ЧАСОВЩИК * Я люблю глухие пересуды... * ДЕТСТВО * Послушай голос заводной... * ORA PRO NOBIS   * ЧАСОВЩИК * Трехмерный мир из ледяной смолы... * живущий в чаще пел, листву листая... * НЕКОЛЫБЕЛЬНАЯ * * * Я люблю глухие пересуды призраков светящихся ночных, этих тощих карликов свечных на горе невымытой посуды. Их пугает ливня пелена, в темноте нависшая над садом, тонкая сургучная луна, белый пес с остекленевшим взглядом. Не поймать и шпилькой не проткнуть хитроумный маленький народец: стоит лишь подуть или моргнуть - канет стеариновый уродец. Им понятен скобяной цветок, гирьки, деревянная кукушка, чайника короткий хоботок, пыльная и мертвая ракушка. Вот и я - в халате шерстяном книгу поседевшую читаю. Только солнце встанет за окном, я проснусь и сразу же растаю. _^_ ДЕТСТВО Очки, рогатка, канотье. Жить в темноте и тесноте и сравнивать по слепоте огарок и фонарик. Крадется в пепельную высь худого мальчугана свист, и под ногой хрустящий лист, как бабушкин сухарик. А за рекой в глуби болот цыганка мертвая живет. Вот наколдует, позовет, уронит и состарит. Но ты не бойся, не грусти и не старайся подрасти. Смотри, как солнышко в пути культей по стеклам шарит. Ржавеет парковый развал. Видать, свое откуковал. А как он скрипло зазывал, швырял песком калёным... Предгрозье. Ветер. Кавардак. Тетрадка, зонтик и пиджак. Рябина кашляет в кулак багряным и зеленым. _^_ * * * Послушай голос заводной, игрушка времени прощальная: в зеленой книжке записной ты будешь странница печальная. Моим сверчкам и паукам ключей не надо позолоченных. Они не ходят по рукам, живут в строеньях заколоченных, где мой по праву каждый гвоздь, где дремлет музыка сосновая, где я их суеверный гость, усатый нянь и смерть клоповая. _^_ ORA  PRO  NOBIS Мы горечь и страсть приглушали вином, но солнце казалось не винным пятном, не быстрой червонной блохою, не сальцем, не хрящиком мудрым свиным, а призрачным, белым огарком свечным в кладовке у дамы с клюкою. Мы ей посвятили канцону, сонет, серену, балладу и альбу. В ответ ни скрипа, ни пипа, ни чиха. Плутовка, шалунья, зачем ты грустна? Тебе ненавистна хромая весна, простая рябая чувиха? И ясень, и тополь, и дождик молчат, а месяц и тучка начальству стучат: "Старушка свихнулась, похоже." Нет повести в мире грустней и чудней, а за трубадурь и труверство над ней нам всем надавали по роже. И вроде бы можно о страхе забыть, безбожничать, жрать, танцевать, шутопить и прелюбодействовать знатно, на ветер слова побросать и уйти, про сердце красавиц исполнить в пути, а после рыгнуть троекратно. Но что-то мешает - печалит, свербит; становишься непредсказуем, сердит, и чувствуешь, как одиноко на свете поэту, когда все вокруг забыли, что он их единственный друг до первого смертного срока. _^_ ЧАСОВЩИК М... Наша честная тайна проста: время выдули и остудили, поднесли к шестеренке уста и дыханьем металл освятили. Раньше были пружины мертвы - тут воспрянули, затрепетали. Время, что калибрует миры, поселилось в поющем металле. Но настала другая пора - нет нужды в нашей тонкой работе. Табуреточных дел мастера всех усердней в проворной щедроте. Боже мой! Этот царственный пот, эта скорость и эта сноровка. Каждый - воин, игрок, патриот, даже в чем-то - под нас маскировка. Нам бы верная ваша муштра! Мы - ворье, мы - незваные гости. В деревянную плоть мастера не устанут вколачивать гвозди. Слишком схожи тик-так и тук-тук, и никто не заметил подмены. Не вернуть околдованный звук в наши полные горечью вены. Я один из последних, сынок. После нас лишь одни табуретки. Будь, как зимний цветок, одинок, но хитрее и проще, чем предки. Мы цепляемся каждой строкой за слепые свои шестеренки, но уходим. Пускай в мастерской сочиняют о нас побасенки. _^_ * * * Трехмерный мир из ледяной смолы подробно изучили телескопы: везде равновеликие углы и черных пешек костяные попы. Так мы познали странную печаль - нам оптика вверяет слишком много: увидеть можно каждую деталь - от карлика болотного до бога. Вот мистер Эгг, что курит на заре кальян и притворяется святошей. Он прячет время в бычьем пузыре и до сих пор не пойман с этой ношей. На небесах - пуховые цветы, в подземных норах - водяные черти. Там все живут под знаком суеты и неподвижной смерти. _^_ * * * живущий в чаще пел, листву листая: "сестра, не узнаешь? - листва я." но канула в огне труха лесная. теперь же он из тех, вмурованных в бетон. макает сушку в золотой бульон. не брезгует локальной лепотой, обшивкою доволен и побелкой, голодной молью, книжной слепотой, сиюминутною поделкой. а по ночам он смотрит синема про черные шторма. мой старый глупый юнга, бульонный водяной, забудь осенний хворост и ливень рассыпной, пойдем, пойдем со мной на тонкий лед сквозной. _^_ НЕКОЛЫБЕЛЬНАЯ Можно с вами, тонкими, поплыву, будто бы я рядышком, наяву? Осень в нашем городе, господа, (у мотива длинная борода). Сквозь чертополох и древесный сор струнный не доносится перебор, только переулками голоса - колобок, медведица и лиса. Если с ними рядышком поплывешь, не спугни случайно, не потревожь их печальных душ - поминальных свеч: им своим путем суждено истечь. Застилает дерево небеса, не листва - червленые паруса. Рыбий царь по крышам побрел на юг, и ему на юге придет каюк. Не губи болезных. Клади, холоп, белый лед на бледный соленый лоб. Душ непотревоженных череда заполняет мертвые города. Трын-травой их выкорми на убой, беленою, лебедью-лабудой. Их сердец глаголами не разжечь. Не умеешь вылечить - не калечь. Переулков пасмурных переплет, заплутает в сумраке пешеход. Можно с вами, тихими, поплыву к золотому ясеня рукаву? Осень в нашем городе, господа. Осень в вашем городе, господа. Слышите, вы слышите - голоса?.. Мы не слышим более голоса. _^_

© Евгений Никитин, 2005-2026.
© Сетевая Словесность, 2005-2026.