все детали своего сложного трехчастного аппарата. Поскольку надо было для приличия начать с каких-нибудь ничего не значащих слов, он говорил про себя:

- Линда, вы сегодня особенно прелестны, не притворяйтесь, что вы не хотите мне понравиться. В прошлый раз мы сидели с вами в кафе у окошка, на улице шел снег, но ваша горячая нога согревала мою коленку, хотя кино вам совсем не понравилось. Да и что может быть хорошего в эти два часа среди кучи козлов на скрипящих стульях? Если бы мы с вами провели их в другом месте, я смог бы предложить вам необыкновенно интересную книгу - "Жизнь животных" Брема. Ведь мы тоже животные, особенно в постели.

- А у вас, Женевьева, сегодня неприятности на работе. Это сразу чувствуется по тому, как вы расстегиваете кофточку. Давайте лучше я вам помогу. Пуговиц должно быть много, это увеличивает удовольствие. Ведь подумайте, вся прелесть средних веков - в количестве застежек, пуговиц, ремешков и завязок на пути к заветной цели. А эти огромные пышные платья, не позволяющие даже поцеловать избранницу! Утром часа два-три их застегиваешь (не сам, конечно, а с помощью служанки, а у женщин, естественно, помогает слуга), а потом столько же трудишься над своей бабочкой.

- Милая леди, позвольте потрогать пальцем ваш набухший сосок. Обратите внимание, какая грация, какая упругость! А как вы этого добиваетесь? Вчера я не успел сказать вам всего того, что должен был сказать. Дело в том, что...вас пригласили на охоту. Кроме того, если вы раздвинете ноги чуть-чуть по-шире и обнимите ими меня, мы сможем лучше понять с вами природу первого закона Ньютона, который гласит, как известно, что действие равно противодействию.

Здесь уже матрос Жезеняк чувствовал в пальцах твердый рычаг с круглым, разделенным прорезью пополам набалдашником, который звенел от легкого прикосновения или слабого щелчка. И потом, читая рассуждения крупных ученых о способах ласки, он прекрасно понимал, что руки могут быть гораздо тоньше и чувствительнее многих частей тела и сравниваются разве что только с языком. Поэтому, кстати, многие женщины любят мужчин за красивые руки, тонкие нервные пальцы, способные изысканными движениями довести милую охотницу до экстаза, в чем ей бывает стыдно кому-то признаться.

И какой матрос не любит этой быстрой езды, особенно если подруга гладит его вдоль мачты, открывая и закрывая киль и сжимая в своих нежных пальчиках горячую чугунную пушку. Железняк перевернул журнал и посмотрел на нее сверху вниз. А если еще наклонять страницу под разными углами, можно увеличить груди раза в два, вытянуть ноги, сузить талию или расширить бедра, и все с одной и той же, или смотреть одновременно на пятерых охотниц в разных позах. Конечно, Железняк твердо знал, что вряд ли подобная красотка согласится на его преданную дружбу, а тут он мог делать с ней все, что захочет.

- На, возьми его в рот.

И прекрасная незнакомка становится на колени и, обвив руками его бедра, ловила сочным ртом полуочищенный банан и начинала слизывать его сладкую мякоть языком, находя на самом конце прорезь и всовывая туда свое жало.

А Железняк рассказывал ей, как в 1920 году они брали Перекоп. Дело было холодной ноябрьской ночью, в канун Великой Революции. Командиры раздали бойцам по сто грамм, патроны и определили направление движения. Стоял жуткий туман, гнилые испарения поднимались над светящейся поверхностью залива. Железняк зарядил маузер, начистил шашку, надел дополнительную фуфайку для устойчивости под водой и шагнул в вязкую жижу залива. Следом двинулись остальные бойцы. Направление все время менялось, звезд не было видно, многие красноармейцы оступались и по горло погружались в ледяное говно. Железняк упорно шел впереди, и его портупея звала бойцов в непроглядную тьму коммунизма. Отступать было уже некуда, сзади остался старый разрушенный мир, и его последний остров разлагался в ночном Крымском тумане.

Его нынешняя подруга, вращающая в его мечтах жалом, сидела тогда на тощем чемодане на борту корабля "Князь Владимир Мономах", позже переименованного в "Петра Великого", затем в "Фельдмаршала Суворова", потом в "Дмитрия Донского", потом в "Святую Марию", и, наконец, в "Адмирала Нахимова". В кармане оставалось три золотых рубля, на шее - крестик, на пальце - кольцо бабушки. Шампанское последний раз она пила во вторник, когда поручик Ржевский угощал ее в Шаляпинском гроте Судака. На деревьях там еще оставались персики, черный виноград и даже ананасы. Рядом сидели Александр Грин и Иван Павлович Чехов, брат покойного писателя, который недалеко отсюда выращивал и засаливал на зиму по десятку бочек помидоров.

Она вспоминала тот чудный вечер, и слезы текли из ее глаз. Поручик, как всегда, нырял с вышки, делая в воздухе сальто, Чехов играл на рояли Скрябина, а Грин рассказывал ей, как в 1903 году он ограбил одного богатого священника, с которым они ехали в одном купе на Пасху в Краснодар. В воздухе разливалась печаль погибшей страны и нефть из подбитого большевиками буксира "Непобедимый Монарх". Она расстегнула верхнюю пуговицу, чтобы было легче дышать. Матров Железняк застегнул ворот шинели, защищаясь от ледяного ветра залива. Жить хотелось все лучше и лучше.

Когда он кончал, всегда старался не пачкать все вокруг. Белье, простыни и трусы было жалко, к тому же могли застукать. Поэтому в конце концов удобнее всего было изливать свое сердце в унитаз.

Она не боялась захлебнуться и глотала жидкость, напоминающую по вкусу селедочный соус. Это очень полезно для кожи, и временами она доставала его изо рта и подставляла лицо под теплые мутные удары, растекающиеся по волосам и щекам.

Чехов заиграл новую прелюдию, девушка смотрела на его пальцы и откусывала маленькими кусочками холодный ананас, запивая его шампанским, приятно щекотавшим ее ноздри. Пузырики весело поднимались со дна, лопались, и брызги долетали даже до глаз. В носу защипало, и она вытерла глаза платком. Грин говорил ей, какой револьвер он показал батюшке, чтобы отнять у него заветную сумку с пожертвованиями на ремонт храма.

Теплый ветер шевелил волосы других девушек, пробившихся на борт парохода. Сколько из них станет наложницами гаремов Стамбула, куртизанками Парижа, порномоделями Нью-Иорка! Запад, как известно, не блещет красавицами. А сколько дворяночек попадется стальному Железняку в гротах Судака, на Ай-Петри, в Бахчисарайском дворце и на грязях Евпатории...

Он разочарованно закрыл Penthause. Странно, но после они уже совершенно не тревожили его душу. Он замечал теперь их тупые лица, скучное белье, неестественные позы и натянутые улыбки. Надо, пожалуй, купить другой номер, а то эти уже надоели. И он подсчитывал, сколько дней оставалось до Стамбула. Матрос Железняк не знал, что туда ему не попасть уже никогда.


9. Чинарик

Не успели мы отъехать от усадьбы и двадцати километров, как мотор неожиданно заглох. Я открыл капот и, найдя там обрывки приводного ремня, сразу понял, что здесь мы застряли надолго. Запасного ремня у меня не было - это вечное "явось пронесет", - а ведь стоит он копейки, и заменить его можно за несколько минут. На улице было градусов пять мороза, время - восемь часов утра, и вокруг, в лесу, не было видно ни одного домика. Зимний лес, укрытый снегом и закованный в лед, еще не скоро освободится из этого плена, и только Снежная Королева со своими слугами невидимо шла по сугробам, иногда стряхивая белую пыль с испуганных сосен и елок. Моя герцогиня тревожно куталась в свою куцую шубку, недовольно морщила нос, еше несколько минут, и она закоченеет, и что тогда с ней делать? До усадьбы в своих легких туфельках она не дойдет, машин здесь других не бывает, значит, мне оставался единственный выход - искать по-близости какое-то временное убежище для моего сокровища.

Я побежал вперед вдоль дороги и, к счастью, примерно через километр обнаружил на опушке леса вагончик с забитыми окнами, почти до крыши занесенный снегом, на узком крыльце которого курил маленький усатый человечек в шлепанцах на босу ногу и розовом пушистом халате, весь распаренный, видимо, после бани. Я бросился через сугробы к нему. Узнав, в чем дело, он обрадовался, сделал важное значительное лицо и сказал:

- Какие проблемы! Веди сюда свою девушку. Да ты, я вижу, меня не узнаешь. Ладно, потом поговорим.

Вскоре мы уже поднимались с моей герцогиней по ступенькам деревянного крыльца. Хозяин ожидал нас в глубине коридора.

- Вот это да! Да это же наша Белочка! Какими судьбами! - он развел руки в стороны и стал обниматься с моей дамой и даже поцеловал ее два раза в шечки. Из-за низкого роста ему приходилось поднимать голову так, что линия его изогнутого носа была почти горизонтальна. Я все еще не понимал, что происходит.

- Это же наш любимый Шурик, он же знаменитый господин Деловой, он же Нуворишский, но все же твой родной одноклассник Шурик по прозвищу Чинарик, - толкнула меня баронесса.

- Здорово, Шурик, как ты тут оказался? - смутился я.

- А вот так! - улыбаясь, ответил Шурик, засунув руки в карманы халата и выпятив вперед живот. - Скажи спасибо, что я тут оказался на ваше счастье. Ладно, господа, милости прошу ко мне в квартиру.

- Ты разве переехал с Масловки? - последний раз, лет семь назад, я видел там Шурика в его шикарной двухкомнатной квартире с раздвинутыми стенами. До этого он тщательно заметал следы, меняя квартиры примерно раз в полгода.

- Да, здесь все-таки воздух лучше и спокойнее. В Москву я долетаю за шесть минут на своем спортивном самолете.

Шурик пошел впереди нас, разгоняя халатом пар, состоящий из частей табачного дыма, одеколона и пива. В первом тамбуре нас проверили металлоискателем. Прибор зазвенел, почувствовав в моем кармане ключи от машины. Двухметровый охранник молча забрал их себе, наверное, на всякий случай. После тамбура мы спустились по железной лестнице вниз, Шурик толкнул дверь ногой, и тут перед нашими глазами внезапно открылся целый подземный сад. Рядами росли тропические фруктовые деревья - пальмы с бананами, кокосовыми орехами, апельсинами, мандаринами, лимонами, деревья с вишней, черешней, сливами, персиками, грушами, яблоками, под ногами лежали ананасы, арбузы, дыни, клубника, черника, потом грибы и масса других растений и цветов, которых я никогда в жизни не видел. Дивный запах вскружил мне голову. Герцогиня восхищенно разглядывала сказочную райскую местность.

- Шурик, неужели это все настоящее! - воскликнула она. Шурик уверенно пробирался по тропинке, выложенной камнями.

- А как же, у меня все настоящее! Внизу я пустил несколько труб с горячей водой. Свет и тепло дает электростанция на нефти. Нефтепровод я протянул от своей скважины в Лангепасе.

На некоторых пальмах я заметил даже обезьян, вскоре крупный зеленый попугай махнул крыльями сверху и уселся на плечо Шурика. Он угостил птицу грецким орешком. Герцогиня улыбнулась и погладила попугая. Шурик всегда любил животных, и по биологии у него было "пять".

Теплица плавно переходила в спортивный городок с теннисным кортом, хоккейной площадкой, десятиметровым бассейном с изумрудной водой и уголком с тренажерами.

- После работы мне нужно как следует отдохнуть и расслабиться. Ты же помнишь, что я еще в школе был чемпионом Москвы по дзюдо, - и он показал нам свой правый бицепс. Бицепс действительно был большой и круглый, - к тому же это полезно из-за всякой мелочи.

Шурик вырастал у нас прямо на глазах. За спортивным городком находился чудный дворец эпохи Ренессанса с занавешенными окнами, окруженный фонтанами. У входа в дворец стояли два арабских воина с опахалами.

- Там я выстроил себе небольшой гарем, наложницы есть ото всюду и на любой вкус. Если бы знал, брат, что они там вытворяют! Приходи в следующий раз один, без жены, я тебя туда отведу, и они тебя, как моего старого друга, одноклассника, примут по высшему разряду. А можешь и с женой приходить, я ей тоже найду развлечение по ее вкусу. - Шурик хлопнул меня по плечу и подмигнул моей Герцогине. Рядом со спортивным городком в овраге располагалась небольшая эстрада с амфитеатром. Шурик достал "Мальборо" и угостил мою даму. Баронесса не стала отказываться от дорогих сигарет.

- Здесь я устраиваю домашние концерты, приходят друзья, артисты. Ко мне сюда заглядывают Любимов, Окуджава, Рихтер, Пугачева.

- Шурик, какой ты молодец, что не бросаешь искусство в трудную минуту, - сказала герцогиня, выпуская дым мне в лицо.

Я вспомнил, что искусство всегда было близко нашему меценату. Как-то на первом курсе института я попросил Шурика достать билеты на Таганку. Нет проблем! - сказал Шурик, - приезжай в пятницу к театру в девять часов вечера, только оденься потеплее. Шурик встретил меня у турникетов метро. - Твои номера - пятнадцать и шестнадцать, фамилии - Бойко и Кац. Я встал в очередь в кассу в соответствии с номерами. Простояв всю ночь и половину субботы, я отхватил целых четыре билета на "Мастера и Маргариту". Радости моей не было предела. Я расчитывал пригласить в театр самую красивую девушку с нашего курса. Шурик появился немного позже. - Давай билеты! Я опешил. - Какие билеты? - протягивая ему четыре бумажки. - Мастер стоит дороже, я ты заработал только на детский утренник.

Так я познакомился с билетной мафией. Потом Шурик занимался книгами, компьютерами, тачками, квартирами, мебелью и чем-то еще. На Таганку ходить мне больше не хотелось, да и Шурик не предлагал. Первую красавицу курса пришлось оставить, она отдавала предпочтение борцам и штангистам, а я мог развлечь ее в лучшем случае симфонией Брукнера под управлением Рождественского. С Шуриком мы стали редко перезваниваться, а последние годы вообще потеряли связь друг с другом.

- Что с тачкой-то случилось? - заботливо спросил Шурик, закуривая новую сигарету. Мы сели в первом ряду партера на большие бархатные кресла. Шурик нажал на невидимую кнопку, мраморный пол раскрылся, и перед нами очутился столик со всякими явствами, винами и закусками. Герцогиня восхищенно вздохнула и принялась за орешки.

- Да знаешь, как всегда - поленился купить запасной ремень, заменить-то его ничего не стоит, но в результате из-за какой-то мелочи мы тут можем надолго застрять.

Шурик взял радиотелефон и, выпуская дым, сказал, глядя на сцену:

- Ахмет? Ну как там? Все тихо? Слушай, надо тут ремень заменить в одной машине, сделай пожалуйста, - и он бросил трубку.

- У меня тут ребята есть, но все совки, работать как следует не умеют, представляешь, объявил конкурс, пришло человек двести, так никто мне не понравился, все-таки в этой поганой стране не на кого положиться, с ними уже ничего не сделаешь. Все здесь всегда будет плохо, грязно, глупо.

- Одна у нас осталась надежда, это ты! - поддакнул ему я.

- А что ты думаешь! Мы тихо работаем, делаем по-маленьку наши дела, недавно вот купили один английский остров с замком, будем там склад строить, а ты вот чем занимаешься? Все там же маешься дурью? Я тебе прямо, по-товарищески скажу, вся эта твоя писанина - дерьмо, и никто это не купит, а, значит, никто не будет печатать, люди-то теперь денежки считают, понимают, что печатать, а что нет. Да и вообще, я бы никогда не стал больше печатать книги. Не выгодно! Куча мороки, хлопоты с оформлением, художниками, бумагой, типографией, авторскими правами и все за твои же кровные, и потом жди годы, пока из книжного магазина придут какие-то копейки! Прибылей нет в этом деле никаких, одни убытки, а сами книжные магазины - смех да и только, - давно уже сдали свои площади другим конторам, продают вместо книг или Пепси, или компьютеры, или ботинки. У меня сейчас на складе есть для тебя, Белочка, совершенно новые ботинки по последней парижской моде, на тракторной подошве, со шнурками, сейчас скажу, чтобы тебе принесли. У тебя какой размер-то?

И он снова позвонил Ахмету. - Надоели уже эти звонки, с утра уже человек двадцать пришлось обслужить, но такие гости как вы, меня давно не посещали. Эх, молодость, молодость! А я ведь помню, как ты тогда в походе приставал к девушке! - и Шурик погрозил мне пальцем. - О чем мы говорили-то?...А, при книги...Да не нужны они никому. Посудите сами, вот у вас двухкомнатная квартира, дети есть? Ну вот, у них уже, наверное, вещами все шкафы забиты, а тут еще ваши книги! Вот пройдет еще годик, другой, и они выкинут эти книги вначале с полки в шкаф, затем из шкафа в кладовку или на антресоли, а потом - на помойку. Слишком много места занимает эта макулатура, и, главное, без толку. Телевизор и то удобнее. В Америке вот давно уже не держат книг дома, зато какие там удобные встроенные шкафы для одежды! Вот к чему нам надо стремиться! А если и найдется какой-нибудь придурок, пусть читает себе в библиотеке, да и то, скоро вот я куплю одну библиотеку в центре, устрою там супермаркет, и все местные жители и сами библиотекари будут счастливы, что нашелся такой человек, который облегчил им жизнь и дал приличную работу в красивом месте. Так что, брат, зря ты взялся за эту писанину, хочешь, я устрою тебя в одну французскую фирму, будешь встречать иностранцев в Шереметьево на приличной машине, можешь даже быть им гидом, показывать всякие там достопримечательности, ведь ты, кажется, по Москве давно ездишь, дороги знаешь неплохо, объясниться сможешь?

Герцогиня с надеждой посмотрела на меня. Я замешкался, не зная, что ответить.

- Ну, ладно, не буду тебя торопить, ребята в этой фирме - мои друзья, и сделают для меня все, что нужно. -

Шурик нажал кнопку, раздался легкий звонок, занавес раскрылся, и не счене оказался оркестр "Виртоузы Москвы". Дирижер поклонился Чинарику. Музыканты встали и заапплодировали смычками.

- Вова, привет! Сыграй что-нибудь для нашей Белочки средневековое, она почему-то любит всю эту тягомотину.

Спиваков улыбнулся своей ослепительной улыбкой, стремительно повернулся к оркестру, взмахнул палочкой, и начались "Времена года" Вивальди. Моя герцогиня тут же растаяла, даже забыв про "Мальборо" и орешки. Шурик продолжал тем временем вести переговоры по телефону про супермаркет, таможню, парламентский комитет, восстановление храма, строительство моста и про что-то еще. Почувствовав полный размах и грандиозность проносящихся мимо великих дел, я сморщился на своем кресле и ждал, когда же, наконец, закончится это представление.

Я почему-то думал о том, как Ахмет будет открывать мой капот, ведь замок там тоже сломан, и нужно вначале чем-то смазать защелку. Ключ в скважину на левой двери тоже не вставляется, на морозе все детали так застывают, что скоро вообще будет невозможно попасть внутрь машины, если старый кусочек металла, который я так часто небрежно ронял на асфальт, наконец, обломится. А запасного ключа у меня ведь нет. Как я тогда попаду внутрь? Я вспомнил, как однажды я познакомился с взломщиком машин на улице Дмитрия Ульянова. Я остановился рядом с телефонной будкой, запер машину и вышел позвонить. Расстояние от машины до будки было метров двадцать. Номер был занят, я повесил трубку, оглянулся и увидел, как какой-то худой мужчина лет сорока ковырял ножиком в ручке задней двери. Мимо спокойно проходили прохожие. Мужчина даже не смотрел по сторонам. Я хлопнул его по плечу и спросил:

- Ты чего это тут делаешь?

- А че, твоя тачка?

- Да...

- Ну, тогда извини...

И мужик протянул мне руку в знак примирения. Ножик он держал в левой руке. Мне стало интересно.

- Чего, угнать что-ли хотел?

- Да не, ты че, я просто за сумкой.

Вот я идиот, оставил на переднем сиденье сумку с документами.

- А у меня бы сигнализация загудела.

- Ну и черт с ней, я бы сумку взял и все.

- А как машину открыть ножиком?

И тут на моих глазах умелец засунул лезвие под ручку задней дверцы, зацепил там за что-то и дверца отворилась. Вся операция заняла меньше десяти секунд.

- Здорово! - сказал я. Расстались мы с ним почти знакомыми, мужик предлагал помощь ("если че надо, давай, сделаем"), а я с тех пор сколько сам ни пытался, так и не научился открывать свои двери без ключей. Вот что значит ловкость рук!...

- Ну как, ты согласился на предложение Шурика? - споросила меня моя баронесса в перерыве между частями концерта. Музыканты тихо подстраивали скрипки и безмолвно переглядывались между собой, разговаривая только губами или бровями. Еще секунда, все потянулись к дирижеру, и началась "Осень". Шурик громко высморкался и снова взялся за телефонную трубку.

- Да что ты там ничего не слышишь, что это у тебя за телефон, давай мне генерального, - заорал он, - а вы, ребята, чуть потише, - и он махнул рукой в сторону эстрады.

Спиваков, смущенно улыбаясь, оглянулся, закивал головой и руками приглушил звук оркестра. Все-таки генеральный на проводе! А они могут и вообще прерваться, велика важность! Потом ведь могут и продолжить, а можно и не продолжать. Герцогиня, вся красная от стыда, смотрела в мраморный пол. Я искал глазами выход. Наконец, после "Осени" я дернул свою подругу за руку, и мы тихо вышли из зала. Миновав корт, бассейн, фонтаны и теплицу, мы очутились у лестницы. По дороге я успел сорвать ананас. Несколько ступенек, и вот мы снова у металлоискателя. Охранник возвращает мне ключи от машины, берет трубку и спрашивает:

- Можно выпускать?

В ответ из трубки раздались крики и выстрелы. Охранник схватил пулемет и бросился вниз по лестнице на помощь шефу. Мы же благополучно вышли на волю из этого райского места. Холодный ветер ударил в грудь. Я вздохнул с облегчением. Слава Богу, охранник нас выпустил, а то ведь мог бы уложить запросто! Потом бы тихо сложили трупы в топку немецкой мини-теплоэлектростанции "Крупп" (лишь слегка усовершенствованной с 1941 года), и мы вылетели бы в трубу, а пепел использовался бы на подземных плантациях, увеличивая урожайность фиников и киви в 1.7 раза. А что, вы сомневаетесь? Человек-то теперь не очень дорого стоит, Мерседес и то дороже, а про квартиру и говорить нечего. И действительно, если так задуматься, сколько хорошей жилплощади занимают всякие никому не нужные старушки и алкаши! А важным, главным, солидным и основным людям некуда деться! И ведь у них тоже есть друзья, любовницы, наследники и проч., и проч. Так что, господа гуманисты, придется вам где-то строить небольшой зоопарк для всяких бесполезных и лишних людей, чтоб хоть вы о них позаботились. Где-нибудь по-дальше, на Севере или в пустыне, только чтоб места этот зоопарк не очень много занимал, и чтоб там все было по-проще, по-дешевле, грамм по 50 черного хлеба в день - и достаточно, старушки ведь мало кушают, а некоторые очень даже располнели, можно было бы и похудеть немного.

Вообще, нужно заметить, немцы и наш великий друг всех физкультурников товарищ Сталин очень правильно использовали людские резервы, посмотрите, какие великолепные высотные дома построили в нашей столице, давно уже ничего подобного у нас никто не строил, ведь они теперь определяют силует всего города! А почитайте народного нашего товарища Максима Горького или его немецкого друга Фейхтвангера! Одно только название чего стоит - "Если враг не сдается, его уничтожают", 1938 год.

Мы пошли по замерзшей дороге в сторону к брошеной машине. Вскоре она показалась на обочине. Моя подруга шла рядом и стучала зубами. Лишь бы аккумулятор не подкачал! Эта мысль, бывало, не давала мне уснуть зимними ночами. Лежишь иногда в постели, согревшись наконец после холодного дня, и думаешь - сколько градусов, интересно, будет к утру? Если небо без облаков и видны звезды - тогда может быть градусов 10 мороза, масло застыло, и тока для запуска не хватит. Один выход - снять аккумулятор (пятнадцать килограмм) и переть его домой, в теплую кладовку, присоединять к нему провода (минус - к минусу, плюс - к плюсу) и заряжать всю ночь слабым током в один ампер. Если, конечно, зарядное устройство не перегреется и не загорится. И вот лежишь и думаешь - загорится или нет, загорится или нет. Хорошо, если захочется под утро в туалет - тогда можно проверить, перегревается или нет. А если не захочется?

Конечно, некоторые могут позволить себе новые аккумуляторы, теплые гаражи, исправные зарядные устройства или даже личных шоферов, но где же взять на все это денег? Одно спасение - если ночью будет пасмурно, тогда к утру не так подморозит, будет градуса четыре мороза, а то и минус два. Хорошо, конечно, если будет ноль. Тогда мой аккумулятор уже снимать не надо, и если правильно все делать, машина может и завестись. Тут уже все должно быть доведено до автоматизма - подсос вытянуть до упора, нажать педаль сцепления, нейтральная передача, но педаль топлива ни в коем случае не нажимать, и - включаешь стартер на 10-15 секунд. Он крутится еле-еле, и машина с первого раза никогда не заводится. Выключаешь стартер, даешь аккумулятору отдохнуть одну минуту, потом снова на 10 секунд включаешь стартер. С третей попытки должно получиться. Но и даже если все делаешь правильно, то все равно может ничего не получиться. Так что вся наша жизнь - игра случая и еще кое-кого, не будем их всех перечислять.

Новый ремень стоял на своем месте, мы забрались внутрь холодного зверя и смогли его все-таки запустить. Неужели теперь нам удастся добраться до родной теплой квартиры?

Дорога неслась по ледяному мартовскому лесу. Сугробы в этом году быстро опустились, воды было полно, но ночью опять все замерзало, и сейчас, под слабыми утренними лучами холодного весеннего солнца, снег и лед только начинали таять, и голые березки - манекенщицы с прекрасными высокими ногами - отражались от зеркального пола, взгляд скользил от тонких шпилек, узких лодыжек через круглые колени все выше и выше, где чулок заканчивался темной узорчатой полоской, а дальше уже захватывало дух и сияло синее небо, мы мчались сквозь лес этих красоток, и они демонстрировали нам все возможные рисунки в черных и телесных тонах на белой замерзшей шершавой коже, шагая, раскачиваясь и подходя вплотную к окнам машины, стремительно разворачиваясь и убегая вдаль переодеться, призывно оглядываясь перед тем, как уже окончательно и навсегда скрыться.

И вот уже снова вечерний двор, а мы так и не смогли согреться внутри нашего гремящего зверя, моя подруга всю дорогу молчала, вспоминая нуворишский подземный рай. Ах да, Людвиг Баварский тоже любил устраивать концерты Вагнера в гротах и слушал "Тангейзера", сидя в лодке в середине подземного озера, а вокруг него плавали белые лебеди.

Я уже не удивлялся тому, что прихожу домой не с любимой женой, а с почти незнакомой подругой с того света, правда, все они потом становятся одинаковыми, у всех ведь есть пиписка, как говаривала наша соседка тетя Рая, только другими словами и про мужчин. Я вспомнил, как тетя Рая однажды ни с того ни с сего сообщила мне, когда я подвозил ее на работу, что она занимается спиритизмом и часто видела Пушкина ("веселый, но матершинник страшный"), Достоевского ("противный мужик"), а потом к ней пришел ее дедушка, тоже покойник, и сказал, чтобы она больше туда не ходила, а то это плохо кончится, и что мертвые заберут ее к себе. Сын ее, кстати, тоже играет в оркестре на трубе и часто ездит за границу на гастроли, недавно опять был в Америке, вот так.

Мы поднимались с моей подругой по лестнице, а потом в лифте, будто делали это вместе лет двадцать. Она и вправду была сильно похожа на мою жену. Да и вообще, все ваши любимые женщины (а для девушек - любимые мужчины) будут обязательно иметь много общего. Так что стоит ли тогда разводиться?

Часто, возвращаясь с женой из гостей или после концерта, я предвкушал те сладкие мгновенья, когда я, наконец, закрою за нами дверь и в пустоте квартиры (дети сегодня ночуют у бабушки), совсем одни, мы, наконец, предадимся исступленному, жадному разврату. Я начинал медленно раздевать эту незнакомку, с которой еще утром мы стирали кучу белья в старой стиральной машине "Эврика". Вначале разматывался длинный шарф, чуть покрытый инеем. Она оглядывала себя в зеркале, ведь после вечера важно знать, что ты во всем была неотразима, а я тем временем становился на колени и медленно развязывал ее шнурки на высоких ботиночках, облегающие стройные крепкие ножки. Конечно, этот счастливый момент, когда мне позволялось развязывать шнурки, слегка лишь касаясь ее ножек, этот момент готовился обычно целый день, а то и неделю, ведь все предыдущее должно сочетаться с возможностью подать в этот момент теплые домашние тапочки, а потом с возможностью вдруг скользнуть вдоль чулок вверх и прижать к себе эту девушку, крепко держа ее за попу, и при этом еще сразу поцеловать ее в губы. А то, как иногда бывает - то репетиции, то конференции, то менструации... Поцеловать ее в губы. Прямо скажем, не всякая незнакомка согласится на такое обхождение, и тут я вдруг подумал, что приятнее всего так делать с любимой девушкой, про которую ты все знаешь с начала и до конца уже лет десять.

Вот так-то, господа изменники, если у вас есть любимая жена, и вдруг под руку попалось что-то чужое, это может быть вам совсем не так радостно и приятно, особенно в родной квартире.

Моя новая подруга посмотрела на меня пристально, пока я искал себе тапки (вечно их куда-нибудь засунут), а потом вдруг сразу прошла в кладовку, хлопнула дверью, и вот ее туфельки уже застучали по металлической лестнице, еще недавно обнаруженной мной в знакомом, казалось бы, до боли, месте. Я в нерешительности замер, потом подошел к кладовке и крикнул вниз:

- Эй, куда ты?

- Ставь чайник, я скоро вернусь, - и ее шаги растворились далеко под землей.


10. Из ванны на помойку

Прошло полчаса, час, чайник успел выкипеть, но она все не возвращалась. Обиделась! Конечно, не так-то легко быть хозяйкой в чужом доме, особенно на кухне и в постели. Но ничего, потом все образуется, подумал я, хотя мой нынешний образ жизни и вся обстановка как-то не вязались с моей прежней нормальной жизнью. А что бы вы делали на моем месте, да еще когда в квартире так холодно и почти не топят?

Но я знаю, что делать! Убедившись, что подруга сразу не пришла, что уже поздно, что в голове полный бардак, я направился в ванну. Вот о чем я мог бы написать роман, так это о горячей ванне. Мечта поэта!

Захожу в ванну, затыкаю пробкой слив и включаю горячую воду. Вокруг еще по-прежнему холодно, и ледяной кафель обжигает босые ноги. Я уже успел скинуть тапки и носки. Затем я судорожно стягиваю узкие джинсы, которые обычно застревают на носках. Поэтому перед джинсами лучше всегда вначале снять тапки, а потом носки. Все эти детали необыкновенно важны в жизни, поэтому я никак не могу обойтись без них. Ну действительно, представьте себе, вы забыли снять носки, начинаете снимать джинсы, а тут зазвонил телефон! Или вы пытаетесь раздеть свою даму, чайник уже свистит, а ее джинсы застряли на проклятых носках, и она совершенно не может свободно двигать ногами. А ведь это совершенно необходимо, что понимает любой здравомыслящий человек. Продолжаю про ванну.

Ноги и руки совершенно синие и прямо ребристые от мурашек. Горячий пар заполняет дно белого ложа. Самое приятное - это, конечно, ощущение контраста, ведь только ощущение противоположностей может дать полное наслаждение моментом. На улице пусть минус пять, а еще лучше, минус двадцать пять, и после улицы все тело должно задубеть, а пальцы просто не шевелятся и не чувствуют пуговиц и молнии.

Я осторожно опускаю правую ногу в горячий пар. Несколько секунд ничего не чувствую, а потом сразу вскрикиваю от ожога. Надо все-таки открыть холодный кран на пол-оборота. Сажусь на край ванны, которая еще очень холодна и не успела еще прогреться, и жду, пока ноги привыкнут к кипятку. Скоро пятки становится горячими как кипяток, а голова и руки еще синие от мороза, и по всему телу бегают волны тепла и холода, сталкиваясь друг с другом, проходя до конца тела и обратно. Теперь главное - постараться лечь на дно. Держась руками за края ванны, как за брусья, я пытаюсь коснуться попой поверхности воды, и тут же выскакиваю наружу - ощущение, будто присел на сковородку. Вот где она, святая инквизиция! Но все-таки и попа вскоре привыкает. Медленно сгибая руки, я, наконец, сажусь на дно. Можно перевести дух, а уши еще щипет от жгучего холода, на улице ведь было двадцать градусов мороза!

Воды набралось пока еще только до коленных чашечек. Не буду долго рассказывать, как мне удалось в тот день лечь на дно ванны. Скажу прямо, это было не легко. Вскоре температура поверхности тела сравнивается с температурой воды, но внутри еще по-прежнему остается холодное ядро. Теперь уже теплые волны гуляют не снизу вверх, а наружу и внутрь. К этому чувству примешивается ощущение начинающейся невесомости, ведь в воде тело становится легче. Неплохо в этот момент вспомнить закон Архимеда. С помощью ванны легко можно измерить такую сложную величину, как объем вашего тела. Мой объем оказался равным примерно 0.07 кубического метра. Хотя, конечно, проще его определить, зная вес вашего тела и удельный вес воды.

Я закрываю глаза и погружаюсь в воду с ушами. Струя из крана с такой силой лупит по поверхности, что кажется, будто в соседней комнате работает отбойный молоток. А на улице пусть бушует вьюга. И вот я уже представляю себя в волнах Черного моря, будто я нырняю за крабами в маске с трубкой. В ушах немного звенит, и мотор катера, отходящего на Ланжерон, работает близко-близко. Водоросли и трава медленно колышатся, по дну пробегают солнечные волны, и между камней я нахожу маленького краба, который убегает боком в маленькую пещеру. Мимо проплывает жгучая медуза, и я еле успеваю увернуться от ее прозрачных ядовитых щупалец. Воздух кончается, и пора выныривать. Поднявшись вверх, как поплавок, я с силой выдыхаю в трубку, и фонтан воды подымается среди зеленых волн почти на метр. Кстати, ласты всегда мне мешали двигаться, и я обходился без них. Отдышавшись несколько минут, я набираю по-больше воздуху и ныряю снова на дно. Воды в ванне уже совсем много, и она почти достает до верхнего сливного отверстия. Краб забыл про меня и вылез целиком из-под камня. Я хватаю его и вдруг сквозь бурление катера, отходящего на Ланжерон, слышу непонятный звонок.

Я вынырнул на поверхность и открыл глаза. Звонок повторился. Вот черт, кто это приперся в такой неподходящий момент! Неужели тете Рае опять приспичило смерить давление? Я выключил воду и встал в ванне, чтобы вода с меня немного стекла. Звонок настойчиво повторялся. Обмотав вокруг пояса полотенце, я зашлепал по ледяному полу к двери.

- Кто там? - я уставился в глазок, ожидая увидеть тетю Раю.

- Откройте, милиция! - за дверью стояли два милиционера в бронежилетах и с автоматами.

"Неужели опять не сработала сигнализация?" - подумал я. С этой сигнализацией сплошное беспокойство. То скорее ее надо ставить, то быстрее снимать, а она еще по нескольку раз в месяц не срабатывает, приезжает наряд, потом плати деньги за ложный вызов. Может, плюнуть и отказаться от этой охраны? Воровать-то особенно нечего...

- Подождите минуту, сейчас открою, - отвечаю я и бегу натягивать джинсы на мокрое тело. В ванне так тепло, хорошо, а в коридоре сквозняк и еще эти морозные милиционеры с автоматами. Надо еще паспорт найти, а то они без паспорта не успокоятся. Паспорт был в кармане куртки.

- Проходите пожалуйста, опять сигнализация не сработала? - виновато спросил я, стуча зубами от холода. Так ведь можно и простудиться. - Что-то вы на этот раз поздно приехали, прошло уже, наверное, часа полтора, как я дома.

Милиционер молча рассматривал мой паспорт, потом сказал второму:

- Ну, Коль, зови Романова. Этот действительно здесь не прописан. А вы, гражданин, что тут делаете в чужой квартире? - и он стал постукивать моим паспортом по своей ладони. Действительно, в этой квартире я не прописан, поскольку живу у жены, но и жена тут тоже не прописана, она прописана в другой квартире, на Сретенке, а мы с ней живем здесь в квартире тетки ее первого мужа, которая со Сретенки сюда переселяться не хочет. Жалко все-таки старушку - привыкла к старому месту. Все это в двух словах я попытался объяснить милиционеру. Он недоверчиво посмотрел на мою прописку. Я должен был сейчас быть на улице Тухачевского.

- Коль, ну где там твой Романов, зови его сюда, а то тут какой-то бомж выступает.

Какой еще Романов, подумал я, лучше бы нашли мою жену. Наконец, я услышал звук открывающейся наружней двери, и в коридор вразвалку вошел ... мой подземный двойник. Вот это номер! Значит, им просто нужна была моя, то есть, не моя, но моей родственницы, квартира! И ничего им не скажешь! А куда же они дели бедную старушку?

На двойнике был расстегнутый плащ, дорогой костюм-тройка, галстук, пышные усы (когда он их успел отрастить, или просто наклеил) и запах одеколона. Он мельком глянул на меня, потом обратился к главному милиционеру и стал с благодарностью трясти его руку.

- Спасибо вам, дорогой товарищ майор (майор был на самом деле капитан), я вам так благодарен, а то вы представляете мои чувства - поднимаюсь по своей родной лестнице в свою родную квартиру, и вижу там - горит свет, в ванне льется вода, и какой-то тип с закрытыми глазами лежит под водой, пускает пузыри и мычит что-то!

- Не волнуйтесь, господин Романов, ваши документы в порядке, вы ведь здесь прописаны, а этого придурка мы сейчас заберем с собой.

Второй милиционер пересчитывал пачку денег. Усатый двойник посмотрел на меня с усмешкой. Как я попался, как я попался! И когда это он успел здесь прописаться, ведь еще дня три назад он был на Ваганьковском кладбище! Видимо, у них везде свои люди. Теперь я понимаю, почему здесь не было ни жены, ни мебели, этот гад уже скоро привезет все свое, или вначале переломает все стены и построит себе новые.

- Давай, друг, вытирайся, и пошли, - милиционер шагнул в большую комнату и принялся изучать голые стены и потолки. Второй продолжал пересчитывать деньги. С мокрой головой на такой холод! Вот гады! Я кое-как вытерся и оделся. Паспорт по-прежнему оставался у "майора". И вот торжественный момент - в сопровождении двух конвоиров я спускаюсь по лестнице. Рядом с милицейским газиком дымился теплыми выхлопными газами черный "Мерседес" Романова с шофером. Двойник смотрел на меня из окна и на прощание помахал ручкой. Хлопнула дверца, и газик запердел к участку. Ну я и влип!

На улицах было уже совсем темно. Коля, наверное, нарочно выбирал дорогу без фонарей и встречных машин. Газик подскакивал на каждой яме как козлик, и хлюпающий звук его пробитого глушителя долбил окружающие дома, в которых даже не светились окна. Через полчаса езды по таким местам меня затошнило. Наконец нам попалась одна встречная машина. Ее фары осветили лица моих конвоиров, и вдруг в майоре я узнал кладбищенского сторожа, только на этот раз он был гладко выбрит и коротко подстрижен. Я вспомнил, что видел его уже в подземном ресторане, на ипподроме и на даче. И вот теперь он выгоняет меня из моей квартиры да еще везет в участок!

- Если бы не твоя подружка, мы бы давно пустили тебе кровь, - вдруг сказал он ни с того ни с сего. - Господин Романов, твой дальний родственник, велел тебя кончить как бомжа, и труп выкинуть в мусорный бак. Так что ты ему больше не показывайся. Паспорт мы у тебя забираем. Скажи спасибо твоей подружке, что остался цел. Тормозни-ка, Коль.

Архип вылез из газика, вытащил меня за шиворот и швырнул в грязь. Кругом была кромешная темень, газик фары не включал. Я услышал щелчок предохранителя, приближающиеся шаги майора, и решил, что теперь-то он меня пристрелит как собаку. И что сказать в свое оправдание? Что господину Романову я не буду мешать в его новой поверхностной жизни? Что обижать бедных нехорошо? Что убийц ждет наказание на том свете? Но ведь они уже там бывали ... Архип схватил меня за мокрые волосы и приставил пистолет к моему виску.

- Считай до трех, легче будет! - крикнул он в мое левое ухо. Раз. Два. Три. Последнее, что я услышал, был звук пробитого глушителя их старого газика. Так меня убили второй раз...

И вот я лежу на помойке с простреленным черепом и мокрыми волосами, и снова пытаюсь набрать побольше воздуха и достать краба из-под большого подводного камня. Надо же все-таки досмотреть этот чудесный сон, так прекрасно начавшийся в горячей ванне, и так гнусно прерванный придурками из охраны.

Волны становятся больше - днем ветер сильнее, и вода уже не такая прозрачная. Я опускаюсь все ниже и ниже ко дну и уже почти на ощупь хватаю это ужасное животное. Краб шевелится и норовит захватить меня клешней. Теперь скорее на поверхность, и к берегу. Слава Богу, я догадался захватить с собой небольшой целлофановый мешочек, куда теперь отправляется морской зверь. До берега я доплываю вполне благополучно, если не считать темных кругов перед глазами от недостатка кислорода и тошноты от долгого качания на волнах. Краб затих в пакете и готовится к самому худшему. Чтобы он не убежал, я сажаю его в небольшую стеклянную банку с морской водой и водорослями. Пусть отдохнет.

Мне тоже надо отдохнуть и согреться. Оставив банку с крабом в тенечке, я ложусь на раскаленный песок и блаженно закрываю глаза. Господи, как хорошо! Солнце горячими руками ласкает все тело, ну прямо какой-то эротический массаж, и сразу хочется есть. После купания всегда появляется зверский аппетит. Подсохнув и обогревшись, я подымаюсь с песка, стряхиваю с себя отпечатки пляжа и иду к нашему домику. Там, на тенистой веранде, увитой виноградными лозами с еще зелеными ягодами, уже накрыт стол с простой клеенкой. Мы садимся обедать все голые, только в плавках и купальниках, и воздух такой теплый и соленый, что одеваться дальше совсем невозможно. А наша скромная еда вкуснее, чем в любом парижском ресторане. Это багряные сладкие одесские помидоры, по размерам приближающиеся к небольшому арбузу, крупная соль, хрустящая на зубах, большой круглый хлеб, пусть даже черствый, на море это абсолютно неважно, и еще, может быть, вареная молодая картошечка с укропчиком. Мы едим все это руками, помидорные сок брызгает в мою подругу и стекает по ее плечу, смешиваясь с потом и морской солью. И еще для остроты обязательно добавьте несколько долек крепкого молодого чеснока. И чем запить все это счастье? Дети запивают обед холодным лимонадом, который грустно лежал перед этим по пояс в песке, омываемый зелеными волнами, а взрослые, конечно, пьют легкое красное вино из запотевших стаканов.

Такие вот картины возникают в пробитых башках молодых бомжей, валяющихся на московских помойках.


Продолжение
(главы 11-18)


Главы: 1-5 6-10 11-18








 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Михаил Метс: Королевский гамбит. Жертва пешки [Перед вами - сказка о том, как Иванушка-дурачок женился на принцессе. Прошу отнестись к интеллектуальному уровню главного героя с пониманием.] Алексей Смирнов: Хурма и чача на даче Сталина. Абхазский дневник [Прежде чем начать, разберусь с одним упреком. Старый товарищ по медицинской партии пишет мне: зачем ехать в место, от которого один негатив?..] Денис Калакин: Фантазии в манере Брейгеля [К стеклу холодному прижавшись тёплым лбом, / следи внимательно, как точно и искусно / жизнь имитирует по-своему искусство / и подражает, в случае...] Ирина Дежева: Шепчем в рясе про любовь [Ангел мой, промелькни во мне / Вынесу твою косточку / Чревоточную / Петь по полям...] Ростислав Клубков: Три маленькие пьесы [Не ищите вашего друга. / Его повесили на виноградную лозу. / Его бросили в виноградную давильню. / Его кровь смешалась с виноградным вином... / ...] "Полёт разборов", серия пятьдесят восьмая, Антон Солодовников [Стихи Антона Солодовникова рецензируют Юлия Подлубнова, Борис Кутенков, Василий Геронимус и Константин Рубинский.] Антон Солодовников: Стихотворения [Не нарушайте покой паутины, / Если не сможете после остаться. / Она - для того, кто не смог ни уйти, ни / Прервать это таинство...] Сергей Комлев: Люди света [Сяду я верхом на коня. / Конь несёт по полю меня. / Ой, дурацкий конь, / Ой, безумный конь! / Он несёт тебя, Россия, в огонь...]
Словесность