Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




УРОКИ  МУЖЕСТВА


ЧАСТЬ  ВТОРАЯ.  УРОКИ
(продолжение)



Урок шестой

Первая боль

Лада проснулась от негромкого, но методично ввинчивающегося в слуховые органы звонка будильника, сопровождаемого автоматическим включением электрического освещения. В спальне рабынь не было ни одного окна, поэтому переход от абсолютной темноты к ярчайшему свету произошёл настолько неожиданно, насколько только можно себе представить.

"Ну и порядочки у них здесь, - подумала Лада. - Не лучше, наверное, чем в армии".

Ей тут же вспомнились жестокие пробуждения детства, выволакивающие её из уютного, гостеприимного мира снов в боязливую утреннюю реальность, отравленную призраком Детского Садика - этого ненасытного идола, которому родители ежедневно безропотно приносят в жертву своих чад... Но теперь всё было, конечно, по-другому: грядущий день несомненно готовил Ладе кое-что поинтереснее детсадовских будней.

- Сколько времени? - обратилась она к Кимберли без особой надежды на то, что та знает ответ на этот вопрос, ведь часы рабыням не полагались, и даже установленный в их спальне будильник обходился без такой роскоши как циферблат, подчиняясь только дистанционной настройке из комнаты Сергея Михайловича.

Как и следовало ожидать, Кимберли пробурчала что-то невнятное и, вскочив с кровати, как была - голая, в одном ошейнике - побежала к умывальнику чистить зубы. Умывальников в спальне было целых три (по числу максимально допустимых к одновременному содержанию рабынь), и Лада вполне могла бы тоже заняться утренним туалетом. Но, с другой стороны, к чему такая спешка? Разве что-нибудь изменится, если она поваляется в кровати, скажем, ещё минут пятнадцать?

Лада снова прикрыла глаза и, перевернувшись на живот, потёрлась сосками о шершавую простыню. Как и её соседка по комнате, она спала голой: Кимберли сама посоветовала ей перед сном всегда снимать на ночь белую, льняную рубашечку-халатик, чтобы единственная, дозволенная Господином деталь одежды подольше сохраняла свежесть и более-менее приемлемый вид.

Вообще, Кимберли довольно легко пошла на контакт, хотя и нельзя было сказать, что факт появления в доме новой рабыни привёл её в восторг. Однако по своей природе она была, по-видимому, совсем не злой женщиной, да и правила поведения в доме Гончарова, которые Кимберли без сомнения тоже пришлось изучить перед заключением договора, предписывали взаимопонимание между отдельными рабынями, так что со стороны "коллектива" у Лады пока не возникло особых проблем. Впрочем, возможности как следует пообщаться по душам им ещё тоже не представилось: весь остаток вчерашнего дня Кимберли была занята уборкой и готовкой. Ладе, только что пережившей вступительный осмотр, правда, было дано задание везде следовать за ней и запоминать всё необходимое для последующего активного участия в ведении нового хозяйства, но это мало способствовало их коммуникации. Во-первых, у Кимберли, которая, к слову сказать, педагогическими стараниями Сергея Михайловича уже практически избавилась от экзальтированных манер, наблюдавшихся у неё в день приёма, было действительно много работы и она не хотела отвлекаться на постороннюю болтовню, а во-вторых, новая рабыня не очень-то интересовалась тем, что могла преподать ей напарница, и откровенно скучала, наблюдая за её стараниями. Разве за тем пришла она к Гончарову, чтобы ей объясняли, как эффективнее мыть пол или чистить кастрюли? Нет, перспектива как можно скорее попасть в "чёрную комнату" казалась ей куда более соблазнительной.

Но Сергей Михайлович не спешил отдавать соответствующее распоряжение. Заждавшейся без дела Ладе уже даже пришла было в голову отчаянная мысль нарочно натворить что-нибудь, требующее немедленного и самого строгого наказания, но она сдержалась, вспомнив, что рабыням, независимо от их поведения, полагаются минимум пятнадцать ударов плёткой за каждый день пребывания в доме Хозяина. Так, по крайней мере, Сергей Михайлович объяснял Кимберли, посвящая её в рабство на глазах у тогда ещё изумлённой Лады. А значит, долгожданная минута расплаты обязательно наступит сама собой - надо только набраться терпения. Однако к Ладиному разочарованию её отправили в постель без законной порции плётки. А когда возмущённая подобной несправедливостью Лада решилась-таки указать Мастеру на явное отклонение от внутреннего распорядка, Сергей Михайлович без малейшего сочувствия к её нетерпению холодно заметил, что для него никакого обязательного регламента вообще не существует и для каждой отдельной рабыни вопрос наказаний решается индивидуально...

Лада заворочалась в кровати, приоткрыла глаза и посмотрела на Кимберли, продолжавшую возиться возле умывальника. На её ягодицах ещё можно было различить розовые полоски - видимо, вчера Хозяин не забыл всыпать ей как следует. Лада со вздохом снова уткнулась лицом в подушку.

"Почему одним всё, а другим - ничего?" - обиженно подумала она.

Дверь отворилась без малейшего намёка на стук, и в спальню шагнул Сергей Михайлович, уже одетый по всей надлежащей форме, со своим обычным крестом на груди.

- Доброе утро! - поприветствовал он рабынь по-английски.

- Hi! - улыбнулась Лада со своей кровати.

Кимберли, только что справившаяся с умыванием, ограничилась почтительным наклоном головы, не удержавшись при этом от того, чтобы попутно не скосить на соседку по комнате полный неодобрительного изумления взгляд, как бы говоривший: "Что же ты такое делаешь?"

Сергей Михайлович освободил Кимберли от ошейника и отправил её в смежную со спальней душевую. Лишь после этого он, будто только что вспомнив про Ладу, присел к ней на кровать. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего, но Лада, тем не менее, продолжала улыбаться, надеясь смягчить Хозяина своей кротостью и доверчивостью.

- Ты не слышала будильника? - поинтересовался Гончаров.

- Конечно, слышала, - наивно возразила Лада. - Как бы иначе я проснулась?

- Ах да, проснулась, - закивал Сергей Михайлович, будто что-то сообразив. - Это уже, конечно, очень большое дело. Не хочешь ли кофе в постель?

- Кофе? - смутилась Лада. - Я не знаю...

- А ты подумай, - посоветовал Гончаров. - Если решишь, то я здесь, всегда рядом - заказ будет тут же исполнен.

В следующую секунду он резко скинул с Лады одеяло и грубо навалился согнутой в локте рукой на рёбра всё ещё лежавшей на животе девушки. Лада вскрикнула от неожиданной, резкой боли и инстинктивно попыталась высвободиться. Но не тут-то было: давление на её рёбра только усиливалось, а вторая рука Сергея Михайловича, скользнув по спине и ягодицам рабыни, попыталась втиснуться между прижатыми друг к другу ляжками.

- Раздвинь ноги! - потребовал Хозяин.

- Нет! - простонала Лада, ещё плотнее сжимая ляжки, липкие и влажные с внутренней стороны, как это нередко случалось с ней по утрам.

Если только Мастер заставит её подчиниться своей команде, он непременно наткнётся на эти тайные следы ночи, проведённой в сладких, волнующих снах. Нет, это было бы слишком стыдно, этого никак нельзя допустить!

Давление на рёбра всё увеличивалось, боль постепенно становилась нестерпимой. Ладе казалось, что ещё секунда - и её тело переломится надвое. Со стоном отчаянья она раздвинула ноги, давая Хозяину доступ к внутренней стороне бёдер. Боль прекратилась, но стыд от того, что Гончаров беззастенчиво исследовал теперь самые интимные участки её тела, пропитанные пряными утренними соками, доставлял ей, пожалуй, ещё бОльшие мучения.

- Я вижу, тебе необходим душ, - сказал Сергей Михайлович, довершая Ладины страдания. - Или ты хочешь целый день бегать в таком виде? Нет? Ну так запомни: если в следующий раз через десять минут после подъёма не найду тебя полностью готовой, в душ до вечера уже не пущу. Поняла? А теперь давай, поживее!

Стоя под душем, Лада потирала шею, получившую недолгий отдых от жёсткого ошейника, и радовалась тому, что её слёзы, смешивающиеся со струйками тёплой воды, не видны теперь даже ей самой: получалось почти то же самое, как если бы она ухитрилась их совсем сдержать. Но где взять столько мужества? Первая боль настигла Ладу с той стороны, с которой она не ожидала, и поразила её не снаружи, а внутри. Она была готова ко всему, но не к этому безнадёжному, животному стыду, на который обрёк её только что Гончаров.

"Чувство стыда по отношению к Господину абсолютно недопустимо", - вспомнила Лада одну из заповедей, заученных ею почти наизусть. - Да как же можно этого не допустить?" - спросила она себя, и новая порция слёз покатилась по её щекам.




На кухне

На завтрак Кимберли спекла булочки, к которым подавался чай и на выбор малиновый или черничный джем. Сергей Михайлович, занимавший место во главе кухонного стола, молча наслаждался незатейливой трапезой, то и дело строго поглядывая на сидевших по бокам от него рабынь.

Ладе до сих пор не удалось выяснить, в котором примерно часу их разбудили, но решительно просачивающееся в окно осеннее солнце наводило на мысль о том, что утро находится уже в довольно зрелой стадии. Лада представила себе, что где-то там, внизу, у подножия небоскрёба, бурлит жизнь, люди спешат на работу, в магазин или на свидание, благодарно впитывая в себя на ходу звуки, запахи и картины вращающегося вокруг города. И она тоже могла бы быть среди них, на воле. А вместо этого... Лада прошлась взглядом по тёмно-зелёной кухонной стене, аккуратной линией граничащей с белым сводом потолка, и вдруг особенно остро ощутила, что она действительно взаперти и мир за пределами квартиры в течение следующих десяти дней будет, скорее всего, существовать для неё лишь в форме абстрактной гипотезы. Но в ту же секунду ей пришло в голову, что то, что она получает здесь, в доме Господина, ценнее и увлекательнее всех аттракционов, которые может предложить Нью-Йорк своим обитателям и жаждущим впечатлений туристам... Так что жалеть о своём выборе ей было незачем!




Лошадка

После завтрака Сергей Михайлович отдал Кимберли распоряжение остаться на кухне мыть посуду, а Ладе - следовать наверх, в гостиную. Там Лада получила приказание опуститься на колени на уже знакомый ей столик, что она без промедления и исполнила. Теперь оставалось только ждать, что произойдёт дальше. А произошло следующее: Сергей Михайлович достал из комода ножницы и расчёску и, вооружившись этими инструментами, мало подходящими для традиционных форм наказания, уселся в кресло перед трепещущей рабыней.

- Что это вы собираетесь делать? - вырвалось у обеспокоенной Лады.

- Замолчи, - посоветовал Хозяин почти ласково. - Ты меня ставишь в неловкое положение: с одной стороны, вроде, и вправду пора наконец начать тебя наказывать со всей надлежащей строгостью, а с другой - не уверен, что ты выдержишь наказание хотя бы за десятую часть того, что успела уже натворить. Так что, сделай одолжение, закрой свой рот и не прибавляй себе дополнительных штрафных очков. Не бойся, ничего плохого сейчас с тобой не будет.

- Но я совсем не хочу стричься, - заупрямилась Лада, уклоняясь от расчёски, уже прикоснувшейся к её волосам. - А если и захочу, то пойду к парикмахеру, а не просто так...

- Считай, что я почти парикмахер, - Гончаров решительно притянул голову рабыни к своим коленям. - А что ты думала? В театральных кругах все на это горазды: кому-то за кулисами перед выходом локоны подправить надо, кому-то в день премьеры кончики подравнять. Сегодня ты ему помог, завтра - он тебе. Не по каждому же поводу в парикмахерскую бегать или гримёршу дожидаться? Артисты вообще уважают быстрое и спонтанное перевоплощение, так что ножницами пользоваться нам не привыкать, - говоря это, Сергей Михайлович уже успел заново расчесать Ладины гладкие медовые пряди.

Теперь он слегка отодвинул рабыню от себя и, придерживая её за подбородок, внимательно всматривался в лицо испуганной девушки, словно размышляя над тем, какую причёску выбрать для своей жертвы.

- Не надо, - попросила Лада в последний раз.

Тяжёлая пощёчина электрическим разрядом отдалась во всём её теле, задрожавшем в ту же секунду от боли и обиды.

- Сиди смирно! - прокомментировал Гончаров свой карательный жест. - Если будешь крутиться и ныть - тебе же хуже: постригу неровно.

Он отделил от зачёсанных назад волос довольно внушительную прядь, почти профессиональным движением перекинул её вперёд через макушку и затем безжалостно пустил в ход ножницы. Лада прикрыла глаза, чтобы не видеть, что творит с ней Хозяин.

"Всё равно теперь уже ничего нельзя изменить, - подумала она. - Нет, абсолютно ничего!"

Эта мысль неожиданно успокоила Ладу, и ей действительно удалось досидеть не шелохнувшись до самого конца процедуры.

- Готово! - услышала она над собой голос Сергея Михайловича и обречённо открыла глаза.

Гончаров уже держал перед ней зеркало, очевидно довольный результатом собственных стараний. К своему огромному облегчению Лада констатировала, что никаких существенных изменений в её причёске не произошло: основная масса волос была на месте, только на до сих пор открытый лоб падала теперь длинная чёлка.

"Не самый страшный вариант, - подумала Лада, вздыхая. - Но всё же можно было бы и без этого обойтись. Почему он, интересно, Кимберли не стрижёт? Вот уж кому действительно не помешало бы что-нибудь сделать с волосами!.."

- Не нравится? - спросил Сергей Михайлович.

Лада промолчала, демонстративно надув губки.

- Главное, что так ты нравишься мне, - заявил Гончаров, не настаивая на ответе.

Это был первый раз, когда Сергей Михайлович открытым текстом говорил ей о том, что она ему нравится. Ради такого можно, конечно, многое стерпеть! И, несмотря на всю свою обиду, Лада не удержалась от счастливой улыбки.

- Я, знаешь ли, давно имею слабость к лошадям, - продолжал Сергей Михайлович. - Животное красивое и послушное - два качества, которые я и в женщинах больше всего ценю. Ну а лошади, как известно, носят именно такие вот причёски, - он потрепал Ладу за чёлку. - Так что теперь ты у меня в полном порядке. Впрочем, подожди, одной детали всё же не хватает... - Гончаров снова отошёл к комоду, хранящему в себе, по-видимому несметное количество всякой всячины, и достал оттуда красную заколку, на которой ещё болтался магазинный ценник. - Вчера специально поручил мисс Хэнкс купить её для тебя. А как же иначе? Моей лошадке ведь обязательно нужен хвостик, - он действительно собрал Ладины распущенные волосы в хвост на затылке и закрепил его свежераспечатанной заколкой. - Украшения моим рабыням, правда, не полагаются, но в этом случае я делаю исключение, - прибавил Гончаров, потирая руки.

- Ой, что же мы наделали! - вырвалось у Лады, когда она, с разрешения Господина поднимаясь с колен, обратила внимание на разбросанные теперь по полу и по столу волосы, откровенно нарушавшие почти стерильный порядок в гостиной.

- Это ничего, - успокоил её Сергей Михайлович. - Это даже лучше. Будет вам с Кимберли что подметать. Вся планета борется за чистоту окружающей среды, избегая лишнего мусора, а я наоборот - радуюсь, если удаётся хоть как-то намусорить, потому что уборка - непременная часть женского воспитания. Ну а какая же уборка без мусора? Разумеется, не так уж легко следить за тем, чтобы в доме всегда был хоть небольшой, но всё же беспорядок. Скажу прямо - при наличии рабынь, особенно нескольких, это практически невозможно: чем больше убираешь, тем меньше остаётся. Довольно-таки устрашающая тенденция! Потребности в уборке всегда меньше, чем в том воспитательном эффекте, который она производит на женский пол. Так что лишний мусор - это для меня, как для профессионала, всегда большая радость.

- А кто убирает у вас в комнате? - осторожно спросила Лада, покосившись на дверь, ведущую, как она знала, в спальню Гончарова. - Неужели вы туда и вправду совсем никого не пускаете?

- Пускаю, но не для уборки, - загадочно ответил Гончаров. - И не рабынь, - прибавил он с неожиданным презрением в голосе.




Вечерняя процедура

Вечером обе рабыни стояли на коленях в "чёрной комнате" в ожидании порки - первой порки в Ладиной жизни.

Ещё днём Сергей Михайлович упомянул о том, что ей сегодня наконец предстоит вкусить плётки. Это известие, разумеется, не оставило Ладу равнодушной: она даже несколько раз в течение дня пыталась вызвать Кимберли на разговор на тему намеченного на вечер наказания и украдкой выяснить, насколько это всё-таки больно. Ей ведь, в конце концов, хотелось как можно лучше морально подготовиться к общению с плёткой! Но Кимберли отвечала уклончиво и заметила, между прочим, что с этим, как с наркотиками: человеку, ни разу не попробовавшему, ничего объяснить невозможно. В результате Ладино любопытство обострилось до предела, но и страх перед до сих пор неизведанным ощущением всё сильнее давал о себе знать.

К тому моменту, когда Сергей Михайлович поставил обеих женщин - уже предусмотрительно раздетых - на колени в комнате за библиотекой, Ладины нервы были взвинчены не меньше, чем в день её дефлорации. Впрочем (пришло ей в голову), первая порка любимым мужчиной и есть что-то вроде дефлорации, быть может, даже ещё важнее и ответственнее.

О её первом эротическом опыте напоминал Ладе и тот факт, что, по иронии судьбы, ей снова приходилось делить своё интимное переживание с другой женщиной. Правда, Кимберли была далеко не новичком в плёточных делах, и надвигающаяся порка не имела для неё такого уж решающего значения, но всё же их накажут на глазах друг у друга, а следовательно долгожданное таинство опять произойдёт по уже знакомому Ладе принципу конвейера. Даже поза, в которой ей теперь велели стоять, была всё та же - на коленях. Правда, её первый мужчина не заботился о том, как именно она исполнит это распоряжение, в то время, как её первый Хозяин только что потратил довольно много времени на то, чтобы объяснить новой рабыне тонкости искусства стоять на коленях "по всем правилам", то есть в соответствии с его совершенно конкретными представлениями на этот счёт. Отныне Лада должна была не просто шлёпаться на коленки, как ей заблагорассудится, а следить за тем, чтобы её бёдра при этом были значительно разведены в стороны, а ягодицы покоились на пятках. Боль в мышцах, соединяющих голень со стопой, в таком положении казалась поначалу почти невыносимой, но через несколько минут начинала притупляться, давая желанное облегчение, хотя Лада и понимала, что её мышцы просто немеют от напряжения. Кроме того, спина рабыни в этой унизительной позе должна была быть абсолютно прямой, а руки соединены в запястьях сзади на уровне талии. Взгляд не разрешалось поднимать от пола, но Лада всё равно украдкой делала это, когда Сергей Михайловиче поворачивался к ней спиной, чтобы подкрутить на должный уровень ножки угрожающего снаряда-коня или попробовать на вес одну из развешанных на противоположной стене плёток.

Наконец он остановился на одном впечатляющем экземпляре из чёрной кожи, с толстой рукояткой и лохматой гривой тоненьких хвостиков.

"Для меня или для Кимберли?" - подумала Лада.

Но Сергей Михайлович уже однозначно указывал на Кимберли, повелевая ей встать. Пятьдесят ударов - такова была её порция на сегодня. Безвольно шлёпая босыми ногами по тёмно-серому линолеуму, Кимберли подошла к снаряду для порки и, подтянувшись на руках, перебросила своё тело через спину кожаного "коня". Теперь она висела поперёк снаряда, как полотенце на бельевой верёвке, покорная и словно совсем неживая. На её широком, приподнятом кверху и слегка приоткрытом заде приплясывали отблески нескольких десятков свечей. (Как Лада узнала позже, этот таинственный способ освещения всегда применялся в "чёрной комнате" для обстоятельных, по преимуществу вечерних, процедур.)

Выждав пару секунд, Гончаров приступил к делу. С бьющимся, как в лихорадке, сердцем следила Лада за тем, как ягодицы Кимберли покрываются свежими полосками - яркими и сочными.

Кимберли терпела только первые десять ударов, потом комнату наполнили вздохи и жалобные стоны. И всё же она не кричала по-настоящему и не умоляла о пощаде.

"Вот бы мне столько выдержки!" - с завистью подумала Лада.

Наконец Кимберли, выстояв всё до конца, сползла с "коня", всхлипывая и потирая растерзанный зад. Лада поняла, что теперь её очередь. На первый раз Мастер назначил ей всего двадцать пять ударов, но кто знает - может быть, для неё, никогда ещё не знавшей плётки, и это уже передозировка?

Так или иначе, приказ подойти к снаряду заставил Ладу облегчённо вздохнуть - она уже еле выдерживала позу на коленях с руками за спиной и была рада возможности хоть немного отдохнуть от этого напряжённого положения. Однако у "коня" её ждали новые трудности: забраться на эту штуковину оказалось не так-то просто. Но Сергей Михайлович и не думал помогать своей рабыне, а лишь молча наблюдал за тем, как она мучается, карабкаясь на кожаный валик, установленный на уровне её груди. Там, где у натренированной Кимберли не было вообще никаких проблем, Лада провозилась несколько минут, но всё же в конце концов справилась со своей задачей без посторонней помощи. Теперь оставалось только свеситься корпусом вниз и ждать наказания. Её голова при этом оказалась примерно в полуметре от пола. У Лады моментально захватило дух: а что, если она свалится и разобьёт себе лоб? Но в этом ощущении опасности была и особая сладость, напоминавшая ей отчаянные детские проделки.

Лада видела краем глаза, как её Хозяин сменил плётку, взяв на этот раз ярко-красную модель с хвостиками подлиннее и пореже.

"Интересно, - со вздохом подумала Лада, - это больнее или наоборот?"

Она услышал характерный свист, и первый удар лёг на её ягодицы. Почему-то у Лады было ощущение, что Сергей Михайлович замахнулся не слишком сильно, и всё же боль показалась ей почти невыносимой и оскорбительно острой. После второго удара она с ужасом поняла, что интенсивность порки убывать не будет, а скорее даже наоборот. Жёсткие хвостики жалили её кожу сразу в нескольких местах, заставляя позорно и отчаянно вскрикивать. Ладе хотелось как-то отвлечься от этого процесса, оказаться в каком-нибудь укромном уголке, подальше от хладнокровных ударов. Мысль, что всё это происходит здесь и сейчас именно с ней, заставляла её внутренне захлёбываться от безысходности. Она так надеялась, что после первых мучительных ощущений чувствительность к плётке несколько ослабнет, но этого не случилось - с каждым ударом кожа горела всё сильнее. Лада сжимала ягодицы, ёрзала из стороны в сторону, пытаясь оказать хоть какое-то сопротивление свистящему над ней орудию, но ничего не помогало, и боль снова и снова неизменно резко впивалась в её извивающееся тело.

Удары следовали равномерно, один за другим. Но вот очередного взмаха плёткой не последовало, и Лада поняла, что на сегодня всё кончено.

"Я выдержала, выдержала!" - пульсировало у неё в голове, и вдогонку за слезами боли и обиды, всё ещё стекающими по Ладиным щекам, заструились слёзы счастья.

- Слезай! - потребовал Сергей Михайлович.

Но у Лады не было сил на то, чтобы спрыгнуть со снаряда, и Гончарову пришлось собственноручно поставить её на пол. Она ожидала от него похвалы, но он, почти не глядя на неё, холодным, бесстрастным тоном приказал ей снова встать на колени рядом с Кимберли, не проронив ни слова поощрения. Ещё около часа женщины вынуждены были провести на полу всё в той же невыносимой позе, и лишь затем Мастер отпустил их в спальню.

Лёжа в кровати, Лада прислушивалась к плачу Кимберли. Трудно было понять, что её беспокоит. Боль после порки? Но ведь ей не привыкать. К тому же, даже Лада, для которой всё было сегодня в первый раз, чувствовала теперь только щемящий зуд в ягодицах, не более. Да и длительное стояние на коленках стоило атлетически сложенной Кимберли наверняка куда меньших усилий, чем ей самой. Ну так чего же ныть? Лада презрительно хмыкнула, затем перевернулась на другой бок и с наслаждением окунулась в гостеприимный сон, радостный и невесомый, как в детстве.




Урок седьмой

Русский завтрак

- Сегодня завтраком занимается Лада, - объявил Сергей Михайлович на следующее утро, собрав рабынь на кухне.

- Господин! - пролепетала Кимберли (глаза у неё были уже на мокром месте).

- Ты что-то хочешь сказать? - повернулся к ней Гончаров.

- Вы недовольны тем, как я готовлю для вас? - нижняя губа Кимберли обиженно оттопырилась вперёд.

- Это совсем другой разговор, - уклонился Сергей Михайлович от прямого ответа. - Об этом сейчас речи нет. Просто я планирую устроить сегодня настоящий русский завтрак, со старой доброй кашей. А кто способен на это лучше русской женщины? Так что ты, Кимберли, сегодня утром отдыхаешь от кухни. Лада справится сама. Вот я вчера специально заказал из русского магазина пачку манной крупы, - он поставил перед Ладой бумажную упаковку с изображением улыбающейся домохозяйки, прижимающей к груди дымящийся котелок. - Где молоко и сахар, ты уже знаешь. Думаю, через полчаса мы уже сможем собраться за столом. Ну ладно, не будем тебе мешать, - с этими словами Сергей Михайлович покинул кухню в сопровождении Кимберли, оставив Ладу наедине со своим утренним заданием.

Лада задумалась: не стоит ли догнать Хозяина и признаться ему, что ей в жизни ещё ни разу не приходилось варить кашу, ни манную, ни какую-либо другую. Но как он к этому отнесётся? Пожалуй, строго её накажет. Или, ещё хуже, высмеет, объявит ни на что негодной и будет презирать до самого истечения их контракта. А может, женщина, не способная приготовить даже самую элементарную кашу, вообще недостойна звания рабыни, и Господин имеет право в таком чрезвычайном случае просто-напросто расторгнуть контракт, без предупреждения выставив её за дверь? Нет, эта мысль была Ладе невыносима!

Она достала из кухонного шкафа, как ей показалось, подходящую кастрюльку и высыпала в неё полпакета рассыпчатой манки. Ну а теперь-то что? Времени на размышления было не так много, и Лада, вспомнив, что Сергей Михайлович говорил что-то про молоко и сахар, добавила в кастрюльку понемножку от каждого из этих ингредиентов. Оставалось только включить плиту и поставить кастрюльку на огонь.

"Буду помешивать, - решила Лада, - а потом посмотрю, что получится..."

Через пару минут смесь начал подгорать.

"Надо долить молока!" - осенило Ладу.

Но остававшегося в её распоряжении молока ей показалось мало, и она плеснула в кастрюльку, из которой уже исходил довольно неаппетитный дымок, дополнительно стакан воды. Дымок к её радости тут же исчез, однако появилась новая проблема, обозначившаяся вскоре со всей безжалостной очевидностью: каша теперь абсолютно не хотела густеть, несмотря ни на какие помешивания и покручивания ручки, регулирующей степень нагревания конфорки.

У Лады не было часов, и она не знала, сколько времени у неё ещё оставалось до презентации "русского завтрака", но это уже навряд ли имело значение: каша, по всей видимости, не удалась окончательно и бесповоротно. Ладу охватила паника, смешанная со стыдом и обидой на саму себя. Предчувствие близкой и неприятной развязки, а также бессилие изменить что-либо к лучшему и отвратить от себя заслуженный позор до предела натянули её нервы. Она уже давно не испытывала ничего подобного. В последний раз похожие переживания нахлынули на неё в седьмом классе, когда время, отведённое на контрольную по математике, неминуемо истекало, а один из примеров так и не был решён, более того - Лада не имела ни малейшего понятия, как к нему подступиться. Накалившиеся эмоции требовали разрядки, и Лада, сама плохо осознавая, что именно с ней происходит и почему, испытала тогда за партой один из самых захватывающих оргазмов её детства.

Она с ужасом поняла, что и теперь обречена на тот же самый исход - её ляжки почти непроизвольно сжались и в следующую секунду снова разомкнулись в захватывающей дух судороге. Нет, так не кончают каждый день! Такого оргазма невозможно добиться ласками или откровенными фантазиями. К такому надо прийти, через страдания, стыд и страх!

В кухню заглянула Кимберли с поручением от Господина, который передавал, что намерен минут через пять приступить к завтраку.

- Да, я уже накрываю, - обречённо кивнула Лада.

"Может, как-нибудь обойдётся?" - подумала она, разливая безнадёжно жидкую кашу по тарелкам.

Снять пробу с приготовленного ею блюда, Лада так и не решилась: всё равно уже было ничего не поправить. Однако, вопреки всем пессимистическим прогнозам, в тарелках каша выглядела совсем неплохо. Особенно если смотреть чуть сбоку. Ладе пришло в голову добавить в каждую из тарелок по кусочку масла, чтобы придать каше ещё немного внешнего лоску. Проведя эту косметическую процедуру, она осталась вполне довольна: каша была теперь почти как настоящая.

И всё-таки, когда Сергей Михайлович переступил порог кухни, Лада побледнела: ей почему-то показалось, что Гончаров сразу всё понял, хотя выражение его лица и оставалось абсолютно непроницаемым. Он невозмутимо уселся во главе стола, подождал, пока обе рабыни займут свои места и, поддев ложкой окрашенную маслом в бледно-жёлтый цвет жижу, влил её себе в рот. Кимберли почему-то не последовала его примеру, а вместо этого так же, как и Лада, будто чего-то ожидая, внимательно следила за выражением лица Господина, отведавшего долгожданную русскую кухню.

Сергей Михайлович прищурил один глаз, сделал глубокий вдох, затем положил ложку на стол и медленно развернулся к Ладе. Она приготовилась к самому худшему. Но всё же не к тому, что произошло в следующее мгновение: Сергей Михайлович притянул её к себе за конский хвост, в который она теперь убирала волосы по его распоряжению, и ткнул лицом в её же собственную, ещё нетронутую тарелку. Крепко надавив рукой ей на затылок, он несколько секунд удерживал Ладу в этом положении, не давая ей приподнять голову. Она отчаянно вырывалась, осознавая одновременно всю бесполезность своих усилий. Наконец, Мастер сам отпустил свою жертву.

- Это был твой завтрак, - объяснил он. - Теперь можешь идти отсюда. Кимберли приготовит мне что-нибудь менее экзотическое.

Умывая в спальне лицо над раковиной, Лада почти стонала от злости и обиды. Никогда в жизни её ещё так не оскорбляли!

"Ненавижу! Ненавижу! - твердила она про себя, в бессильной злобе царапая ногтями ошейник, от которого не в силах была избавиться. - Больше он до меня не дотронется!"




Золотая рыбка

Сергей Михайлович провёл рукой по Ладиной голой спине, что можно было бы интерпретировать как ласку, если бы не прохладная деловитость, с которой совершалось это движение: так смахивают пыль с мебели или проверяют на гладкость свежелакированный паркет.

Лада лежала в гостиной на журнальном столике, совершенно обнажённая, животом вниз. Столик был довольно коротким, поэтому её ноги ниже колен свободно покоились в воздухе, а голова, также не имея под собой какой-либо опоры, покорно свисала к полу.

После утомительной позы на коленях с разведёнными бёдрами и руками за спиной, в которой Ладе пришлось провести только что около получаса в наказание за кухонный проступок, теперешнее, сравнительно расслабленное положение казалось ей верхом блаженства, хотя она и не имела ни малейшего понятия, какое испытание ждёт её на этот раз.

- То, что мы с тобой сейчас будем делать, - сказал восседавший над ней в своём кресле Мастер, - займёт довольно много времени. Так что можешь пока поболтать, чтобы мне не было скучно.

- О чём? - спросила Лада, не поднимая головы.

За время, проведённое в доме Господина, она уже успела привыкнуть к молчанию, и необходимость сказать что-то по собственной инициативе почти тяготила её.

- О чём хочешь, - ответил Мастер. - У тебя ведь было ко мне ещё много вопросов для вашей газеты. Ну так и задай их мне, если хочешь. Не забудь, ты ведь здесь, прежде всего, в качестве журналистки.

На пол перед Ладой опустился колечками увесистый моток верёвки. Она поняла, что спрашивать о его назначении не имеет смысла - всё равно изменить уже ничего нельзя, так что лучше смириться с уготованной ей участью, какой бы она ни была, и подумать над более полезными вопросами, интересовавшими её не только в личном, но и в профессиональном смысле.

- Почему вы никогда не были женаты? - полюбопытствовала Лада.

- Откуда ты знаешь, что никогда? - Сергей Михайлович протянул один из верёвочных концов к Ладиным лодыжкам.

- Я подробно изучила вашу биографию...

- Не думаю, что тебе удалось охватить все факты из моей биографии, - усмехнулся Хозяин, начиная неторопливо обвивать её ноги гибкой верёвкой. - Про мою фирму ты ведь тоже ничего не знала. Так что к твоему сведенью: я был женат, уже в Америке, но это впоследствии оказалось очень большой ошибкой.

- Она была красивая? - осведомилась Лада.

- Да, очень. Но в другом роде, чем ты.

- Вы её пороли?

- Боже упаси! Хотя теперь мне иногда кажется, что это бы не повредило.

- А почему вы расстались?

- В основном из-за меня. Я не создан для семейной жизни. Семья - это хорошо для тех, кто любит забиваться поглубже в свой собственный угол, отгораживаясь от остального мира. Я же, напротив, всегда был предельно открыт по отношению к другим людям. Знаешь такую советскую песню: "Я, ты, он, она - вместе целая страна, вместе дружная семья" или что-то в этом роде? Ну так вот, это почти про меня: я всегда считал моей семьёй весь русский народ и жил его глобальными нуждами, а не маленькими, личными проблемками. Правда, когда я услышал о перестроечных событиях в России, то довольно быстро понял, что народ во мне больше не нуждается, а значит, чисто теоретически, можно было бы пожить немного и для себя. Тогда-то я и женился. Но, видимо, свою натуру не переделаешь - меня тянуло к людям, а ещё больше к действиям, к действиям для людей и во имя их. С семьёй это, как оказалось, совершенно несовместимо. Мы развелись по обоюдному согласию. Я тогда ещё не знал точно, что буду делать дальше, но чувствовал невероятное облегчение, как выздоравливающий после болезни. Ну а вскоре прояснилась и моя дальнейшая деятельность! Заниматься воспитанием прекрасной половины человечества, делая её ещё прекрасней - что может быть важнее и глобальнее этого ремесла?

- А почему вы не вернулись после Перестройки в Россию? Там, наверняка, многое можно было бы сделать для человечества в целом, а не только для его "прекрасной половины" - рассудила Лада, чувствуя при этом, что её ноги, обмотанные несколько раз верёвкой, теперь совершенно обездвижены.

- Пожалуй, что и можно, - согласился Сергей Михайлович, просовывая свободный конец верёвки под живот рабыни. - Но вопрос: кому это теперь нужно? Раньше, в семидесятых или в начале восьмидесятых, народ был ещё внутренне единой массой, не однородной, но всё же сплочённой общим неудовлетворённым желанием свободы. То есть, все понимали, чего им не хватает, и вполне справедливо уповали на таких, как я, отвоёвывающих для них эту самую свободу. Ну сейчас чёрт их разберёт, к чему они там стремятся! В каком качестве мне теперь появиться перед ними, как заставить добровольно довериться в мои руки, как объяснить, что же всё-таки я могу дать им такого, чего они не найдут в другом месте?

Сергей Михайлович перевернул Ладу с живота на спину и принялся тщательно обвязывать верёвкой её груди.

- С женщинами проще, - продолжал он. - Они во все времена и при любом политическом режиме стремятся к одному и тому же. Поэтому работать с ними - дело намного более надёжное и перспективное. У женщин, если хочешь знать, есть такое специальное шестое чувство, которым они чувствуют своего Мастера. Ну а у нашего народа это чувство, к сожалению, на сегодняшний день несколько притупилось... Не давит? - спросил он, подтягивая верёвку под Ладиной левой грудью.

- А что, должно обязательно давить? - поинтересовалась Лада почти бесстрастно.

- Нет, ни в коем случае, - покачал головой Мастер. - Грудь должна поддерживаться верёвками в наиболее комфортабельном положении.

- "В комфортабельном положении"? - иронически усмехнулась Лада. - Это что-то новенькое. Вы обычно не очень-то заботитесь о комфорте своих рабынь.

- Дискомфорт будет достигнут другим способом, - успокоил её Сергей Михайлович. - И чуть позже.

Закончив обвязку грудей, он снова перевернул Ладу на живот. Заключённые в подобие верёвочного лифчика груди с обострённой чувствительностью отреагировали на прикосновение к пластмассовой поверхности стола. Теперь Гончаров соединил её руки на спине и начал оплетать их верёвкой, точно так же, как делал это только что с ногами. Лада решила, что пришло время возобновить беседу, тем более, что у неё оставался ещё один, очень важный вопрос:

- Скажите, а сейчас у вас есть какая-нибудь женщина? Не рабыня, а такая... с которой вы встречаетесь у себя в спальне?

- Вижу, моя спальня не даёт тебя покоя, - усмехнулся Сергей Михайлович. - Да, женщина у меня, конечно же, есть. Но она не приходит ко мне в то время, когда у меня живут рабыни. Вообще, она работает в Бостоне, и мы видимся только в отпуске или на выходных, если я могу выкроить на это время.

- О, как неудобно! - посочувствовала Лада.

- Наоборот: очень удобно - мы не успеваем надоесть друг другу и не сковываем нашу личную свободу. Довольно практичный и современный вариант отношений!.. Ты умеешь делать рыбку? - спросил он вдруг.

- Какую рыбку? - не поняла Лада.

- Золотую, - подсказал Мастер. - Да нет, шутка. Я имею в виду гимнастическое упражнение - рыбка. Неужели никогда не делала в детстве?

- Ах, эту рыбку? Ну конечно же делала! В хореографическом кружке.

- Помнишь ещё в чём там суть?

- А как же? Приподняться на руках, лёжа на животе, и вытянуться так, чтобы голова коснулась носочков ног.

- Ну в этой классической форме рыбка у нас вряд ли получится, так что мы испробуем свой собственный вариант этой позиции. Не возражаешь? Тогда согни ноги в коленках и подтяни чуть-чуть на себя. Теперь достань до них руками. Получается?

- Ещё бы! Что же тут сложного? - не без гордости сказала Лада, приближая к связанным вместе щиколоткам не менее прочно соединённые теперь за спиной руки. - Это даже попроще обычной рыбки!

- Теперь подожди, оставайся так, - попросил Хозяин.

Он взял последний остававшийся на полу кусок верёвки, видимо желая ещё что-то подвязать у Лады за спиной.

- Ну теперь хватит? - спросила она через несколько минут. - Можно лечь нормально?

- Ложись, если сможешь, - отозвался Мастер.

Лада попробовала вернуть ноги в горизонтальное положение, а заодно и слегка ослабить напряжение вытянутых рук, но ей это не удалось: верёвка надёжно приковывала её запястья к лодыжкам. Поза, которую ей теперь волей-неволей приходилось сохранять, была в конечном итоге не столько неудобной, сколько крайне унизительной и нелепой, и Лада отказывалась поверить в то, что ей придётся пролежать так ещё какой-то, произвольно определённый Хозяином отрезок времени.

- Развяжите меня, пожалуйста, - попросила она без особой надежды на милосердие Сергея Михайловича.

- Конечно, развяжу, - понимающе кивнул Гончаров. - Но чуть позже. А пока побудь здесь немного одна. Хорошо? Надеюсь, ты не будешь скучать. Хотя, в принципе, я понимаю, что развлекательного тут мало. Ну ничего, восточные философии, которые сейчас очень в моде, особенно среди молодёжи, учат, что иногда полезно просто погрузиться в себя и помедитировать в спокойной обстановке. Вот и попробуй. А чтобы тебя ничего не отвлекало, есть одно вспомогательное средство. Им мы и воспользуемся.

Сергей Михайлович отошёл в глубину комнаты и вскоре вновь появился перед своей рабыней для того, чтобы надвинуть ей на глаза непроницаемую для света полоску ткани, крепящуюся вокруг головы с помощью резинки.

Лада поняла, что дальнейшими мольбами о пощаде она только дополнительно унизит себя, не добившись при этом абсолютно никакого результата, и гордо промолчала. Кроме того, не в её интересах было лишний раз провоцировать Хозяина: кто знает, может, ему придёт в голову завязать ей ещё и рот.

Шаги Гончарова удалились вниз по лестнице. Значит, он и вправду бросил её здесь одну. Сколько продлится её ожидание? Над этим размышлять не хотелось. О том, чтобы высвободиться собственными силами, не было и речи: прочность верёвок не оставляла и тени такой надежды. Напротив, Лада благоразумно приняла решение лежать как можно более спокойно, избегая резких движений, в результате которых она, скорее всего, свалилась бы на пол, где оказалась бы наверняка ещё беспомощнее, чем на столе. Оставалось только ждать развязки - и в прямом и в переносном смысле слова.

Лишённая возможности пользоваться органами зрения, Лада теперь обострённо реагировала на звуковые раздражители. Вот мимо пролетела муха, вот зажурчала вода в трубах, вот откуда-то - с другого конца комнаты - поплыл не поддающийся идентификации настойчивый сигнал... Лада испугалась, не начинаются ли у неё акустические галлюцинации, и попыталась напеть себе под нос какую-нибудь песенку, чтобы только немного отвлечься от блуждающих вокруг звуков. Это помогло, но ненадолго. Через некоторое время её уши восприняли шумовые волны, которые уже нельзя было игнорировать: кто-то поднимался вверх по лестнице, шурша одеждой и откашливаясь. Шаги явно принадлежали не Сергею Михайловичу. Так кто же это? Кимберли? Лада покраснела от стыда и досады, что той дозволено рассматривать её в таком положении. А может, дело обстояло ещё хуже, и в гостиную направлялся человек совершенно посторонний? Ведь Лада знала, что несколько раз в день, когда обе постоянные рабыни заняты на кухне или у себя в спальне, Гончаров принимает в "чёрной комнате" клиенток, берущих отдельные сеансы воспитания. Вдруг это кто-то из них? Лада постепенно впадала в панику и рисовала в воображении картины - одна страшнее другой. Что мешает Сергею Михайловичу, например, пригласить сюда много народу, очень много, не только женщин, но и мужчин - причём их даже в первую очередь! - и показывать им её для развлечения. Чем, в самом деле, не потеха? Возможно также, его гости не ограничатся ролью наблюдателей, а захотят потрогать её, ощупать со всех сторон... Лада содрогнулась. Но шаги вскоре снова удалились, и она немного успокоилась. И вправду, как можно было подозревать Господина в такой подлости? Он ведь хочет ей только добра и никогда не позволит себе перешагнуть границу, отделяющую воспитание от непристойной, пошлой забавы. Она должна просто больше доверять своему Мастеру.

Постепенно на смену тревоге пришла вялая умиротворённость. Удивительно - чем ощутимее давало о себе знать напряжение в застывших мышцах, тем невесомее и прозрачнее становились её мысли. В конце концов, она погрузилась в состояние, близкое к забытью, в котором не существовало ни времени, ни каких-либо других разумных ориентиров - только боль, в успокаивающе ровном ритме распространяющаяся по всему телу.

Очнулась Лада от острого чувства голода - ведь сегодня утром она осталась без завтрака, а кто знает, сколько времени уже прошло с тех пор? К тому же, пора было воспользоваться туалетом. Неужели Сергей Михайлович намерен ещё долго продержать её связанной?

На лестнице опять послышались шаги. На этот раз - тяжёлые и властные. К ней приближался её Мастер, её Господин, её Возлюбленный, её Спаситель - единственный, в чьей власти было положить конец её мучениям. Но вот шаги притихли, она услышала звук передвигаемого по полу кресла.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил Сергей Михайлович (вероятно, он сидел теперь в кресле напротив её лица).

Лада заставила себя улыбнуться в знак того, что она безропотно переносит выпавшее ей испытание. Несомненно, это был самый лучший и правильный ответ.

- Я знаю, ты хочешь есть, - мягко произнёс Гончаров, который, видимо, и вправду остался доволен своей рабыней. - Ничего удивительного - сейчас как раз обеденное время. Мы с Кимберли уже поели.

Сергей Михайлович выждал значительную паузу.

- Но я ведь не мог забыть про мою рыбку, - продолжал он. - Конечно же, я захватил ей кое-что с кухни.

Лада почувствовала, как к её губам приближается что-то сухое и шершавое. Она приоткрыла рот и осторожно исследовала языком предложенное ей угощение. Судя по всему, это было печенье, но печенье самого грубого сорта. Где он только такое откопал?

- Ешь! - услышала она над собой голос Гончарова. - Другого обеда у тебя сегодня не будет.

Но даже с учётом этого обстоятельства Ладе с трудом удалось уговорить себя откусить от спартанского лакомства. На вкус печенье оказалось абсолютно пресным, жёсткие крошки царапали нёбо и с трудом проходили в горло. Да и поза, в которой находилась сейчас Лада, сама по себе существенно затрудняла процедуру глотания. И, тем не менее, она ела с постепенно нарастающим удовольствием, ведь какой бы невкусной и неудобной ни была эта трапеза, за каждый проглоченный кусочек её ждала награда - прикосновение языком к тёплой, заботливой руке Хозяина.

Вскоре Сергей Михайлович развязал её. Освобождённая от пут, Лада безвольно скатилась на пол и некоторое время просто лежала там без движения, давая отдых затёкшим конечностям. Чуть позже она вымолила у Господина разрешение утолить жажду и сходить в туалет...




В библиотеке

Ближе к вечеру обе рабыни получили задание навести порядок в обширной библиотеке Сергея Михайловича, стирая пыль с заслуженных книг. Лада как раз занималась Энциклопедией Брокгауза, когда она заметила, что Кимберли, для удобства опустившаяся на колени и активно обрабатывавшая влажной тряпочкой выставленное на нижней полке собрание сочинений Довлатова на русском языке, теперь совсем прекратила свою работу и, не вставая с колен, подозрительно сосредоточенно склонилась над одним из томов, только что выскользнувшим из её пальцев и распахнувшимся где-то на середине. Подол её халатика сильно приподнялся кверху, открывая обозрению стоявшей у неё за спиной Лады ярко-розовую щёлочку. Но Кимберли, увлечённой Довлатовым, было, видимо, не до таких мелочей.

- Ты умеешь читать по-русски? - поинтересовалась Лада, с любопытством заглядывая ей через плечо.

Ответа не понадобилось, так как Лада сразу же установила, что томик Довлатова не несёт в развернувшейся перед ней сцене никакой смысловой нагрузки, а всего лишь, как случайно попавшийся под руку предмет, принимает на себя слёзы тихо всхлипывающей Кимберли.

- Ну что с тобой опять случилось? - задала Лада другой, более подходящий к случаю вопрос.

- Я не могу здесь больше, не могу, - прохныкала Кимберли, не поднимая головы.

- Но почему? - удивилась Лада. - Разве Гончаров плохой Хозяин?

- Нет, наверное, это просто я плохая рабыня, - новая порция слёз оросила ни в чём не повинного Довлатова. - У меня такое чувство, что я с каждым днём всё больше теряю контроль над собой. Мне страшно...

Лада пожала плечами:

- По-моему, тут нет ничего страшного. За этим мы сюда и пришли.

Кимберли неожиданно утёрла слёзы и поднялась с колен.

- Посмотрим, что ты скажешь, когда он будет бить тебя бичом, - произнесла она, холодно глядя Ладе в глаза.

- Каким бичом? - спросила Лада, с трудом скрывая беспокойство в голосе.

- Таким, который обычно применяют к крупному рогатому скоту, да и то теперь "Green Peace", вроде бы, запрещает. Никогда не видела, нет? Ремень длиной в два метра, по краям острый, как нож. Это тебе не плёточка! Каждый удар гарантированно рассекает кожу. И бьют им не по попке, а по спине, поняла?

- С чего ты взяла, что Господин собирается бить нас этим самым бичом? - Лада старалась не поддаваться преждевременной панике.

- Он мне сам сегодня сказал. Только не надейся, пожалуйста, что это касается меня одной, а тебя он пощадит. Вот его слова: "С бичом мы начнём на неделю раньше, чем я планировал, чтобы Лада успела познакомиться с ним до отъезда". Я не хотела тебя пугать, но что поделаешь - теперь ты всё знаешь.

- Я знаю только то, - твёрдо возразила ей Лада, - что Мастеру можно полностью доверять. Он прекрасно понимает, что делает, и никогда не причинит нам зла.

- Да, ты права, - неожиданно согласилась Кимберли, опуская ресницы и снова возвращаясь с тряпочкой к брошенному на полу Довлатову. - Так, конечно, и надо к этому относиться. Ты - молодец! А вот у меня пока, к сожалению, не очень получается, хоть я и стараюсь. Ты только не подумай - я уважаю нашего Хозяина и безмерно перед ним преклоняюсь. И его строгость - это точно то, что мне нужно. Но его презрение... С этим я никак не могу смириться, это просто каждый раз выбивает меня из колеи... Как ты думаешь, - она подняла голову от освежаемой ею книжки, - почему он не использует нас как женщин?

- Как женщин?

- Ну да, я имею в виду секс, - пояснила Кимберли для самых непонятливых.

Лада и сама уже втайне задавала себе этот вопрос, но каждый раз только с теоретической точки зрения. Более или менее конкретное желание физической близости с Сергеем Михайловичем было для неё табу. Да, она, конечно, любила Хозяина, но заниматься с ним любовью - это уже выходило за границы её воображения, точно так же как, например, секс с Богом. К тому же, представлять себе то, что всё равно неосуществимо - занятие довольно грустное и бесполезное.

- Ему это не нужно, - ответила она Кимберли. - У него есть женщина. Она живёт в Бостоне.

- Ну и что? - Кимберли невозмутимо пожала плечами. - Даже если так? Она в Бостоне, а мы, тут, рядом, совсем ручные. Неужели он считает нас недостойными этого?

- Причём здесь "достойны-недостойны"? - возразила Лада. - Просто он наш Господин, а не любовник. Надо понимать разницу!

- Я понимаю, - вздохнула Кимберли. - И всё же, скажи честно, неужели тебе не действует на нервы это воздержание? Ах, если бы Мастер хотя бы разрешил мне взять с собой мой вибратор! Знаешь, он выглядит почти как настоящий член, с толстой, выпуклой головкой. Вот когда выйду отсюда, непременно сразу же займусь!

- И я тоже, - в задумчивости поддакнула Лада.

- У тебя тоже есть дома вибратор? - заинтересованно осведомилась Кимберли.

- Нет, только друг, бой-френд, - ответила Лада.

- Ага, - понимающе кивнула Кимберли, - это тоже сойдёт. А ещё я сразу же куплю себе сникерс и курицу-гриль, - продолжала она мечтать. - Хочется чего-нибудь по-настоящему вкусненького, такого, что нам здесь скоро уже и сниться перестанет...

Ладе, которой за весь сегодняшний день удалось полакомиться лишь безвкусным печеньем, не хотелось говорить о еде. Она сделала вид, что ей непременно надо к другим стеллажам, и продолжала работу уже там, немного в стороне от Кимберли.

Когда очередь на процедуры влажной тряпочкой дошла до книг, занимающих места на самых верхних полках, Ладе пришлось воспользоваться стремянкой, стоявшей наготове в углу библиотеки. Взобравшись на самый верх, она принялась тщательно очищать от пыли многотомное издание Маркеса. Внезапно её взгляд наткнулся на вбитый в потолок прямо у неё над головой довольно толсты железный крюк. Более внимательное исследование потолка позволило ей выявить ещё несколько таких же крюков, укреплённых на некотором расстоянии друг от друга.

- Что это?!! - крикнула она Кимберли, чувствуя начинающуюся дрожь в коленях и на всякий случай хватаясь рукой за край книжного шкафа.

Подоспевшая в мгновение ока Кимберли уже стояла у стремянки и тоже с интересом разглядывала её находку.

- Думаю, мы ещё об этом узнаем, - сказала она наконец. - И боюсь, что очень скоро.




Урок восьмой

Слёзы богини

После порки (их пороли теперь ежедневно по вечерам) Сергей Михайлович отпустил Кимберли в спальню, а Ладе приказал задержаться в библиотеке. Она подумала, что речь пойдёт о книгах, которые они с Кимберли не успели обработать накануне. Вероятно, он просто хотел, чтобы Лада доделала одна не доведённое вчера до конца задание. Однако, когда она попыталась снова натянуть на себя снятый для порки халатик, Гончаров покачал головой и объяснил, что одежда ей пока не понадобится. Это всерьёз обеспокоило Ладу, но, тем не менее, она послушно переместилась из "чёрной комнаты" в библиотеку и стала ждать развития событий. А был ли у неё другой выбор?

Некоторое время Гончаров не приходил, и Лада уже было подумала, что о ней совсем забыли, но наконец его широкая фигура появилась в проходе между вздымающимися к потолку, тускло освещёнными и оттого немного угрюмыми книжными стеллажами. В руках он держал моток верёвок.

"Неужели опять?" - содрогнулась Лада, вспоминая вчерашнее приключение на столе в гостиной.

Но возражать она не посмела.

На этот раз Хозяин работал молча, не пытаясь завязать разговор со своей рабыней. Зато узлы на её теле затягивались тем быстрее и крепче. Вскоре эластичная верёвка, как паутина, оплетала всю Ладину фигуру, образовывая два тугих кольца вокруг грудей, причудливым узором извиваясь вдоль корпуса и конечностей и плотно врезаясь в промежность. Ладе казалось, что со стороны она непременно должна походить на объект для демонстрации возможностей техники макрамэ.

Что же Господин сделает с ней теперь? Опять зафиксирует её в какой-нибудь позе и оставит одну? Однако он не спешил посягать на её свободу: верёвки пока лишь декоративно обвивали тело, оказывая ноющее давление на каждый сантиметр кожи, но не сковывая конечностей между собой и не ограничивая свободу движений.

Лада получила приказание лечь на пол животом вниз, слегка разведя в стороны руки и ноги. Проходы между стеллажами в библиотеке были довольно узкими, поэтому её ладони и ступни упирались теперь в прохладные на ощупь книжные переплёты. Наклонившийся над ней Гончаров завязал вокруг лодыжек и запястий своей рабыни ещё по одной длинной верёвке.

- Лежи спокойно, - посоветовал он, - как на пляже.

Лада видела, как Сергей Михайлович исчез в глубине библиотеки и затем вернулся назад со стремянкой. Она приподняла голову и определила, что проход, в котором её положил Мастер, находится как раз под уже знакомыми ей крюками. Теперь его план становился ясен, но что-либо предпринимать было уже поздно: Сергей Михайлович, стоя на стремянке, уже прикреплял длинные верёвки, отходящие от Ладиных конечностей, к потолочным крюкам.

- Не делайте этого! - взмолилась Лада, когда он подтянул её слегка наверх. - Я упаду!

- Странно, - покачал головой Сергей Михайлович, - ты мне представлялась девушкой смелой. Ну ничего, трусость в той или иной мере свойственна всем женщинам. Слава Богу, я знаю, как с этим бороться.

Он продолжал подтягивать верёвки, и вскоре Лада уже висела под потолком, распятая за руки и за ноги между четырьмя потолочными крюками. Поддерживающие её верёвки были натянуты до предела, и она слегка покачивалась в воздухе, замирая при этом от страха.

- Это ещё не всё, - услышала Лада голос своего Мастера, не спешившего пока спускаться со стремянки.

Его ладонь обхватила её убранные в конский хвост волосы для того, чтобы обмотать их верёвкой, конец который был вслед за этим прикреплен к пятому крюку, располагавшемуся над Ладиным затылком. Теперь она была зафиксирована в пяти точках

Сергей Михайлович отнёс стремянку на место, и Лада поняла, что её освобождение наступит ещё не скоро.

Некоторое время Хозяин любовался снизу на творение своих рук, преспокойно выдерживая Ладин умоляющий и испуганный взгляд. Наконец он отвернулся и, бросив "Спокойной ночи!", скрылся в глубине прохода.

Через пару секунд в библиотеке погас свет. Никогда ещё Лада не испытывала такого безысходного ужаса. Опутывающие тело верёвки давили на неё гораздо меньше, чем заполнившая помещение темнота. Ей тут же начали мерещиться чудовища, выглядывающие из-за книжных стеллажей, просовывающие свои мягкие, когтистые лапы между многотомными собраниями сочинений, подкрадывающиеся к ней сзади... Она была полностью отдана им на растерзание и не могла даже пригнуть голову, чтобы спастись от их мёртвой хватки - соединённые с крюком волосы лишали её даже этой, последней возможности самозащиты.

Лада не знала точно, сколько времени ей пришлось провести в непрекращающемся кошмаре под потолком. Может быть, час или два. А может, на самом деле и намного меньше - просто секунды пыток всегда кажутся жертве помноженными на вечность. Так или иначе, когда Сергей Михайлович вернулся в библиотеку и помещение вновь озарилось спасительным электрическим светом, у Лады не было даже эмоций на то, чтобы хоть немного обрадоваться. Она смотрела на своего Хозяина пустым, ничего не выражающим взглядом, теряющимся за густой завесой слёз.

- Ты и вправду очень мужественная девочка, - сказал Сергей Михайлович неожиданно ласково, хотя, казалось бы, он должен был рассердиться на её безучастность. - Я был тут рядом, в соседней комнате. Если бы ты хоть раз закричала и позвала меня, я бы сразу пришёл. Но ты не закричала! Я горжусь тобой!

Лада ничего не ответила, только слёзы ещё интенсивнее закапали у неё из глаз. Возможно, это были уже слёзы радости и благодарности Хозяину за его похвалу - по-другому, ей в данный момент всё равно навряд ли удалось бы передать свои чувства: слов она не находила, на выразительную мимику у неё не хватало сил, а вот слёзы всё никак не иссякали и каким-то чудом по-прежнему были к её услугам.

- Знаешь ли, Лада, что означают твои слёзы? - неожиданно спросил Сергей Михайлович и, поскольку Лада молчала, сам ответил на свой вопрос: - Это слёзы богини - прекрасной, гордой и всемогущей. Не веришь? Напрасно. Впрочем, ты ещё вообще слишком мало о себе знаешь и потому слишком мало в себя веришь. Ну ничего, я тебе объясню. Так вот, слушай: ты не случайно носишь имя Лады, славянской богини любви, красоты, юности и плодородия. Возможно, есть боги и поважнее, то есть такие, которые про себя так думают. Но мы-то с тобой понимаем, что важнее Лады в мифологии никого быть не может. Наши предки верили, что утренняя роса - это жемчужные слёзы, которые Лада проливает с небес на землю. Как же радовались они этим слезам! Предание гласит, что от каждой Ладиной слезинки на земле распускается по цветочку. И в конце концов самый главный цветок - солнце - раскрывается, тронутый плачем богини... Видишь, Лада, сколько всего могут твои слёзки? Что же удивительного в том, что я хочу как можно чаще видеть их на твоём лице?




Урок девятый

О пользе художественной литературы в домашнем хозяйстве

Следующим утром рабыни узнали, что у их Хозяина сегодня день рождения. Как ни странно, ни той, ни другой даже в голову не пришло обратиться к нему с какими-либо поздравлениями. Что касается Лады, то единственное, над чем она задумалась в этой связи, был вопрос, ожидать ли им теперь в честь праздника от Мастера поблажек или же, наоборот, строгость будет только усилена. Впрочем, Сергей Михайлович, по-видимому, и не рассчитывал на более тёплую реакцию. Объявление о дне рождения носило чисто деловой характер: просто Господин поставил рабынь в известность, что сегодняшний день в силу объективных причин несколько отличается от остальных и по этому поводу намечен праздничный обед, который, разумеется, поручается приготовить им. Зачем же ещё человеку рабыни?

Оказалось, что Сергей Михайлович, даже будучи именинником, не хотел никаких сюрпризов и, не полагаясь на женскую изобретательность, уже сам в точности продумал меню предстоящей трапезы. Всё предполагалось выдержать в индийском стиле - такова уж была его прихоть, - а поскольку ни Кимберли, ни Лада, естественно, не имели опыта в области приготовления традиционных индийских яств, Хозяин заранее позаботился о поваренной книжке с богатой подборкой рецептов и иллюстративного материала. Выбранные Сергеем Михайловичем блюда были аккуратно заложены, а необходимые для их изготовления продукты и специи - заблаговременно куплены. Так что рабыням оставалось теперь только прилежно следовать книжным инструкциям.

Всё же, учитывая новизну и некоторую заковыристость рецептов, было решено приступить к работе над обедом сразу же после завтрака, чтобы гарантированно уложиться в запланированные сроки.

- Господин... - устремила Кимберли на Гончарова вопросительный взгляд.

- Говори! - разрешил Мастер.

- На сколько человек нам рассчитывать?

- Ты разве не умеешь считать? - с заметной досадой осведомился Сергей Михайлович. - По-моему, нас здесь трое, причём уже не первый день. Мне кажется, пора привыкнуть.

- Просто мы думали: может быть, у вас будут гости... - робко призналась Кимберли.

- Меньше надо думать, - посоветовал Сергей Михайлович, нахмурившись.

- А как же ваша подруга из Бостона? - не выдержав, вмешалась Лада. - Неужели она не приедет?

- Она мне сегодня звонила, этого достаточно, - отрезал Гончаров и, решительно развернувшись, покинул кухню.

Лада была несколько удивлена тем, что Сергей Михайлович, не считавший обычно необходимым по первому требованию давать рабыням справки о своей личной жизни, удостоил-таки ответом её очевидно наглую и произнесённую без разрешения реплику. Но она знала, что на этот счёт нельзя обольщаться: если Хозяин и потерял бдительность, то наверняка ненадолго, и вечером, возможно, ей достанется сполна за недозволенный вопрос.

Однако размышлять было некогда - Кимберли уже листала рецепты, проверяя наличие на кухне требуемых продуктов и подходящей утвари.

- Достань, пожалуйста, из кладовки картошку и лук, - попросила она Ладу.

В кладовку вела из кухни узенькая дверца, похожая на дверцу стенного шкафа. Ладе ещё ни разу не приходилось бывать внутри. Вообще, Сергей Михайлович, если не считать случая с манной кашей, пока не занимал её готовкой, и Лада до сих пор не очень хорошо ориентировалась у него на кухне. Ну что ж, пришло время избавиться от этого пробела в образовании.

Кладовка, вопреки ожиданиям, оказалась довольно просторной, почти как небольшая комната. По стеночкам стояли ящики с бутылками минеральной воды, а также мешки с картофелем, луком и прочими продуктами длительного хранения. На прибитых выше полочках хранились запасы сахара, муки и чая. Лада обнаружила даже несколько упаковок с тем самым печеньем, которое скармливал ей Гончаров, когда она лежала связанная на столе.

Сориентировавшись в обстановке, Лада уже собиралась оснаститься заказанными Кимберли картошкой и луком, как вдруг её взгляд упал на обитую железом дверь в глубине кладовки. Так выглядят только двери, ведущие наружу. Интересно...

- Кимберли, Кимберли! - позвала она свою напарницу. - Как ты думаешь, что это за дверь?

- Я не думаю, я знаю, - равнодушно подёрнула плечами Кимберли. - Это аварийный выход, на случай пожара. Через него можно попасть, если надо, прямо на лестницу. Ведь на лифте при пожаре, сама понимаешь, кататься не рекомендуется. Правда, я всё равно надеюсь, что ничего такого не случится - бежать вниз с последнего этажа как-то не хочется, да и шансы спастись, по-моему, в этом случае небольшие. Ну а сейчас этой дверью пользуется женщина, которая приносит покупки, или курьеры из магазинов, где Хозяин заказывает что-нибудь оптом.

- Что же, они поднимаются к нам пешком? - ужаснулась Лада.

- Конечно, нет! - удивилась Кимберли её непонятливости. - С лестницы ведь тоже есть проход к лифту. Просто им удобнее заходить здесь, а не с главного входа, чтобы не беспокоить клиенток и не тащиться зря через все помещения. Если я в это время на кухне, то сама им и открываю. Господин мне разрешает, - прибавила она с гордостью.

- Ты сама открываешь наружную дверь? - изумилась Лада.

- Да, вот посмотри.

Кимберли показала Ладе выключатель, находившийся на кухне у входа в кладовку, и, нажав на него, продемонстрировала, как дистанционное управление с жужжанием освобождает железную дверь из замочных оков.

- Это чтобы мне не надо было к ним выходить, - пояснила Кимберли. - Господин не любит, когда чужие глазеют на его рабынь. Так что они просто складывают продукты в кладовке и снова уходят.

- Сами? - поинтересовалась Лада.

- Да, сами, - подтвердила Кимберли. - Изнутри дверь можно открыть простым нажатием на ручку, а потом захлопнуть снаружи.

- Удивительно! - покачала головой Лада в какой-то задумчивости.

- Что же тут удивительного? - почти возмутилась Кимберли. - Многие двери так функционируют. Ничего особенного тут нет.

- Да я не про то! - отмахнулась Лада. - Разве ты не замечала, - продолжала она свою мысль. - что Хозяин всегда демонстративно запирает дверь из гардероба в офис, а ключи носит только с собой? Вот я и думала, что мы тут у него, как в клетке - герметично отделены от окружающего мира. А тут нате, пожалуйста - аварийный выход. Выходи, кто хочет! Никаких препятствий! Неужели он не боится, что мы можем удрать?

- Да куда мы удерём в таком виде? - упрекнула её Кимберли за легкомысленный вопрос.

И действительно, короткий халатик, ошейник, полнейшее отсутствие нижнего белья - всё это приковывало рабынь к дому Хозяина надёжней любых замков.

Лада вздохнула: как ей вообще могла прийти в голову крамольная мысль о побеге? Теперь самой же и неприятно! Секунду она размышляла над тем, не пойти ли и вправду к Сергею Михайловичу и не исповедоваться ли добровольно в греховном искушении, попросив для себя справедливого наказания, как это и рекомендовалось в "Правилах поведения", но всё же отказалась от этой идеи, решив не портить ему настроения в праздник.

- И вообще, - рассудила Лада уже вслух, - если кому-то из нас действительно непременно захочется досрочно уйти отсюда, то, наверняка, можно будет сделать это вполне официально. Не думаю, что Хозяин станет возражать.

"Выход обратно для всех бесплатно", - вспомнила она строчку одного из стихотворений Маршака, тут же каким-то необъяснимым образом вселившую в неё дополнительный оптимизм.

- Я бы не стала на это полагаться, - осторожно заметила Кимберли. - Договор всё-таки есть договор, и Господин к таким вещам относится очень серьёзно. Не знаю, может быть, по закону он и не имеет права держать нас здесь насильно, но скажи сама: неужели ты пойдёшь потом жаловаться на него в полицию или там в своё русское посольство? То-то же! Да я лучше умру, чем донесу на своего Господина! Так что, выходит, никуда мы от него раньше времени не денемся. И ничто ему не помешает делать с нами то, что он захочет!

До сих пор всё, что происходило с ней в доме Сергея Михайловича, казалось Ладе, прежде всего, игрой - необычной, захватывающей дух, в меру опасной, но всё же игрой, которую можно в любой момент прекратить. Теперь же она постепенно начинала осознавать серьёзность своего положения. Ну а чтобы оно не стало в ближайшее время ещё серьёзнее, следовало поскорее приступать к приготовлению праздничного обеда: небрежное отношение к приказаниям Мастера было плохой тактикой выживания в условиях рабства.

Кулинарные хлопоты быстро и успешно отвлекли женщин от мрачных мыслей. Лада даже никогда не подозревала, что готовка может быть таким интересным занятием. Дома за её питание отвечал в основном Рома или редакционная столовая. Но теперь она начинала понимать, что до сих пор многое пропускала. Участие в процессе создания всех этих экзотических блюд, так неприступно позировавших на цветных фотографиях, доставляло ей подлинное удовольствие. Они будто подмигивали Ладе: "Ну что, неужели справишься?" "А как же?" - принимала Лада брошенный ей вызов. "Только смотри, чтоб всё, как на картинке!" - предупреждал какой-то капризный десерт. "Ещё и лучше!" - парировала Лада, самодовольно улыбаясь.

Работа спорилась. Обе рабыни основательно развеселились и ежесекундно смеялись по любому пустяковому поводу, а то и вообще без повода. Лада и не думала, что когда-нибудь сможет так непринуждённо общаться с Кимберли. Между ними, казалось, установилась наконец полная гармония и взаимопонимание. Жар, исходивший от плиты, ускорял их сближение, дополнительно подогревая и без того уже тёплую и дружественную атмосферу.

Однако всё хорошо в меру, и очень скоро женщины почувствовали потребность немного охладиться. Кимберли распахнула ставни. Ещё пару дней назад Лада испытывала крайнюю неловкость, если ей приходилось мелькать перед открытым окном в рабской униформе, но постепенно она избавилась от излишней стыдливости, ведь это была единственная доступная рабыням возможность глотнуть свежего воздуха. К тому же, небоскрёб Сергея Михайловича значительно превышал по высоте окружающие здания, а значит, вряд ли кто-то мог наблюдать за тем, что происходит на последнем этаже. И, в конце концов, не всё ли равно, заметят их или нет? Нью-Йорк - это вообще город не для слабонервных. Его жители наверняка уже ко всему привыкли, и две рабыни, хлопочущие на кухне Хозяина едва ли способны здесь кого-либо удивить.

- Есть у нас тмин? - спросила Кимберли, заглядывая в рецепт.

Они как раз занимались начинкой для традиционных индийских пирожков, напоминавших по форме миниатюрные чебуреки.

- А что это примерно такое? - поинтересовалась Лада, не очень хорошо ориентирующаяся в редких продуктах.

- Какая-то приправа, - пожала плечами Кимберли, подтягиваясь на носочках к верхней полке буфета, где стояли баночки со специями. - А, вот, нашла, - обрадовалась она, доставая одну из них.

Лада приблизила баночку к глазам. Её содержимое напоминало грубую чайную заварку.

- Что теперь с этим делать? - спросила она у Кимберли.

- Тут написано: поджарить, а потом растолочь в порошок, - отозвалась та, опрокидывая тмин на сковородку.

- Чем будем толочь? - задала Лада следующий, вполне законный вопрос.

- Думаю, у Господина должно найтись что-нибудь подходящее, - предположила Кимберли, - вроде деревянного молоточка или похожей штуковины.

Но ни в одном из кухонных шкафов, несмотря на тщательнейшие поиски, никакого такого инструмента не обнаружилось. Видимо, Хозяин упустил из виду эту деталь.

- Может, размять ложкой? - неуверенно предложила Кимберли, спеша снять с плиты сковородку с чуть было не начавшей подгорать приправой.

И хотя обе были почти уверены в провале этого эксперимента, тмин всё-таки высыпали на стол и попробовали подавить столовой ложкой. Разумеется, ничего из этого не вышло: продолговатые зёрнышки упорно не хотели превращаться в порошок.

- Как же быть? - беспомощно всплеснула руками Кимберли. - Хозяин наверняка будет ужасно разочарован, если мы не справимся с заданием. Да ещё в его день рождения, когда всё должно быть идеально, без единой зацепочки!

- Послушай, у меня есть идея, - лукаво взглянула на неё Лада после некоторого размышления. - Давай сюда скалку!

- Зачем?

- Сейчас увидишь!

Лада была очень рада, что именно её, не отличавшуюся обычно особой смекалкой в кулинарных делах, посетило теперь спасительное озарение, благодаря которому им несомненно удастся отвратить от себя недовольство Хозяина, а может, ещё и заработать дополнительные очки за личную инициативу и изобретательность. И всё оттого, что она в нужный момент вспомнила нужную книжку, а именно - такую, где героям как раз приходилось решать подобную проблему и они с честью вышли из этой ситуации! Почему бы не воспользоваться их положительным опытом?

Речь идёт о романе Баяна Ширянова "Низший пилотаж", повествующем о нелёгких буднях отечественных наркоманов, непрерывно озабоченных поисками всё более и более эффективных способов изготовления наркотиков в домашних условиях. В одной из сцен, отчётливо запечатлевшихся в Ладиной памяти, бывалый наркоман по прозвищу Навотно Стоечко объясняет двум подросткам метод получения наркотического вещества из приобретённых в аптеке таблеток. По ходу дела возникает необходимость размельчить таблетки "в пыль", что находчивый герой незамедлительно делает на кухне с помощью обыкновенной скалки, раскатывая ею разложенные между двух газет медикаменты.

В доме у Сергея Михайловича, правда, газет нигде не лежало (актуальная информация только отвлекала бы рабынь от их прямых обязанностей), поэтому Лада выбрала для своих целей два листа пищевой фольги, между которыми и распределила непокорный тмин. Нескольких оборотов скалки хватило для того, чтобы превратить поджаренные зёрнышки в мельчайший порошок.

"Как хорошо уметь читать!" - провозгласила про себя Лада, ловя на своих руках восхищённый взгляд Кимберли.

Дальше всё шло, как по маслу, никаких производственных проблем больше не возникало, и к условленным двум часам на столе уже красовался приличный ассортимент индийских закусок, а чуть в стороне, в кастрюльках и вазочках, дожидались своей очереди мясные блюда и десерты.

- Здесь прямо как в Бомбее! - не смог сдержать одобрительного возгласа появившийся в дверях Хозяин. - Одни запахи чего стоят!

Но прежде, чем приступить к поглощению всех этих вкусностей, Сергей Михайлович попросил рабынь удалиться в свою комнату и переодеться в то, что они там найдут. Услышав про новые наряды, Лада, перегоняя Кимберли, вприпрыжку побежала в спальню. Её пыл немного поутих, когда она обнаружила, что на их кроватях лежит всего лишь по широкому шёлковому платку с золотым орнаментом.

- Как же это можно надеть? - озадаченно спросила Кимберли, прикладывая к себе мягко шуршащую материю.

Лада тоже не имела чёткого представления на этот счёт. Ей вспомнилось, что, когда они два года назад отдыхали с Ромой в Турции, многие девушки приходили на пляж, завёрнутые в пёстрые куски ткани, которые они носили вместо платья. Ладе тогда это очень понравилось, и она, купив себе в ближайшей лавке подходящий платок, путём активных экспериментов перед зеркалом, быстро наловчилась обвязывать его вокруг тела несколькими одинаково оригинальными способами. Не имел ли Сергей Михайлович в виду что-нибудь подобное? Тогда, конечно, можно попробовать.

Кимберли заметила на полке, где стояли зубные щётки, появившуюся там коробочку с английскими булавками. Теперь всё становилось совсем понятно, ведь с помощью булавок открывались поистине неисчерпаемые возможности по применению платка в качестве одежды. Используя приобретённые в отпуске навыки, Лада создала для Кимберли очаровательное платьице, напоминавшее по форме греческую тунику. Сама же она остановилась на декольтированной модели, которая держалась под грудью с помощью миниатюрного узелка.

Сергей Михайлович остался исключительно доволен импровизированными костюмами и заметил, что облачённые в платки женщины как нельзя лучше подходят к азиатской трапезе. Сама трапеза также произвела на него большое впечатление: против обыкновения он не скупился на похвалы, подробно отмечая вкусовые достоинства каждого отдельного блюда. Женщины краснели от удовольствия, но ели мало - то ли от того, что волнение, связанное с процессом готовки, приглушило их аппетит, то ли просто с непривычки к индийским специям. Лада, по крайней мере, желала бы сейчас получить что-нибудь более простое и знакомое. Но уроки Хозяина не прошли для рабынь даром, и они уже научилась радоваться его удовольствию не меньше, а то и больше, чем своему собственному. Так что в конечном итоге праздничное угощение порадовало всех без исключения.

В обед всё приготовленное съесть не удалось, и часть блюд оставили на вечер. За ужином рабыни опять сидели в своих платьях-платках, которые им было позволено носить весь остаток дня, на столе горели свечи и поблёскивали нарядными этикетками принесённые Сергеем Михайловичем бутылки вина. Разговор шёл такой приятный и непринуждённый, что на какое-то время порозовевшая от вина Лада даже забыла о своём положении рабыни и о том, что перед ней находится её Мастер. Теперь она невольно ощущала себя словно переместившейся в прошлое, лет на пятнадцать-двадцать назад, в одну из русских кухонь, где ей малышкой так часто доводилось прислушиваться к задушевно-таинственной болтовне взрослых. Казалось, стоит только выглянуть в окно, и окажется, что она вовсе не в Нью-Йорке, а в затянутом туманной дымкой городе на Неве...

В этот вечер их с Кимберли не пороли. Хозяин просто ещё раз сдержанно поблагодарил рабынь за доставленное ему удовольствие и отпустил обеих в спальню.




История Кимберли

Когда они уже лежали в постели, Кимберли, видимо, чувствуя себя после удавшегося праздника особенно расположенной к откровениям, рассказала Ладе свою историю:

- Как ты думаешь, сколько мне лет? Почти все дают где-то около тридцати. На самом-то деле, мне уже тридцать восемь. Странно... Я лично не чувствую себя старше, чем двадцать, а то и восемнадцать. Мне просто кажется, что я с тех пор совсем не изменилась. Хотя - и в этом-то всё дело! - я именно ужасно изменилась с тех пор. Ты бы видела меня двадцать лет назад! Мы тогда называли себя панками. Я красила волосы в зелёный цвет, носила рваные колготки и подводила глаза жирной чёрной линией... Теперь уже панков нет. То есть, есть, конечно, те, кто себя так называет, но это либо подростки, не придумавшие себе более оригинального хобби, либо просто бродяги с выкрутасами. Тогда, в начале восьмидесятых, всё было по-другому: мы чувствовали себя первооткрывателями нового стиля и новой свободы... Знаешь, я ведь родилась в маленьком городке, где жизнь такая же увлекательная и непредсказуемая, как газон, который подстригают каждые выходные. Про панков я тогда, конечно, ещё ничего не знала, жила, как все: тянула свою лямку в хай-скул, помогала родителям на кухне и в саду, в свободное время играла в баскетбол в школьной команде. Нет, серьёзно: меня считали лучшей нападающей на всю округу. Думаю, я могла бы запросто сделать карьеру в профессиональной лиге. Хотя кто знает? Как бы там ни было, с карьерой не сложилось: вместо большого спорта, меня потянул к себе большой город. Однажды утром я сказала родителям, что выхожу из дома на очередную пробежку, и никогда больше не вернулась. Да, это оказалась очень длинная пробежка, - усмехнулась Кимберли, - потому что бежала я тогда в Нью-Йорк. О, что это было за чудо! Этот город очаровал меня, я влюбилась в его подворотни, помойки и грязные углы. Он сам напоминал мне большого, лохматого панка, покровителя тех восхитительных, оборванных существ, на которых я отныне мечтала быть похожей. Я считала себя ужасно смелой! Ещё бы! Не у каждой восемнадцатилетней девчонки хватит мужества попробовать выжить в Нью-Йорке совершенно одной, без постоянного жилья и надёжного источника доходов. Впрочем, я, конечно, не была одна: меня постоянно окружала компания таких же, как я. Нашими отличительными знаками были отчаянные сердца и раскрашенные волосы. Мы слонялись вместе по улицам, задирали прохожих, напивались по вечерам. Если так посмотреть, занятия, вроде, не очень почётные и осмысленные, но за всем этим стояло удивительное, почти физическое ощущение свободы, доступное только людям, которым действительно, по большому счёту, без дураков, плевать на всё на свете: на общественные нормы, друг на друга и, в конце концов, на самих себя. У нас было миллион проблем, и всё же - никаких забот. Мы просто ничему не придавали значения! Счастливое, счастливое время... Мальчиков у меня за пару тех бурных лет сменилась уйма. Долго никто не задерживался, но я и сама этого не хотела. Наоборот, я гордилась своей независимостью и считала секс простым развлечением от нечего делать, вроде как кубик-рубика покрутить или посмотреть какое-нибудь шоу по телевизору. Так или иначе, вскоре наша компания начала распадаться, все потихоньку вливались в нормальную, "взрослую" жизнь. Я тоже в какой-то момент перестала красить волосы и пошла искать работу. Разумеется, это довольно сильно шло вразрез с моими принципами, и я стонала и плевалась после каждой беседы с потенциальным работодателем. И всё же снова и снова шла на поиски, твердя в глубине души: "Авось и на этот раз пронесёт - не возьмут". Но вот в один прекрасный день меня принял к себе на обучение владелец маленького фотоателье. Не знаю, почему, но я ужасно обрадовалась, причём совершенно искренне. Видимо, действительно пришла мне пора начать трудовую жизнь. Или просто фотографирование показалось мне чем-то очень интересным. Да это и вправду было интересно, хотя с непривычки и тяжеловато: каждый день просыпайся чуть свет, мчись на работу через весь город (квартиру-то я нашла на самой окраине), потом честно напрягайся восемь часов подряд. Я бы прежде никогда и не подумала, что жизнь в Нью-Йорке может быть и такой! Но в общем-то я довольно быстро сообразила, что так живут здесь практически все. Свободный и непокорный Нью-Йорк в лихорадке подпольной субкультуры - это лишь плод воображения кучки идеалистов, не замечающей вокруг себя гигантского пчелиного улья, населённого трудолюбивыми гражданами, жаждущими дисциплины и порядка. Теперь я тоже перелетела в этот улей и прилепилась к их сотам... Ну что ж, владелец ателье не мог на меня пожаловаться. То, на что поначалу не хватало ловкости и навыков, я брала старанием. Домой первые месяцы приходила ужасно усталая, так, что даже и не сразу заметила, насколько я теперь одинока. А когда заметила, то решила, что лучше уж продолжать не замечать, и старалась впредь думать об этом как можно меньше. Всё равно ведь старые друзья были потеряны безвозвратно, а на новые знакомства я особо не рассчитывала: что-то такое я вдруг обнаружила в себе, что мне мешало сходиться с людьми - какую-то не то стеснительность, не то робость. Сначала я пыталась с этим бороться, думала: "Как же так? Девушка, приехавшая одна завоёвывать Нью-Йорк, вращавшаяся в самых крутых тусовках, не боявшаяся ни улицы, ни полицейских, и вдруг ни с того, ни с сего..." Но потом я поняла, что это, пожалуй, и была всегда моя настоящая натура. Просто раньше она скрывалась за чем-то вроде скорлупы, а теперь эта скорлупа отпала, и я осталась такой, какая есть на самом деле. В конце концов, мне даже расхотелось куда-то выходить без особой надобности. Только на выходных заставляла себя выбираться на пробежку, чтобы не потерять форму. Но мужчины у меня всё-таки время от времени были. Откуда я их брала? По-разному. Один заговорил со мной в ателье, другой был новый сосед, который зашёл на чашку кофе, с третьим мы познакомились в супермаркете... Но я не буду всех перечислять, это довольно скучно. Ни с кем из них длительных отношений не сложилось. Но, справедливости ради надо, сказать, я ни по кому и не плакала. Видимо, всё это было не то... Самое смешное, что рассказывать больше нечего. За последние двадцать лет не произошло ничего такого, о чём стоило бы упомянуть. Хотя постой! Четыре года назад, на Рождество, к нам в ателье приходил сниматься Санта-Клаус. Совсем как настоящий! А с собой у него олень, живой! Прямо посреди Нью-Йорка, представляешь? Откуда он его только взял? Я такого никогда раньше не видела! Здорово, да?

Успевшие привыкнуть к темноте Ладины глаза разглядели на лице Кимберли улыбку. Некоторое время рассказчица молчала, устремив мечтательный взгляд куда-то в угол. Лада уже думала, что продолжения не последует, но Кимберли вдруг заговорила снова:

- Многие женщины моего возраста смотрятся в зеркало и сокрушаются по поводу морщинок. А у меня ещё нет ни одной! Не знаю, появятся ли. Время бежит мимо меня легко, не оставляя практически никаких следов, ни внешне, ни внутренне. Я не чувствую, что становлюсь старше. Наоборот: мне кажется, с каждым годом я всё меньше понимаю в жизни. Пожалуй, лет в шестнадцать я была в чём-то мудрее, чем сейчас... Скажи, ты когда-нибудь тушила макароны с томатным соусом из пакетика? Так вот, если их залить этим соусом, а потом снять с плиты раньше времени, то вкус получится очень своеобразный. Не то, чтобы противный, нет - просто какой-то неготовый. Соус не успевает как следует разогреться и впитаться в макароны и лежит на них чуть тёплой, полусырой массой. Я это к тому, что моя жизнь стала мне с некоторого времени напоминать такое вот блюдо. Тогда я и поняла, что мне непременно нужен Мастер, который бы меня доварил. Ну такой, который знает, как сделать из меня что-нибудь толковое, потому что у меня-то самой никакого рецепта нет...




Урок десятый

Тяжёлый день

То, что день обещает быть тяжёлым, стало ясно ещё за завтраком, когда Сергей Михайлович поставил рабынь в известность о том, что сегодня он намерен испробовать на них бич. Это сообщение подействовало на женщин удручающе: они ведь так надеялись, что тёплая атмосфера вчерашнего вечера получит продолжение в будущем и достигнутая за ужином гармония, почти осязаемо витавшая над праздничным столом, непременно оставит свой след в их дальнейших отношениях с Хозяином. Но вместо этого Господин предлагал им теперь лишь холодный взгляд и обещание самого страшного наказания, которое они только могли себе представить.

Услышав поразившую её новость, Кимберли вздрогнула и проронила несколько капель апельсинового сока, который как раз разливала по стаканам, на брюки Сергея Михайловича. Она, конечно, тут же извинилась и, схватив со стола салфетку, на коленях подала её "пострадавшему", но всё это уже не могло ей помочь.

- Ты будешь первой, - объявил Хозяин, с досадой смахивая капли с кожаных брюк.

До конца завтрака Лада избегала глядеть на Кимберли, слишком хорошо понимая, что сейчас творится у той на душе. Конечно, "между первой и второй" перерывчик был обычно небольшой, но с другой стороны - кому же охота, чтобы такое новое и страшное наказание начинали именно с неё? Так или иначе, Лада очень жалела Кимберли и одновременно радовалась своей собственной отсрочке.

В "чёрную комнату" рабынь позвали незадолго до обеда. Хозяин не стал зажигать свеч, и в электрическом свете весь интерьер выглядел довольно буднично, что, с одной стороны, производило немного успокаивающий эффект, но с другой - настораживало, так как Мастер, вероятно, был настроен на самый серьёзный и деятельный лад, раз даже не счёл нужным позаботиться о таинственной атмосфере.

Ладу поставили на этот раз на колени совсем близко от кожаного "коня". Вероятно, сегодня ей предстояло особенно внимательно следить за разворачивающейся перед её глазами процедурой.

Кимберли велели лечь на снаряд, но не поперёк, как обычно, а вдоль. Она вытянулась во весь рост на кожаном валике и, обхватив его руками, дала прикрепить свои запястья наручниками к ввинченным снизу железными штырькам, на которые Лада прежде не обращала никакого внимания. Ноги наказуемой Сергей Михайлович также зафиксировал на снаряде с помощью плотной широкой верёвки.

До сих пор рабынь ещё никогда не связывали во время порки, и усилия, прилагаемые теперь Хозяином для того, чтобы как можно надёжнее обездвижить Кимберли, заставили Ладу предполагать самое худшее.

Сергей Михайлович распахнул створки стенного шкафа и вынул оттуда тот самый бич, про который несколько дней назад с таким ужасом рассказывала Кимберли. Это было и вправду устрашающее орудие. Лада даже не думала, что в современной городской квартире, пусть даже и в квартире профессионального Мастера, может найтись нечто подобное. С обычной плёткой эта штуковина имела примерно столько же общего, как сельскохозяйственный комбайн с легковой машиной. Глядя на длинную деревянную ручку и отходящий от неё почти двухметровый зауживающийся к концу ремень, Ладе хотелось кричать, чтобы хоть как-то стряхнуть с себя страх, внушаемой ей инструментом, который по её понятиям имел право на существование лишь на экране телевизора или на арене цирка, но никак не в окружающей её реальной жизни. Кимберли, испустив вздох, больше напоминающий стон, уткнулась лицом в кожаную обивку.

- Этой штуковиной можно убить человека, начиная с десяти ударов, - заявил Сергей Михайлович. - Но я, естественно, не собираюсь вас убивать или калечить. В опытных руках, к вашему сведенью, бич совершенно не опасен, ни для жизни, ни для здоровья. Конечно, боль от него всё равно не сравнить с болью от какого-либо другого орудия наказания. Но зато и польза совершенно особенная! Этот урок вы запомните на всю жизнь!

Закончив вступительное слово, Мастер отошёл чуть назад и, размахнувшись, попал концом бича в точности между вздрагивающих лопаток привязанной к снаряду рабыни. Кимберли издала такой громкий и пронзительный крик, что у стоявшей совсем близко от неё на коленях Лады зазвенело в ушах. Там, где только что побывал кончик бича, образовалась короткая кровоточащая полоска. Сергей Михайлович дал рабыне время немного успокоиться и отдышаться, а затем замахнулся снова. Опять раздался крик, и вторая полоска легла параллельно к первой.

- Надо следить, чтобы удары не попадали в одно и то же место, - разъяснил Сергей Михайлович. - Тогда раны получаются не очень глубокие и со временем заживают, не оставляя на коже рубцов.

Но когда Мастер нанёс третий удар и Кимберли, видимо уже не в силах контролировать себя, интенсивно закрутилась на снаряде, несмотря на явную безнадёжность подобных попыток вырваться, Лада засомневалась, что опасность получить рубцы - самое страшное в данном виде экзекуции.

Убедившись, что подвергаемая наказанию рабыня немного пришла в себя и снова замерла на кожаном валике, Сергей Михайлович в четвёртый раз взмахнул бичом. Но нового удара по спине не получилось: взметнувшийся вверх ремень задел вмонтированный в потолок стеклянный плафон, который тотчас же разлетелся вдребезги, оставив лишённую окон комнату без всякого освещения.

- Shit! - выругался Гончаров. - Здесь совсем нет места для нормального размаха! Ну ладно, на сегодня придётся закончить: надо убрать осколки и поставить новую лампочку. С бичом нельзя работать при недостаточном свете.

Он зажёг несколько свечей и в их приглушённом мерцании освободил привязанную к снаряду Кимберли.

После обеда рабыни получили время на отдых. Как только они остались одни в спальне, Кимберли, не говоря, ни слова, легла на кровать и уткнулась головой в подушку. Лада, которая до сих пор ещё не имела возможности расспросить её о впечатлениях от наказания бичом, подсела рядом и стала как могла убедительно уговаривать несчастную женщину успокоиться. Кимберли долго вообще никак не реагировала на Ладины уговоры, но потом вдруг повернула к ней истерзанное слезами лицо и вкрадчиво проговорила:

- Don't let this happen to you!




Прогул

Ночь прошла беспокойно. Лада то отдавалась хаотичным, поверхностным снам, рассыпающимся, как сухие песочные куличики, так и не успев сложиться в определённую картину, то пробуждалась и бесконечно долго лежала, ощущая поразительную, почти кристальную ясность мысли, мучительную для человека, который хотел бы заснуть. Такое случалось с ней прежде только перед очень важными экзаменами. Но разве не предстояло ей на следующий день что-то вроде экзамена? Чем же ещё было наказание бичом, как не экзаменом на мужество, терпение и верность Хозяину? А в том, что Сергей Михайлович завтра непременно пожелает продолжить прерванную по независящим от него обстоятельствам экзекуцию, Лада не сомневалась.

"Наказание может быть иногда отложено, - вспомнила она одно из заученных ею правил, - но отменено - никогда".

По Ладиному телу пробежала дрожь, и слова, произнесённые накануне Кимберли, огненными буквами запылали в её воображении: "Don't let this happen to you!"

"Не допусти, чтобы это сделали с тобой!" - мысленно перевела для себя Лада единственную фразу, которую ей удалось добиться от подруги по несчастью после того, как та была подвергнута испытанию бичом.

Но как же этого не допустить? Кимберли ведь сама говорила, что Хозяин навряд ли согласится на преждевременное расторжение контракта, а за оставшиеся Ладе до отъезда законные три дня он прекрасно успеет ещё сто раз исполосовать её своим бичом вдоль и поперёк. О том, чтобы целенаправленно умолять его о пощаде и снисхождении, тоже не могло быть речи: гордость никогда не позволила бы ей пойти на это, да и презрение, которое она бы непременно встретила в глазах Мастера в ответ на свои просьбы, несомненно ранило бы её сильнее любого бича. Так что же оставалось делать?

До самого утра Лада так и не нашла ответа на этот вопрос. С постели она встала в надежде на какое-нибудь чудо. Может, Сергей Михайлович сам изменит свои намеренья, поддавшись внезапному порыву благосклонности к преданным ему рабыням?

Но нет, всё выходило как раз наоборот: посетивший их в спальне Гончаров выглядел даже более суровым, чем обычно. Освобождая Ладу от ошейника перед походом в душ, он довольно грубо дёрнул её за волосы только за то, что она не успела вовремя наклонить голову в удобное для этой процедуры положение. Раньше Мастер не был так нетерпелив по мелочам, и потому его нынешнее настроение не внушало Ладе особого оптимизма.

Когда они с Кимберли вернулись из душа, Сергея Михайловича уже не было в комнате. Он вошёл минут через пять, наскоро застегнул рабыням ошейники и сказал, что у него сегодня всё утро срочные дела в офисе и до обеда рабыни будут предоставлены самим себе, но зато во второй половине дня он непременно займётся ими всерьёз и надолго.

- Мастер! - обратилась к нему Кимберли и, получив разрешение говорить, продолжала: - Я только хотела сказать, что наше постельное бельё уже пора поменять...

- Раньше, конечно, сказать было нельзя! - раздражённо развёл руками Сергей Михайлович. - Или позже... Ну ладно, чистое бельё лежит в шкафу. Пойдём, - он кивнул Ладе, - я тебе дам на вас обеих.

Лада, на которую неожиданно пал выбор, не успев даже накинуть халатик, в одном ошейнике последовала за Хозяином в гардероб.

- Вот, - сказал Сергей Михайлович, отстёгивая от своей внушительной связки ключей причудливо изогнутый ключик, подходящий к платяному шкафу, - подберёшь сама два комплекта белья. Только учти: чтобы никакого беспорядка на полках после тебя не оставалось! Всё под твою ответственность!.. Завтрак на меня не рассчитывайте, - прибавил он, уже стоя в дверях, ведущих в официальные помещения фирмы, - на обстоятельные трапезы у меня сегодня времени нет.

Ещё секунда, и Лада осталась совсем одна перед платяным шкафом. Она всё ещё не могла до конца поверить, что случай дарит ей такой уникальный шанс получить доступ к собственной одежде, ведь именно в этот шкаф сложила она в день приёма свои личные вещи. Однако вполне возможно, что Сергей Михайлович уже успел переложить их куда-нибудь в другое место.

Но к чему теоретические рассуждения, если в её руках находится ключик к практическим исследованиям?

"Сим-сим, откройся!" - пропела она про себя, распахивая шкаф настежь.

С полок, расположенных справа, на неё смотрели лишь аккуратные ряды пахнущих стиральным порошком простыней, наволочек и пододеяльников, а также несколько свежих халатиков-распашонок, наподобие тех, что составляли обычную униформу рабынь в доме Сергея Михайловича. Зато слева продолжала как ни в чём не бывало храниться их с Кимберли верхняя и нижняя одежда, которой они временно лишились, поступив в рабство. Даже Ладина кожаная куртка перекочевала теперь сюда из приёмной, где она оставила её в день подписания договора. И сумка лежала тут же в абсолютной целости и сохранности.

Вот это находка так находка! Лада не знала точно, возликовать ей или испугаться одолевавшего её соблазна. Конечно же, ничего не было проще, чем взять прямо сейчас свои вещи, одеться и навсегда покинуть квартиру Хозяина через "аварийный выход". Но имеет ли она моральное право на такой шаг? Ведь, подумать только, кого она хочет обмануть? Сергея Гончарова! Известного правозащитника, не остановившегося в своё время ни перед чем в борьбе за счастье людей, которых он даже не знал лично, потому что он был один, а устремлённых на него в надежде глаз - миллионы. Теперь она живёт в свободной, демократической стране и - кто знает? - возможно, это не в последнюю очередь его заслуга!

Она же сама всегда преклонялась перед ним и ненавидела тех, кто стоит у него на пути! И вот, пользуясь тем, что этот великий человек, склонный без остатка отдавать себя общему делу, сегодня особенно перегружен делами (уж конечно, не личными!), она, не моргнув глазом, собирается совершить по отношению к нему откровенную подлость, жестоко обманув доверие своего Господина.

Лада уже протянула руку к постельному белью, как вдруг ей отчётливо представилась голая спина Кимберли наутро после экзекуции с украшавшим её зловещим узором: только-только начавшие заживать бордовые полоски, будто вырезанные ножиком или выцарапанные когтями дикого зверя...

Мгновенно изменив своё решение, Лада в чрезвычайной спешке принялась натягивать на себя одежду, в которой почти неделю назад пришла к Хозяину. Нельзя было терять ни секунды: Сергей Михайлович мог в любой момент заглянуть на "рабскую" половину. И тогда-то уж ей точно несдобровать!

Застёгивая на ходу юбку и подтягивая чулки, она устремилась на кухню. Теперь уже осталось совсем чуть-чуть: Лада юркнула в кладовку, нажала на ручку железной двери и оказалась на воле. Правда, воля предстала перед ней в первую минуту в виде довольно узкой и неуютной лестничной площадки, едва освещённой тусклой лампочкой. Но это ничего - главное, что она теперь была спасена от бича и от прочих хозяйских прихотей.

Ситуация требовала особых предосторожностей, и Лада, прежде чем выйти в холл к лифту, благоразумно преодолела несколько этажей пешком, чтобы быть окончательно уверенной в том, что от "мастерской" Сергея Михайловича её отделяет надёжное расстояние. Уже продвигаясь вниз по лестнице, она сообразила, что забыла захватить с собой подаренное Ромой кольцо и магические тибетские браслеты, теперь так и оставшиеся лежать в специальной коробочке на одной из полочек платяного шкафа. Но возвращаться было бы безумием, и Лада, повинуясь внезапно обострившемуся в ней инстинкту самосохранения, зашагала ещё быстрее.

Только в лифте она позволила себе облегчённо вздохнуть и расслабиться. На одном из этажей к ней подсел мужчина средних лет, одетый в безупречно наглаженный костюм и придерживающий на руке так же безупречно отутюженный плащ. Как же Лада ему обрадовалась! Ведь это был первый человек из "нормальной" жизни, которого она видела возле себя после стольких дней рабства! Сам того не подозревая, мужчина с плащом служил ей теперь как бы доказательством и залогом того, что в будничном мире за время её отсутствия всё осталось по-старому и никакие воспитательные мероприятия, через которые ей пришлось пройти у Сергея Михайловича, не изменили её восприятие повседневной действительности. Это обнадёживало и успокаивало! Она улыбнулась сама себе. Однако мужчина, вероятно, как-то превратно истолковал её улыбку, или же что-то другое в ней привлекло его повышенное внимание, но, так или иначе, он вдруг устремил на Ладу чересчур откровенный и немного ошарашенный взгляд. Впрочем, Лада довольно быстро установила, что предметом его любопытства, скорее всего, является её ошейник, который она, естественно, не могла снять собственными силами. Наверняка, в комплекте с остальной, вполне элегантной одеждой этот аксессуар, и вправду, смотрелся более, чем нелепо.

Лада вздохнула: да, мир вокруг неё не изменился, но она теперь, видимо, изменилась настолько, что её лишь с натяжкой могли принять здесь за свою. Со временем она, конечно же, найдёт способ избавиться от ошейника, но сделает ли это её снова такой, как все? Не сможет ли отныне каждый желающий безошибочно определить в ней - по глазам, по походке, по манере разговаривать - бывшую рабыню?

В некоторой задумчивости Лада покинула кабину лифта и, выйдя на улицу, побрела по тротуару в произвольном направлении, потихоньку приучаясь заново воспринимать город с "внутренней" перспективы, а не с верхушки небоскрёба. Странно - она за эти дни уже так привыкла наблюдать за миром с недосягаемой для многих других высоты, что теперь испытывала почти разочарование от того, что ей снова приходится вместе с остальными, ничем не примечательными прохожими вливаться в повседневную городскую суету. Так, наверное, чувствую себя ангелы, спустившиеся на землю с небес. Или изгнанные оттуда... Лада снова вспомнила о своём смертном грехе перед Сергеем Михайловичем, и ей стало ужасно стыдно и грустно.

Однако жизнь продолжалась. Машины, высокомерно покачивая капотами, проплывали мимо, изредка останавливаясь перед светофором и используя свободное время, чтобы полюбоваться на тот или иной особо яркий экспонат из картинной галереи рекламных плакатов. Меланхоличные манекены, словно фрейлины при дворе спящей красавицы, дремали в театральных позах на подмостках магазинных витрин. Подгоняемая ветром какофония звуков ранила уши, как проносящиеся на волнах радио-эфира обломки разноязычных программ.

Немного успокаиваясь и переключаясь на более насущные проблемы, Лада подумала о том, что в первый раз за много лет появилась на улице совсем без макияжа. Не то, чтобы она не любила своего лица, не подкрашенного косметикой - просто ей казалось, что это зрелище не предназначено для посторонних. И вот теперь, в многолюдной толпе, Лада чувствовала себя беззащитно и неловко, будто её на публике лишили какой-то важной детали одежды.

Проходя мимо дома, над подвальным этажом которого красовалась вывеска общественного туалета, Лада остановилась и, недолго размышляя, спустилась вниз. Приблизившись к немного запыленному и чуть потрескавшемуся зеркалу, она достала из сумки косметичку, чтобы хоть как-то попытаться придать лицу привычный лоск. Однако в таких походных условиях её возможности были ограничены. Она лишь нанесла немного пудры, слегка подрумянила щёки, прошлась тушью по ресницам и аккуратно подвела губы. Немного подумав, Лада освободила волосы от заколки, и швырнув её в корзину для мусора, распустила предписанный Сергеем Михайловичем конский хвост, затем зачесала набок подстриженную им чёлку и снова внимательно оглядела себя в зеркале. Ну вот, совсем другое дело! Теперь она снова свободная девушка, которая может на своё усмотрение распоряжаться собственным телом.

Окончательно ободрившись, Лада выскочила на улицу и энергично зашагала вперёд. Наступило время активных действий! Для начала неплохо было бы удовлетворить чувство голода, почти постоянно досаждавшее ей у Сергея Михайловича. Рабыни, правда, за редким исключением, регулярно обеспечивались (вернее, обеспечивали себя и Хозяина) трёхразовым питанием, но блюда, которые Хозяин хотел видеть на своём столе, большей частью не относились к числу тех, от которых она могла бы получать истинное удовольствие. Либо это было нечто чересчур экзотическое и непривычное (вроде груды пугающе неприступных даров моря, из которых как-то раз состоял их обед), либо просто откровенно аскетическое (как, например, непонятно кем изобретённый морковный суп, не имевший даже при самом тщательном исследовании ни запаха, ни вкуса). Так что поесть от души и досыта удавалось довольно редко. Ну ничего, теперь-то она наверстает упущенное!

Лада завернула в повстречавшийся на пути Макдональдс и, отстояв небольшую очередь, взяла себе двухэтажный гамбургер, порцию густо залитой майонезом картошки-фри и стакан кока-колы. Ням-ням-ням! Отхватывая на ходу хрустящие палочки картошки, Лада заспешила с подносом к одному из столиков. В обычное время все эти не рассчитанные на особо привередливых гурманов "деликатесы" навряд ли вызвали бы в ней особый восторг, но после стольких дней питания по строго регламентированной системе, хотелось чего-нибудь простого, понятного и интенсивно действующего на вкусовые рецепторы.

Усевшись за столик, Лада с жадным аппетитом принялась за шедевр американского общепита, уплетая наперегонки гамбургер и картошку. Полностью погружённая в мир реанимированных из замороженного состояния листочков салата и подогретых в духовке сплюснутых котлет, она не сразу заметила, что напротив неё занял место молодой парень в куртке из красной плащёвки. В самом этом факте, конечно, не было бы ничего удивительного (Макдональдс, в конце концов, не ресторан - гарантировать каждому отдельный столик тут не могут), если бы только перед ним стояла хоть какая-нибудь еда. Но парень ничего не ел и даже не собирался, он просто внимательно следил за Ладой, расправлявшейся со своей порцией. Довольно-таки странно. Однако Лада, пребывающая в состоянии эйфорического блаженства от вкушаемой ею пищи, не придала подсевшему к ней типу особого значения. Главное, что он не отнимал у неё её гамбургер, а остальное уже второстепенно.

Закончив трапезу, Лада облизала напоследок испачканные в майонезе пальцы и уже собиралась встать, как вдруг парень в красной куртке подмигнул ей и проговорил:

- Хочешь, я куплю тебе ещё?

- Зачем? - удивлённо уставилась на него Лада.

- Ну просто так, - не смутился парень. - Я же вижу, что тебе мало.

Лада, с некоторой опаской поглядывая на щедрого парня, поспешно поднялась из-за стола и, не говоря больше ни слова, направилась к выходу. На душе у неё было тревожно.

"Что-то я не помню, чтобы раньше мужчины так вот запросто приставали ко мне в общественных местах, - подумала она. - Или я теперь выгляжу какой-то особо распущенной и легкодоступной? Впрочем, это и неудивительно после того, что я проделывала у Сергея Михайловича..."

Настроение снова ухудшилось. Лада решила поскорее вернуться в гостиницу и хорошенько всё обдумать. Но, спустившись в метро, она неожиданно для себя самой села в поезд, направлявшийся в прямо противоположную сторону. Нет, ей, очевидно, совсем не хотелось в гостиницу. У неё намечались другие планы.

"Где бы ты ни находился, всегда можно зайти ещё дальше", - вспомнила Лада слова своего Мастера.

Вот это-то она как раз и собиралась сейчас сделать. А что? Неужели Гончаров всерьёз возомнил, что его квартира, оснащённая "чёрной комнатой" и библиотекой с крюками на потолке, самое опасное место во всём Нью-Йорке? Как бы не так! Есть места и поопаснее! Туда не распространяется власть Хозяина, там всё идёт по своим, значительно более жестоким законам. Если бы Гончаров только мог знать куда лежит сейчас её путь, он бы непременно увидел, что его уроки не прошли для неё даром. Она сама, без всякого бича устроит себе экзамен на мужество!

Лада вышла из метро в Южном Бронксе. Разумеется, она не случайно выбрала именно этот район для своей первой вылазки за пределы Манхэттена. О южной части Бронкса рассказывал каждый из её знакомых, когда-либо посетивших Нью-Йорк, хотя ни один из них во время своего американского визита так и не решился лично туда заглянуть. Все передавали исключительно легенды, которые слышали от местных жителей или черпали из средств массовой информации. Говорили, например, что это совсем нельзя сравнить с остальным, благополучным и фешенебельным Нью-Йорком, что весь Бронкс контролируется преступными негритянскими группировками, что средь бела дня там не менее опасно, чем ночью и что даже полицейские избегают заезжать туда без особой надобности. С учётом всего этого становится понятно, почему даже самые любознательные туристы не заносят осмотр Южного Бронкса в программу своего нью-йоркского пребывания. Кому же хочется так рисковать?

Лада представила себе лица коллег по газете, когда она расскажет им, что она-то не упустила возможность посетить "опасный район" и набросала о нём очерк непосредственно с натуры. Пожалуй, удивятся, не поверят или покрутят пальцем у виска. Но что с них взять? Они ведь не знают, через что она уже прошла во время своей командировки! Так почему бы не сделать ещё один шаг вперёд? Сергей Михайлович, конечно, теперь будет вечно презирать её за побег - тут ничего не поделаешь. Но себе-то самой она имеет право доказать, что не всё ещё потеряно и мужество не кончается для неё за пределами квартиры строгого Хозяина? А может, как раз только и начинается!

"Посмотрим ещё кто кого! - усмехнулась Лада про себя. - Сами бы вы, Сергей Михайлович, небось не отважились здесь прогуляться? Тут ваша плётка, ваши верёвки и весь этот маскарад навряд ли произведут на кого-то впечатление".

Она заметила, что идёт совсем одна вдоль широкой, плохо заасфальтированной улице, по бокам которой тянутся изуродованные трещинами невысокие дома. Стены многих из них были заклеймены копотью, то тут, то там мелькали окна, прикрывающие зияющую наготу пустых рам досками или фанерой. Однако ничего по-настоящему страшного Лада пока не замечала. Наоборот, всё было даже слишком спокойно, так, что она на секунду засомневалась: а живёт ли здесь вообще кто-нибудь, или весь район расселили и поставили на капремонт?

Но вот впереди показалась пожилая негритянка, толкающая перед собой детскую коляску. Лада совсем успокоилась.

"Всё, как везде, - подумала она немного разочарованно. - А сколько про этот Бронкс разговоров и ужасных историй..."

Когда женщина поравнялась с ней, Лада повернула голову, чтобы бросить беглый взгляд на ребёночка, но тут же замерла от неприятного удивления: в коляске лежала лишь груда пустых бутылок.

Оправившись от неожиданности, Лада побрела дальше. Видимо, она всё же чересчур поспешно взялась судить об этом плохо исследованном путеводителями островке Нью-Йорка. Похоже было на то, что он ещё приберегал для неё тот или иной сюрприз.

Следующие кварталы оказались ненамного более оживлёнными, чем те, через которые ей уже пришлось пройти. Только отдельные прохожие, подняв воротники и натянув на головы капюшоны (хотя погода и не требовала таких чрезвычайных утеплительных мер), время от времени быстрым шагом пересекали улицу. Лада же шла, никуда не торопясь, давая себе время вдоволь насмотреться по сторонам и стараясь по возможности зацепить профессиональным взглядом какие-нибудь особо диковинные и экзотические детали.

Она была полна решимости как можно дальше и основательнее углубиться в легендарный район. Но, очевидно, всему есть предел, и в данном случае он наступил довольно быстро: в какой-то момент Лада просто вышла к дому, стоявшему на краю пустыря, где выбранная ею дорога внезапно обрывалась. Идти вперёд больше не имело смысла. Оставалось только повернуть назад и искать другие пути через джунгли Южного Бронкса. Но Лада не спешила разворачиваться: странным образом ей нравилось здесь.

"Вот так, наверное, выглядит конец света", - подумала она, подходя ближе к одинокому дому перед пустырём и задирая голову, чтобы снизу доверху ухватить в поле зрения плоский, без единого окошка, откос боковой стены.

Но нет, это всё-таки был ещё совсем не конец: с обращённой к пустырю стороны строения до неё донеслись возгласы и другие красноречивые звуки, свидетельствующие о присутствии там группы людей. Значит, вопреки первоначальному впечатлению, впереди таилось нечто более интересное, чем гигантский необитаемый вакуум.

Она завернула за угол и обнаружила укромно расположившуюся между домом и пустырём баскетбольную площадку, огороженную высокой металлической сеткой, придававшей ей сходство с клеткой. По площадке энергично маневрировали, передавая друг другу мяч, рослые чернокожие парни. Их было всего четверо, и они, конечно, не могли вести игру по всем правилам, но, тем не менее, было видно, что этот матч для них дело совсем не шуточное. Они так самозабвенно подскакивали к корзине, так серьёзно глядели вслед удаляющемуся от них мячу, что, казалось, здесь решается по меньшей мере их дальнейшая судьба.

Ладе и раньше неоднократно приходилось наблюдать за игрой в баскетбол, да и сама она в школьные годы с удовольствием принимала в ней участие, но всё это никак нельзя было сравнить с тем, что проделывали сейчас перед ней четверо молодых негров. Каждый их прыжок, каждый поворот, каждое движение имело не только тактическую, но ещё и эстетическую ценность, будто они отрепетировали всё заранее со специальным хореографом.

Зачарованная этим зрелищем, Лада прижалась лицом к железной решётке. Гуляющий через пустырь ветер поднимал её волосы, заставляя их развеваться во все стороны и больно хлестать её по щекам.

Она была уверена, что игроки настолько увлечены своим делом, что не замечают ничего вокруг, и ей даже польстило, когда один из них, очевидно обратив на неё внимание, дал своим товарищам знак приостановить игру. Парни исподлобья и с некоторым недоверием покосились на незваную зрительницу, но Ладе почему-то показалось, что они не намерены её прогонять и вообще не очень злятся на её присутствие, поэтому она решила остаться.

Между тем, баскетболисты окончательно отбросили мяч и направились прочь с площадки. Неужели она и вправду как-то помешала их матчу и теперь им ничего не остаётся, как убираться восвояси?

Однако, выйдя за пределы площадки, парни зашагали в её сторону. Передвигались они не спеша, немного вразвалку, но это была не расслабленная медлительность, а скорее сосредоточенная неторопливость, свойственная хищникам, приближающимся к своей жертве.

Внезапно Лада всё поняла. Бежать было уже бесполезно: вчетвером они бы поймали её в два счёта. Или всё же попытаться? Да нет, зачем позорить себя отчаянными и безнадёжными попытками улизнуть? Лада приподняла подбородок и твёрдым взглядом прошлась по лицам идущих прямо на неё чернокожих ребят.

Один из них, в жёлтой спортивной кофте, показался ей при ближайшем рассмотрении изумительно красивым. У него была гладкая кожа, отсвечивающая лёгким глянцем, как у фарфоровой статуэтки. Да и другие выглядели совсем неплохо. Лада определила, что все они ещё почти мальчишки, пожалуй, лет на пять-шесть младше неё. Но, конечно же, это были не те незрелые, зелёные мальчики, с которыми ей приходилось общаться в школе и в университете. Нет, у этих в глазах уже читался вполне солидный жизненный опыт, который, вероятно, очень быстро приобретается на улицах и в подворотнях Бронкса. Нет, в том, чтобы иметь дело с такими ребятами, не было абсолютно ничего унижающего достоинство взрослой женщины.

Лада попыталась представить себе, что произойдёт в ближайшие минуты. Сначала они, скорее всего, отнимут у неё деньги, потом затащат в подъезд этого самого дома, примостившегося на краю пустыря, и начнут насиловать. Или даже не будут никуда затаскивать, а разберутся с ней прямо здесь, на камешках у решётки.

Как ни странно, Лада не ощущала никакой паники, она просто спокойно перебирала в голове интересовавшие её сейчас вопросы. Будут ли её держать или - что значительно менее гуманно, зато намного проще в исполнении - ударят так, чтобы она не смогла сопротивляться? Кто будет первым? Хватит ли каждому одного раза или им захочется пройтись по второму кругу? Как она в Питере расскажет о своём приключении Роме, и как он отреагирует?..

Чернокожие баскетболисты были уже совсем рядом. На протяжении пары мгновений Ладе казалось, что они не остановятся, подойдя к ней вплотную, а так и будут двигаться дальше, пока не придавят её своими телами к ограде спортивной площадки. Но, видимо, у них всё было рассчитано до миллиметра: не доходя до неё примерно полшага, парни, не сговариваясь, замерли, обступив свою добычу тесным полукругом.

И вдруг Лада осознала, что она ещё несколько секунд назад абсолютно неправильно оценивала свою ситуацию и оттого задавала себе такие глупые, бессмысленные вопросы. Хотя должна была бы сразу сообразить, что ничего ей Роме рассказывать не придётся, потому как в родной город она больше не вернётся. Да и волноваться о том, крепко ли они её ударят, тоже не стоило: это уж совсем без разницы, если потом её так или иначе убьют, в чём она теперь ни капли не сомневалась. Эти ребята шутить не станут, да и лишний свидетель им ни к чему.

"Ах, как жалко! - вздохнула про себя Лада. - Я ведь ещё столько всего должна была успеть. Если б они только знали!"

Впрочем, к чувству обиды и разочарования едва заметно примешивалось и что-то вроде облегчения. Так она, бывало, в детстве, реагировала на внезапно подскочившую температуру, перечёркивающую все её планы на ближайшие дни. С одной стороны, конечно, не хотелось пропускать встречи с подружками и занятия в театральной студии, но зато и от школы тоже можно было отдохнуть, так что ещё неизвестно, теряет она или приобретает при таком раскладе дел. Хотя рассуждать и прикидывать в этом случае было бесполезно: за неё уже кто-то решил, послал ей температуру, а с ней и уважительную причину, позволявшую ей на время просто поплыть по течению, отдавшись независящим от неё обстоятельствам. Так и сейчас - уважительная причина, как справка от врача, была в руках, и Лада посчитала излишним предаваться дальнейшим сожалениям о постигшей её участи и перечислять в уме то, что она теряет вместе с жизнью. А может, просто время, проведённое у Сергея Михайловича, так изобиловало сильными эмоциями, что теперь, когда страх и отчаянье как нельзя более уместно вписывались в ситуацию, она стояла у иссякшего источника, из которого уже выжали все чувства, какие только возможно.

Но тут произошло нечто странное, совершенно неожиданное и нелогичное: Ладе вдруг показалось, что в глазах молодых негров промелькнул если не испуг, то, по крайней мере, смущение и недоумение. Озадачил ли их спокойный, прямой взгляд окружённой ими девушки, или дело было в чём-то другом, но баскетболисты откровенно колебались предпринимать следующий шаг.

"Что же, они пришли только, чтобы на меня посмотреть?" - усмехнулась про себя Лада.

Она увидела, как парни совещаются между собой о чём-то. Или они обращались прямо к ней? Какая разница! Всё равно она не понимала почти ни слова из их хрипловатого, отрывистого бормотания, захлёбывающегося в экзотическом диалекте.

Но вот один из негров протянул к ней руку. Лада с трудом переборола острое желание зажмуриться. Осмелившийся парень отогнул воротник её куртки и поддел пальцем кожаный ошейник, на котором были выгравированы имя и адрес Гончарова. Лада ещё успела подумать: а хорошо ли, что они теперь узнают его координаты, не будет ли ему от этого каких-нибудь неприятностей? Но исследовавшая ошейник рука уже убралась назад, а затем и четверо потенциальных насильников и убийц начали постепенно отступать от несостоявшейся жертвы. Когда они, отвернувшись, с показным равнодушием вразвалку побрели прочь, Лада поняла, что окончательно спасена.

Она не знала точно, что помешало этим бескомпромиссным обитателям самого жестокого в Нью-Йорке гетто отказаться от своих планов. Скорее всего, тут была целая серия тонких причин и нюансов, которые не понять человеку со стороны, не знакомому с местной районной психологией. Так что благодарить следовало по справедливости только Бога и обстоятельства, но Лада почему-то сразу же направила свою благодарность напрямую Сергею Михайловичу. Немного не верилось, конечно, что именно его имя на ошейнике, а не что-либо другое, остановило грозившее ей нападение. Однако, так или иначе, этот ошейник мог считаться теперь задним числом талисманом, отвратившим от неё опасность, пусть хоть каким-нибудь необъяснимым, метафизическим образом.

"Значит, я была не права, - думала она, почти бегом возвращаясь к метро. - Получается, я просто богохульствовала, насмехаясь над властью Хозяина и над тем, что она не распространяется на эти края! Ну, конечно же, распространяется! И не только сюда, но и на весь мир!"

Ладу переполняло благоговение перед Мастером, но вместе с тем и отчаянное раскаянье в собственном вопиющем непослушании, толкнувшим её сегодня утром на трусливый побег.

Как же наивно было полагать, что, покинув квартиру своего Мастера, она снова принадлежит самой себе. Нет, куда бы ей теперь ни вздумалось пойти или поехать, она уже никогда не будет свободным человеком, а так навсегда и останется всего лишь беглой рабыней.

Добравшись до метро, Лада запрыгнула в поезд и, присев на скамейку, закрыла лицо руками.

"Что же я наделала? Что же я наделала?" - горько повторяла она про себя.

Ей следовало раньше подумать о том, что, преступая условия контракта, она покушается на законы совести и справедливости. А жизнь без справедливости - уже не жизнь, а так - жалкое существование, на которое и время тратить не хочется.

Лада не стала возвращаться в гостиницу: тому, чьи мысли в беспрерывном движении, трудно усидеть на одном месте. До конца дня она ходила по городу в надежде, а вернее - без особой надежды развеять донимавшую её тоску. Никогда в жизни ей ещё не было так плохо: если перед ней стояли какие-то конкретные проблемы, она просто спокойно искала их разрешения, но в данном случае не стоило и пытаться - проблема лежала вне её компетенции. Возможно, ей когда-нибудь, со временем удастся отвлечься, забыть о своём нечестном, безнравственном поступке, но искупить его - никогда...

Лада шла по вечернему Бродвею, наблюдая за тем, как наполняются театры и кинотеатры, принимающие в себя ручейки посетителей, неторопливо двигающихся навстречу оплаченному, гарантированному рекламой удовольствию.

"Как много в мире очередей за удовольствием, - думала Лада. - Этот товар всегда нарасхват. Ну а как, например, насчёт бича или хотя бы плётки? Никто не хочет попробовать? - она вопросительно посмотрела по сторонам. - Нет, вижу, что никто! Куда уж вам! Да и я ничем не лучше - мне тоже не захотелось больше страдать и я, не долго думая, предпочла ваши незатейливые развлечения суровым урокам мужества. Так что ликуйте - я снова с вами! Приветствуйте меня в вашем мире маленьких, безопасных радостей!"

Но никто не собирался её приветствовать. Она был безразлична этим нарядным людям, готовящимся снять пробу с находящихся сегодня в ассортименте способов проведения культурного досуга. А между тем, совсем недалеко, всего в нескольких остановках метро отсюда находится кто-то, кто принимает в ней участие, кто неравнодушен к её судьбе и чью заботливую руку она не раз чувствовала на себе во время справедливого наказания. И вот сейчас, именно в этот момент он без всякого сомнения думает о ней с грустью и разочарованием.

Лада остановилась, прислушиваясь к своим чувствам и пытаясь понять, действительно ли она готова к тому, чтобы прямо сейчас, без промедления, вернуться к своему Хозяину и вымолить чистосердечным раскаяньем прощение за необдуманный утренний поступок. Да, это, конечно, невероятно облегчило бы её душу, но, с другой стороны, нельзя ни в коем случае упускать из виду, что Хозяин теперь зол не на шутку, а значит умилостивить его будет ох как непросто. Но попробовать всё же стоит!

Взяв курс на знакомый ей небоскрёб, Лада прекрасно осознавала, что этот отчаянный шаг, быть может, куда опаснее сегодняшнего визита в Южный Бронкс, что гнев Хозяина - вещь абсолютно непредсказуемая, и попадаться ему под горячую руку - дело более, чем рискованное. Но надежда на благополучный исход предприятия и предвкушение счастливого освобождения от мучительных упрёков совести подстёгивало её вперёд.

Она не знала, через какую дверь ей лучше теперь явиться к Сергею Михайловичу - через ту, что выходила на аварийную лестницу, или через парадную. Наконец, Лада остановилась на парадном входе, ведущем прямо в офис, ведь по правилам покаяния возвращаться следовало не украдкой, а напротив - со всей надлежащей торжественностью. Она смело позвонила в дверь: секретарша в этот поздний час всё равно уже не могла быть на работе - значит, дверь непременно откроет сам Гончаров.

И действительно, через некоторое время Хозяин показался перед ней на пороге.

"Если сейчас не оттолкнёт, не захлопнет дверь, то всё будет в порядке", - загадала про себя Лада, трепеща от волнения.

Однако Мастер не только не оттолкнул от себя провинившуюся рабыню, но и, отойдя чуть в сторону, вежливо пропустил её вовнутрь. Правда, он не проронил при этом ни слова, что несколько смутило Ладу, но его лицо выглядело абсолютно спокойным, и она, осмелев, решила последовать молчаливому приглашению Хозяина.

Ещё час назад она не могла и представить себе, что ей когда-нибудь доведётся вновь оказаться в помещениях этой фирмы, да и сейчас в реальность происходящего верилось с трудом. На всякий случай она старалась ступать как можно легче и тише, чтобы не разрушить ненароком, быть может, только пригрезившуюся ей сцену возвращения.

Перед дверью, ведущей в кабинет Гончарова, Лада нерешительно остановилась.

"Пустит ли?" - засомневалась она про себя.

Но и этот рубеж удалось преодолеть без всяких проблем: Сергей Михайлович кивком головы сам дал ей знак, что дорога открыта.

Дальше всё шло вообще как по маслу: дверь из кабинета на рабочую половину оказалась, против обыкновения, не только не заперта на замок, но была даже чуть приоткрыта, будто специально для Лады. Она уже не сомневалась в том, что её здесь ждали, и, не заставляя себя упрашивать, без колебания переступила порог гардероба.

- Ну что? - спросил Сергей Михайлович, заходя следом и прикрывая за собой дверь. - Хорошо погуляла?

Лада не видела его лица, когда он произносил эти слова, и потому не смогла сходу прикинуть, какова доля заключённой в них иронии. Она оглянулась на своего Господина, но это не помогло ей вычислить его настроение - он сохранял всё тот же непроницаемый вид, с которым только что встретил её в дверях после долгой отлучки. По счастью, ему, видимо, не требовалось никакого ответа.

- Раздевайся! - приказал он рабыне.

Лада, обрадованная такой быстрой и беспроблемной развязкой, начала проворно стягивать с себя одежду. Сергей Михайлович сам принимал её у неё из рук и складывал в шкаф, который тоже оказался незапертым на ключ, будто со времени Ладиного побега никто так и не позаботился о том, чтобы снова сделать его содержимое недоступным для недозволенных посягательств.

Через пару минут Лада уже стояла перед Мастером совершенно голая, готовая к дальнейшим распоряжениям.

"Наверное, надо опуститься перед ним на колени", - подумала она.

И хотя ей уже не раз приходилось проделывать это как часть обязательного ритуала, именно сейчас, когда за ней числилась конкретная тяжёлая вина, она не могла перебороть себя и извиниться перед Хозяином достойным рабыни образом. Может, и вправду, проведённый на воле день не прошёл без последствий для её дисциплины? Вот если бы Сергей Михайлович сам отдал ей какое-нибудь приказание, тогда другое дело... Она выжидающе заглянула ему прямо в глаза.

Гончаров медленно обошёл вокруг блудной рабыни, не упуская её при этом из виду. Лада, поворачивая голову, тоже непрерывно следила за ним. Наконец Сергей Михайлович остановился и, подойдя к ней почти вплотную, приподнял пальцем её подбородок.

- Даже накраситься успела, шлюха! - констатировал он вкрадчиво.

Лада вздрогнула: раньше он никогда не называл её так. Впрочем, раньше она этого и не заслуживала.

Лада опустила удлинённые тушью ресницы и тут же качнулась от оглушительной, необычно жгучей пощёчины. Она увидела, как Сергей Михайлович замахивается ещё раз, но усилием воли подавила желание увернуться.

"Имеет право, - мелькнуло у неё в голове, - я виновата перед ним".

Удар пришёлся по другой щеке. Лада едва удержала равновесие, но не отступила назад, хотя, судя по всему, это было ещё далеко не всё. Сергей Михайлович снова поднял руку, сжатую теперь в кулак, и ударил её в плечо с такой силой, что Лада, не устояв на ногах, полетела на пол. Гончаров присел над ней, сжав коленями её бёдра, и продолжил избиение провинившейся рабыни. Она не успевала приходить в себя от частых, таранящих ударов, которые Мастер наносил всюду, куда дотягивался его кулак, щадя только лицо и живот. Что-то было в этом от акта страстной, изнуряющей любви, и Лада чувствовала, как они с Хозяином постепенно сливаются в нечто единое и неделимое.

Когда на Ладиной груди не осталось ни одного живого места, Гончаров перевернул её лицом вниз, как котлету на сковородке, которая должна прожариться со всех сторон. Теперь он бил свою жертву по спине, сохраняя всё тот же безжалостный и равномерный ритм.

"Откуда он знает, что ещё не убил меня?" - подумала Лада, переставшая уже даже извиваться от боли.

Через несколько мучительных минут удары прекратились. Собрав все свои силы, Лада медленно приподняла голову, но тут же поспешила снова уткнуться лицом в линолеум, так как высокий свод потолка, игнорируя все законы физики, стремительно нёсся прямо на неё, совершая по пути резкие вращательные движения вокруг собственной оси.




Урок одиннадцатый

Радио и свобода

Проснувшись, Лада первым делом ощупала рукой шею: ей непременно хотелось убедиться в том, что за прошедшую ночь Сергей Михайлович не разжаловал её из рабынь и кожаный ошейник по-прежнему с ней, на своём законном месте. Всё было в порядке и, облегчённо вздохнув, она переключила внимание на помещение, в котором застало её утро. Вчера вечером, после жестокого, но бесспорно заслуженного наказания ей пришлось ещё некоторое время пролежать на холодном полу лицом вниз без помощи и сочувствия, после чего Гончаров на руках, как невесту, отнёс её наверх в свою спальню, где ей прежде ни разу не доводилось бывать, и уложил на кровать. Там он, почти насильно, напоил захлёбывающуюся слезами Ладу невкусным цветочным чаем и куда-то ушёл. Оставшись одна, Лада, как ни странно, довольно быстро успокоилась и даже, несмотря на все потрясения минувшего дня, смогла почти сразу же крепко уснуть.

Теперь она заново открывала для себя комнату, которую до сих пор не имела возможности хорошенько рассмотреть, так как накануне весь интерьер был погружён во мрак, и лишь ночник на тумбочке у изголовья излучал скупое, хрупкое сияние, не распространявшееся дальше полуметра от нежно-зелёного абажура. Однако матовые солнечные лучи, просочившиеся на рассвете сквозь белые ажурные занавески, положили конец таинственной картине, и спальня Сергея Михайловича предстала перед Ладой в неприкрытом и оттого довольно обыденном виде.

Ни одна деталь здесь не намекала на то, что это среда обитания профессионального Мастера. Всё было обставлено просто, уютно и выдавало, вместе с тем, бесспорный вкус владельца. Именно этот домашний уют и делал спальню Гончарова непохожей на все остальные помещения его квартиры, выдержанные в холодном, почти бесстрастном стиле. В любом случае, Лада была благодарна Хозяину, что он позволил ей провести ночь после тяжёлого наказания именно здесь.

Вдоволь наглядевшись по сторонам, она откинула одеяло и приступила к осмотру следов, оставшихся на её теле от вчерашней воспитательной процедуры. Руки, плечи и грудь были почти сплошь в лиловых синяках, прикосновение к которым вызывало крайне болезненные ощущения. Но если не прикасаться и нигде не нажимать, а также по возможности не ёрзать на не менее серьёзно пострадавшей накануне спине, то тогда почти ничего не мешало и не болело. Видимо, Мастер бил со знанием дела и опасных увечий она не получила.

Дверь приоткрылась, и в комнате появился сам Сергей Михайлович, одетый, как всегда, даже в самые ранние часы, по своей обычной форме. В руках он держал поднос с обильным завтраком.

- Проснулась? - Гончаров поставил поднос на тумбочку перед Ладой. - А я думал, тебя придётся будить.

- Да, я удивительно крепко спала, совсем без снов, - призналась Лада.

Каким-то чувством она улавливала, что Мастер настроен в данный момент прежде всего на дружеское общение и готов пренебречь ради этого некоторыми обязательными в другое время нормами этикета, поэтому вскакивать с места, чуть завидев его, было сейчас необязательно. К тому же, пережитое вчера наказание как бы поставило её выше всех повседневных правил. В самом деле, кого интересует, владеет ли солдат, совершивший только что с риском для жизни героический подвиг, строевым шагом?

- Я бы, скорее, удивился, если б ты спала некрепко, - заметил Сергей Михайлович, присаживаясь на стул у изголовья. - Во вчерашний чай я добавил успокоительное и снотворное, так что ты просто обязана была хорошенько отдохнуть и набраться сил.

- А где вы сами спали? - полюбопытствовала Лада.

- В кабинете на диване, причём тоже довольно хорошо. Да ты ешь, ешь, - он кивнул ей на поднос. - Специально для тебя приготовил.

- Вы приготовили? - от изумления Лада даже не догадалась произнести слова благодарности. - А почему не Кимберли?

- Ешь! - повторил Сергей Михайлович, и лишь, когда его рабыня присела в кровати и откусила от аппетитного сэндвича с ветчиной и помидорами, с расстановкой произнёс: - Кимберли здесь больше нет.

- То есть как это? - Лада чуть не подавилась.

- Она сбежала вчера сразу вслед за тобой, ещё до того, как я успел вернуться. Я был уверен, что вы спланировали всё вместе, но сегодня вот получил от неё письмо, - он достал из кармана смятый почтовый конверт, - с подробностями побега: она просто удивилась, что ты долго не идёшь к ней с бельём, выглянула в гардероб, увидела открытый шкаф, всё поняла и, естественно, тоже удрала.

- Простите, - пролепетала Лада.

Она только сейчас начинала осознавать, как же страшно она на самом деле подвела своего Хозяина и в каком расположении духа он должен был находиться весь вчерашний день после внезапного исчезновения сразу обеих рабынь.

- Ничего, - успокоил её Сергей Михайлович, - туда ей и дорога. Я рад, что её здесь больше нет, - однако его лицо при этих словах заметно помрачнело, а на лбу появилась напряжённая продольная складка. - И я ещё принял эту суку к себе! - сказал он после некоторой паузы, машинально теребя пальцами распечатанный конверт. - Хотя сразу было видно, что она ни на что не годится. Мало того, что трусливая и подлая, так к тому же полная дура: надеется задобрить меня своими жалкими извинениями, - Гончаров, не глядя, вытянул письмо из конверта и, чуть отодвинув его от себя, будто боясь испачкаться, прошёлся глазами по тщательно выведенным строчкам, напоминающим образцы чистописания в детских прописях. - Никогда ещё не видел такой наглости! - покачал он головой, фиксируя взглядом интересовавший его фрагмент. - "Умоляю Вас простить меня, - процитировал Сергей Михайлович, морщась, будто ему приходится пережёвывать лимон. - Я изо всех сил старалась быть Вам послушной рабыней, но, видимо, мои возможности исчерпаны. Я вынуждена преступить против нашего договора и разорвать его раньше срока. В то же время мне очень важно, чтобы Вы знали, что вина за провал моего обучения лежит на мне одной. Вас я по-прежнему уважаю как никого другого на свете, и моё преклонение перед Вами безгранично. Разумеется все деньги, которые я заплатила Вам вперёд за Ваши услуги, полностью остаются у Вас. Целую Ваши ботинки и в сердце навсегда остаюсь Ваша покорная рабыня..."

Закончив цитату, Сергей Михайлович скомкал письмо в кулаке.

- Спасибо! - воскликнул он со злой иронией. - В таких рабынях я не нуждаюсь! И предательства тоже не прощаю! Никогда! Если снова попадётся мне на глаза, я даже и плюнуть на неё побрезгую.

- Про меня вы тоже так думали, пока я не вернулась? - спросила Лада, стараясь не встречаться с его взглядом.

- Ни секунды не думал! - уверенно ответил Сергей Михайлович. - Я с самого начала знал, что ты обязательно вернёшься. Другого варианта тут быть не могло.

- Странно, - проговорила Лада. - Я, когда убегала, сама ещё не знала, что вернусь. Вернее, точно знала, что не вернусь.

- Пора бы уже привыкнуть, - назидательно сказал Сергей Михайлович, - что твой Хозяин знает о тебе намного больше, чем ты сама. На то он и Хозяин!

Лада смущённо потупилась.

- Ну ладно, - Гончаров поднялся со стула, - у меня внизу сейчас дела, но не думай - я к тебе ещё вернусь. Ты пока доедай и приводи себя в порядок. Ванна-туалет здесь у меня налево, вон в ту дверь. Твоя зубная щётка и полотенце уже там. Давай расстегну тебе ошейник.

Открыв маленький, но крепкий замочек, Сергей Михайлович отцепил подходящий к нему ключик от своей связки и положил на тумбочку.

- Когда примешь душ, застегнёшь его сама. Поняла? Только хорошенько - как всегда, на два оборота.

Лада была удивлена тем, что Мастер поручает такой важный ритуал, как застёгивание ошейника, рабыне, не далее, как вчера, откровенно злоупотребившей его доверием. Впрочем, ему как Хозяину виднее.

Оставшись одна, Лада, не спеша, доела завтрак и отправилась в ванную, смежную со спальней Гончарова. Это была настоящая ванная комната, какие обычно бывают в жилых квартирах, и ничем не напоминала разделённые перегородкой душевые кабинки рядом со спальней рабынь. Особенно порадовало Ладу огромное зеркало, украшавшее одну из кафельных стен. Как ни странно, следы вчерашних побоев не мешали ей наслаждаться собственным отражением и абсолютно не смущали глаз. Она даже решила, что они придают её телу какую-то особую живописную ноту, интересную в эстетическом отношении.

Побывав под душем, Лада высушила волосы феном и, заметив на туалетном столике заколку, похожую на ту, которую она выкинула в день своего побега, закрепила волосы в конский хвост, как это нравилось Сергею Михайловичу.

Окончательно закончив утренний туалет, она застегнула на себе ошейник и действительно ухитрилась повернуть ключ в замочке положенные два раза, хотя сделать это на самой себе оказалось не так просто. Теперь она была совсем готова, за исключением полного отсутствия на ней какой-либо одежды. Но Сергей Михайлович нигде не приготовил для неё полагавшийся ей, как рабыне, халатик. Значит, по каким-то соображениям необходимо было, чтобы она ещё некоторое время походила голой.

Лада прибрала кровать и, усевшись сверху на покрывало, стала раздумывать, чем бы ей заняться до возвращения Хозяина. Её взгляд упал на стоявшую напротив стереосистему. Попробовать вложить внутрь один из дисков, построенных аккуратными шеренгами на прибитых сверху полочках, она не решилась, из страха ненароком повредить незнакомый ей тонкий технический механизм. Но нажать на кнопочку, включающую радиоприёмник, было, судя по всему, делом безопасным. Пощёлкав переключателем программ в частоте ультракоротких волн, Лада довольно быстро наткнулась на радиостанцию, передававшую музыку на её вкус. Это было энергичное техно с последнего альбома группы "Скутер", который ещё минувшим летом успели прокрутить на всех петербургских дискотеках вдоль и попрёк. Но тем больше обрадовал её задорный электронный саунд, напомнивший ей о Родине и о развлечениях, ждавших её по приезде домой. К тому же, во время своего рабства она вынуждена была обходиться совсем без музыки и настолько соскучилась по ласкающим ухо ритмическим конструкциям, что теперь просто не могла усидеть на месте.

- Что это тут за вакханалия? - воскликнул Сергей Михайлович, заходя в комнату и заставая Ладу отплясывающей под мечущийся по помещению, наподобие посвистывающей на разные лады вьюги, техно-саунд. - Так ведь можно, того и гляди, испортить себе вкус! - он убавил громкость почти до нулевого уровня. - Лучше уж сходить на стройку и послушать отбойный молоток, будет намного мелодичнее!

Однако Лада видела, что Хозяин вовсе не так рассержен, как хочет казаться.

- Будто тут дело в мелодии! - сказала она, в театральном изнеможении падая на кровать. - А вообще, я почему-то думала, что вы-то как раз должны понимать молодёжную культуру.

- Ещё бы я её не понимал! - подхватил Сергей Михайлович. - Я вижу её насквозь и потому знаю, чего она в действительности стоит. Все эти техно-клубы, на самом деле, ни что иное как дома танцевальной терпимости, где молодые, здоровые, сильные люди на выходных по дешёвке приобретают возможность быстро и без лишних проблем слить куда-нибудь накопившуюся за неделю энергию. Искать этой энергии более достойное применение им лень, да и общество, которое любит своих членов послушными и безопасными, всячески поощряет индустрию развлечений, используя её как громоотвод, защищающий обывателя от вспышек социального недовольства. И молодёжь толпами сбегается со всех сторон, чтобы ухватиться за эту приманку. Ни одна экологическая катастрофа, ни одна война в соседнем государстве на сегодняшний день не способна вызвать в молодых людях таких эмоций, какие без труда вызывает опытный ди-джей с модным набором пластинок. Оттого и танцуют они там с полной отдачей, будто речь идёт по меньшей мере о жизни и смерти. А как же иначе? Если у тебя нет ничего другого, ради чего стоило бы жить, то такие вот пляски и вправду превращаются в смысл существования. Человек, посвящающий себя вещам серьёзным, не станет в свободное время нагружать свой слух жёсткими, агрессивными ритмами. Он послушает лучше что-нибудь приятное, мелодичное, для души, чтобы просто отдохнуть, а потом уже со свежими силами вернуться к реальным делам, где боевое, целеустремлённое настроение намного более уместно, чем на танцплощадке. Так было всегда! Вспомни, кто при советском режиме громче всех орал, подпевая монументальному хору, "И вновь продолжается бой!"? Те, кто во время "голубого огонька" весело поднимал тосты за партию и правительство! А что слушали люди, у которых бой за права человека действительно продолжался каждый день? Вот! - он достал с полки диск "Аббы". - Красивые, лёгкие мелодии, без патетического накала, - он вложил диск в проигрыватель и нажал на кнопку "play".

Лада благоговейно вздрогнула, когда из колонок мягким водопадом заструились вступительные аккорды песни "The winner takes it all", той самой, которую она впервые услышала восемнадцать лет назад в обществе тогда ещё молодого Гончарова, поражающего любопытствующую публику смелыми речами, безжалостно обличающими советскую власть. Самое бесценное воспоминание её детства предстало перед ней теперь в виде объёмной, рельефной картинки, готовой в любой момент задвигаться и перепрыгнуть в сегодняшнюю реальность.

Сергея Михайловича, казалось, тоже одолела ностальгия. Он сидел на своём стуле, немного наклонив голову вперёд и сосредоточенно прислушиваясь к напевам шведского квартета. Примерно с таким выражением лица ветераны слушают "Синий платочек" или "Бьётся в тесной печурке огонь", заново переживая волнующие сцены из далёкого героического прошлого.

Интересно, что творилось сейчас в голове у Сергея Гончарова? Переполняла ли его гордость за годы, отданные правозащитной деятельности? Печалился ли он, что то время безвозвратно ушло, а с ним и дарованное ему некогда влияние на судьбы России? Размышлял ли он над упущенными возможностями и над тем, что не удалось довести до конца?..

- Скажите, Сергей Михайлович, - не удержалась Лада от вопроса, так и щекотавшего ей язык, - вы довольны тем, чего добились в жизни?

- Пожалуй, я действительно из тех немногих людей, которые могут о себе это сказать, - с расстановкой ответил Гончаров. - Я ни разу не изменял своим взглядам, а всегда, в любых условиях оставался только самим собой, отстаивая свои убеждения. Я - Мастер по призванию. Что же может быть естественнее того, чтобы сделать это ещё и своей профессией? Каждый должен заниматься тем делом, которым владеет лучше всего. Так вот, я чувствую себя на своём месте, и никто не сможет доказать мне обратное!

- Я восхищаюсь вами! - воскликнула Лада, не в силах больше контролировать свои эмоции.

- Подойди сюда! - скомандовал Мастер, показывая ей на пол перед собой.

Лада, тут же сообразив, что от неё требуется, спрыгнула с кровати и опустилась на колени у ног Хозяина. Его рука поднялась вверх, и Лада затаила дыхание, ожидая удара в наказание за недозволенную восторженность, но, вместо этого, ладонь Сергея Михайловича мягко погладила её по медовым волосам. У рабыни заколотилось сердце от неожиданно нежного прикосновения, и, чтобы усилить ощущения, она, как кошка, сама задвигала головой у него под рукой.

Вдруг Ладе пришло в голову, что сегодня её предпоследний день в Нью-Йорке и до отъезда ей навряд ли представится другая, столь же благоприятная возможность посвятить Хозяина в свои сокровенные желания.

- Мастер, пожалуйста, позвольте мне сделать вам приятное ртом, - робко попросила она, преодолевая стыд.

- Что это ты такое придумала? - усмехнулся Сергей Михайлович.

Однако ободрённая тем, что её просьба не натолкнулась на прямой отказ, Лада продолжала:

- Если бы вы знали, как хорошо я умею это делать! Мой друг говорит, что у меня настоящий талант! Вам понравится, вот увидите!.. А ещё я могу расстегнуть ремень только одними зубами. Не верите? Ну давайте я покажу! У меня почти всегда получается...

- Стоп, стоп! - остановил Сергей Михайлович Ладу, уже потянувшуюся ртом к пряжке его ремня. - Такие вещи я могу позволить только любимой женщине. А ты всего лишь рабыня - не забывай этого. Впрочем, если тебе действительно непременно хочется доказать мне, насколько ловок твой язычок, то мы обязательно найдём подходящую возможность, - он многозначительно посмотрел на озадаченную Ладу. - Я это к тому, что облизать ботинки своего Хозяина тебе никто запретить не может.

Лада вздрогнула и нерешительно покосилась на высокие ботинки из блестящей лаковой кожи, являвшиеся непременной деталью ежедневного рабочего костюма Сергея Михайловича. Её немного смущала возможность подцепить в процессе лизания обуви какую-нибудь бактерию, однако ботинки выглядели зеркально чистыми, как с магазинной витрины, к тому же, она вспомнила, что секретарша говорила ей о соблюдаемых в фирме Гончарова строжайших гигиенических предосторожностях, и решила целиком положиться на профессионализм Мастера, который, скорее всего, не стал бы предлагать ей лизать ботинки, не обработанные прежде специальным дезинфицирующим средством.

Наклонившись, Лада прошлась кончиком языка вдоль левого ботинка и вопросительно подняла глаза на своего Господина, надеясь по его реакции убедиться в том, что она всё делает правильно. Сергей Михайлович кивнул, и, чуть осмелев, Лада продолжала своё занятие уже решительнее. Её язык старался не оставить без внимания ни одного миллиметра и проворно скользил туда-сюда по податливой лаковой поверхности. Сладострастно причмокивая, она обсасывала каждую пряжку, пуская от удовольствия слюнки и тут же снова слизывая их, чтобы оставить ботинки Хозяина по крайней мере такими же чистыми, какими он доверил их ей.

- Достаточно! - сказал наконец Сергей Михайлович, и Лада с заметным усилием прекратила ласки, которыми одаривала ботинки своего Господина. - Ты очень хорошая рабыня! Самая лучшая из тех, что я когда-либо имел! Но ты ведь знаешь - всегда есть возможность пойти ещё дальше, а значит - стать ещё лучше. Если хочешь, я покажу тебе дорогу к дальнейшему совершенствованию.

Лада упоённо закивала.

- Пойдём со мной! - бросил он ей, вставая. - Я уверен, что ты выдержишь.

Лада грациозно вскочила на ноги и последовала за Хозяином в гостиную. Однако, вопреки ожиданиям, путь их лежал не в "чёрную комнату". Это стало понятно, когда Хозяин остановился посреди гостиной, возле лестницы, ведущей со второго яруса куда-то наверх. Лада заметила эту лестницу ещё во время первой, ознакомительной экскурсии по "рабочим" помещениям, но до сих пор ей так ничего и не удалось разузнать о её практическом предназначении.

- Поднимайся! - приказал Мастер.

- А вы? - удивлённо спросила Лада.

- Я подойду чуть позже, - пообещал Сергей Михайлович.

Лада пожала плечами и, взойдя по лестнице, толкнула низкую дверцу, оказавшуюся незапертой и с готовностью распахнувшуюся перед заинтригованной рабыней. Прошла пара секунд, прежде чем она осознала, что находится под открытым небом, ничем не защищённая от диких порывов осеннего ветра, набросившихся на её голое тело, как дикие звери на лёгкую добычу. Значит, Сергей Михайлович послал её на крышу...

Лада огляделась по сторонам: крыша небоскрёба представляла собой огромную по площади террасу, разделённую на отдельные участки бетонными перегородками, между которыми оставались довольно широкие проходы, позволявшие блуждать здесь, как в лабиринте. Не исключено, что где-то поблизости в любой момент могли появиться соседи и увидеть её совсем без одежды, в одном ошейнике, с синяками от побоев по всему телу... Лада сгорала от стыда, не зная, как ей дождаться Хозяина и разрешения поскорее снова спуститься в квартиру.

Однако, когда Хозяин наконец появился на крыше, она затрепетала ещё сильнее, так как увидела в его руке тот самый устрашающий бич, страх перед которым толкнул её на вчерашний побег. Как же она могла вытеснить из своего сознания мысль об этом орудии? Как могла понадеяться на то, что Хозяин после всех её страданий сжалится над ней и вычеркнет его из обязательной воспитательной программы?

- На крыше лучшее место для работы с бичом, - пояснил Сергей Михайлович. - Ни стены, ни потолок не мешают размаху. Жаль, что редко удаётся поупражняться здесь с кем-нибудь: обычно женщины выдерживают бич только крепко связанными, а тут привязывать, как видишь, некуда. Так что, хочешь-не хочешь, тебе придётся стоять смирно собственными силами. Но ничего, я не сомневаюсь, что ты справишься. Ты - моя лучшая рабыня, и я в тебя верю.

- Если бы вы знали, как мне хочется всё это выдержать, - умоляюще посмотрела на него Лада. - Но я боюсь, что у меня не получится. Поймите, это ведь не только от меня зависит...

- Не думай вообще, что от тебя здесь что-то может зависеть, - посоветовал Сергей Михайлович. - Просто делай, что я тебе говорю, и ни о чём больше не заботься. Представь, что у тебя нет другого выбора, и ты сама удивишься, как легко тебе удастся расслабиться и выстоять до конца! А теперь отойди чуть назад и встань ко мне лицом, приподняв руки на уровне плеч.

Лада исполнила приказание и стояла теперь в позе, имитирующей не то распятого Христа, не то приготовившегося к очередному упражнению физкультурника.

Сергей Михайлович размахнулся бичом, и длинный, гибкий ремень в один миг обвил Ладино предплечье, оставив вокруг него глубокий малиновый след. К своему удивлению Лада даже не закричала - так восхитила её картина бича, соскальзывающего змейкой с её руки. Видимо, Мастер настолько хорошо владел своим инструментом, что мог заставлять его проделывать практически любые фигуры, с точностью до миллиметра рассчитывая место удара. Сергей Михайлович снова размахнулся, и Лада ощутила, как бич в мимолётном, но страстном объятии обжёг вторую руку. Следующие два удара красиво легли ей на бёдра, а затем ремень, эффектно изогнувшись в полёте, достал до её лопаток.

Лада почувствовала, что у неё действительно нет другого выбора. Она должна пройти это испытание до самого конца, чтобы обрести настоящую свободу - свободу от страха, от боли, от стыда и от прочего балласта, хронически мешающего душе взлететь туда, куда бы ей хотелось. А Ладе хотелось высоко-высоко, ещё выше крыши небоскрёба, и она знала, что теперь уже не свернёт с правильного пути.

Нью-Йорк, пристыженный и потрясённый, наблюдал снизу за тем, как небо ревниво перетягивало её на свою территорию. Она была теперь не просто свободна, она была символом свободы, её олицетворением, заставляющим всемирно известную эмблему города растерянно пятиться с пьедестала. Но Лада не претендовала ни на чей пьедестал, земные знаки почёта были ей безразличны. Она поднималась в такие сферы, до которых не дотягиваются ни птицы, ни самолёты, ни ангелы. Только лишь кончик кнута, приведённый в движение умелой рукой Мастера, может добраться туда в своём полёте.




Выпускной вечер

Лада проводила глазами свой багаж, медленно уплывающий по резиновой ленте за чьим-то нахохлившимся клетчатым чемоданом, и вновь перевела взгляд на Сергея Михайловича, стоявшего напротив, положив руки в карманы замшевой куртки на тёплой овечьей подкладке. В первый раз за две недели она видела своего Мастера за пределами фирмы, да ещё и в самой обычной одежде, ничем не намекающей на его экзотическую профессию. И, тем не менее, ей казалось, что для любого, мало-мальски внимательного наблюдателя не составляло большого труда вычислить, что за человек почтил сегодня своим визитом холл нью-йоркского аэропорта.

Вот-вот должны были объявить посадку на самолёт, а они ещё не обменялись ни словом о предстоящем расставании. Лада и сама до сих пор не успела как следует подумать на эту тему: всё утро она была занята генеральной уборкой в квартире Хозяина. Оказалось, что вымыть в одиночку полы на двух этажах - дело не такое уж простое. А ведь помимо того она должна была ещё и надраить до блеска всю сантехнику. Впрочем, Сергей Михайлович рассудил как нельзя более целесообразно, постановив использовать её в последний день перед отъездом именно таким образом: в конце концов, никто пока не мог точно сказать, когда именно к нему поступят новые постоянные рабыни, и, чтобы за время вынужденной паузы квартира не пришла в запустение, следовало создать идеальные исходные позиции.

После обеда Хозяин снял с неё ошейник (на этот раз уже навсегда) и отпустил в гостиницу собрать вещи. Ближе к вечеру, он заехал за ней на машине и отвёз в аэропорт. И вот теперь, когда багаж был сдан и посадочные талоны получены, они молча стояли лицом друг к другу, заметно тяготясь необходимостью прощаться при посторонних. В общественном месте, где игра в Хозяина и рабыню, не могла продолжаться по своей обычной схеме, их отношения теряли всякий смысл.

- Знаете, что самое смешное? - улыбнувшись, спросила Лада, чтобы прервать затянувшееся молчание. - Ни в одной командировке я ещё столько не работала, а в редакцию мне всё же придётся возвращаться с пустыми руками. Надеюсь, меня не уволят с работы! Хотя до этого, конечно же, дело дойти не должно. Я себя в обиду не дам, - она лукаво усмехнулась, - придумаю что-нибудь на скорую руку. Жаль только, что полную правду о Сергее Гончарове народ так и не узнает. Согласитесь, то, что я пережила у вас - это материал не для газетной статьи, а скорее уж для целой повести.

- Не думаю, что такая повесть была бы кому-то интересна, - с сомнением проговорил Сергей Михайлович. - Ведь ничего особенного с тобой, по сути, не случилось. Дело обычное, житейское.

Лада не нашлась, что ответить, и они ещё немного помолчали, избегая смотреть друг другу в глаза.

Наконец пассажиров рейса Нью-Йорк-Санкт-Петербург пригласили к паспортному контролю.

- Вы мне будете писать? - спросила Лада, с трудом подавляя наворачивающиеся на глаза слёзы.

- Не знаю, - подёрнул плечами Сергей Михайлович. - Может, иногда, изредка и напишу пару строк, но обещать ничего не могу - много работы, и за меня её никто не сделает.

Лада со вздохом кивнула, чувствуя, что не в силах членораздельно произнести слова прощания. Но этого и не понадобилось, потому что Сергей Михайлович вдруг сам порывисто заключил её в объятия и на несколько секунд прижал к себе. Затем он осторожно подтолкнул свою рабыню к турникету, за который не пускали провожающих и, развернувшись, зашагал прочь...

Как только самолёт набрал высоту, Лада, отстегнув ремни, прислонилась щекой к иллюминатору и настроилась на приятные мысли о том, что ожидает её дома. Рома, естественно, придёт за ней прямо в аэропорт. Она уже успела позвонить ему сегодня днём и знала наверняка, как безумно он рад её возвращению.

Конечно, ему сразу же бросится в глаза её новая причёска - с конским хвостом и чёлкой, но навряд ли он станет чересчур удивляться этой маленькой перемене. В конце концов, во время пребывания в столице мира она могла позволить себе немного поэкспериментировать с собственным стилем. Труднее будет объяснить другие знаки отличия, заработанные у Сергея Михайловича, которые Рома, несомненно, тоже довольно быстро получит возможность лицезреть во всех подробностях.

"Скажи-ка, кошечка, почему у тебя на теле такие глубокие красные полоски? - попыталась представить себе Лада его удивлённый вопрос. - И почему у тебя такие большие синяки?.."

"А это всё для того, дорогой, чтобы ты поменьше спрашивал", - сымпровизировала она тут же подходящий ответ и, тихо рассмеявшись, откинулась на спинку сидения.



Оглавление


© Екатерина Васильева-Островская, 2000-2021.
© Сетевая Словесность, 2001-2021.






 
 

ОБЪЯВЛЕНИЯ

НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Максим Жуков: Тет-а-тет и визави [Может, сам так решил, может, звезды сошлись - / Ни своим, ни чужим неподсуден - / Перед вами стою: патриот, крымнашист / (Виноват, разумеется, Путин)...] Борис Фабрикант: Сувениры из детства [И в этих декорациях... Не так! / В их смене мы свою играем роль. / Ты думал, репетиция? Чудак! / Ты думал, ты король?..] Сергей Сущий: Надежда в сорок ватт [всегда течет у гераклита / таится в кране ниагара / скажи-ка дядя ведь недаром / быть некрасивым знаменито...] Ирина Фещенко-Скворцова: Ибис [Сила женщины в слабости... / Ах, мне с памятью сладить бы, / Память прожитой сладости, / Память трепетной радости...] Юлия Самородова: Планета взрослых [О чём кричу, когда молчу? / От этих криков откровенных / ночь, уподобившись мячу, / всю ночь колотится об стену...] Александр Хан: Уравнение длиною в жизнь [Встающей затемно прохладным утром матерью, / стирающей в прозрачной волге простыню, / смотрю, как медленно дрожит вода, / и прикасаюсь к ней молчанием...]
Словесность