ИНВАРИАНТ
Рекомендовано
Рифмой.ру |
* * *
Не ревнуй ко времени и пространству -
нерушимей звука лишь постоянство
в именах Лилит, Суламифь, Елена,
избежавших тлена,
избежавших плесени и забвенья...
Я же только энное повторенье,
на губах твоих мотылёк фонемы,
отголосок темы.
Времена размыты, неуследимы,
вот они сливаются воедино,
я иду на них, будто на пуантах,
до инвариантов.
Как уходит солнце, стремясь на запад,
ускользнёт и мой виноградный запах,
но святится в горечи и на тризне
то, что больше жизни.
_^_
* * *
Я так хочу, не прекословь,
не то живьём спалит -
во мне течёт дурная кровь
Лилит, Лилит, Лилит.
И ты бессилен устоять
пред магией огня -
ты погружаешься опять
в меня, в меня, в меня.
А утром - только серый прах,
ночь выжжена дотла,
и остаётся на устах
зола, зола, зола...
Любовь - падучая (звезда?),
в безмерный хаос нить,
я, как другие, никогда
не научусь любить.
А ты живи, считай года,
но бьётся по ночам
безумной памяти вода
о тёмный мой причал.
_^_
* * *
Над Итакой снег
как забвенья знак,
остров утонул
в белой пелене,
время улеглось
в снежный саркофаг,
мойры крепко спят,
эпос онемел.
В дальних небесах
птицы кораблей -
где сегодня твой
выпадет ночлег?
У какой любви,
на какой земле?
...бёрдышко, уток,
над Итакой снег.
_^_
* * *
И упадёт с небес
мать-рыба-ночь-невмочь,
тёмная немота.
Снова в её воде
долго слова толочь,
не разжимая рта.
Звёздный дрожит плавник,
снов чешуя вокруг,
время замкнёт кольцо.
Из тишины и слёз
выплывет Коры вдруг
мертвенное лицо.
Холодно мне, сестра,
там, где луны обол
не разглядеть в ночи.
Выжжена я насквозь
мёдом полночных пчёл
с дальних густых гречих.
Корой зовут меня,
сердце моё в коре,
в сердце разрыв-трава.
Дай мне, сестра, тепла
слёз твоих в октябре
и толокно-слова.
А как сплетут ветра
стынь-паутину дня,
осень сойдёт на нет,
алым тугим зерном
ты помяни меня -
станет белее свет.
_^_
* * *
Снегурка, мартовская девочка, кровинка
неизлечимой, невозможной белизны,
ты смерть и нежность - c половинкой половинка -
в одно сведённые ладонями весны.
И не тебе, а ей весёлые аллеи,
и своеволие, и таинство ночей,
и плод свой - яблочко, младенчика - лелеять,
и сны счастливые на мужнином плече.
А кто тебя ТУДА проводит и оплачет?
Ручей беспамятный, синица, свиристель?
Сама слезой - горючей, пресной, негорячей -
уйдёшь на запад, в глубь велесовых земель.
Но целый мир берёшь в объятия бесстрашно,
тебе и малая секунда дорога,
пока последние снега - меды и брашна
и шалый паводок не топит берега.
_^_
* * *
Его любовь - тюрьма, и как бы я
побег ни замышляла, как бы мне
ни предлагали близкие подмогу,
не вырваться... теперь рассудок мой
в плену у полнолунья... всюду запах
вербены, руты... нету никого
поблизости, кто за руку бы взял,
отговорил идти к сестрице-иве...
Нет, это сон, я сплю, речные воды
теперь постель моя, и в изголовье
тростник свои нашёптывает песни,
в изножье - лёгкой ласточки поклон,
коснувшейся ступни моей разутой...
дождя, дождя... забвенья, но не склепа...
Ему тюрьма - вся Дания, а мне -
его любовь, но я хочу остаться...
_^_
* * *
Колючая вселенная блистает,
как тысяча кинжалов, холодна,
лишь пар живой души отогревает
морозистую клинопись окна.
Ступени, двери, двор - глухой колодец,
печально покивают фонари,
и ты - мой иноверец, инородец
со стёклышком от зеркала внутри.
Но - тёплою гирляндой поцелуи,
но - ласточками пальцы у лица,
но - смётаны на ниточку живую,
но - пойманы на памяти живца...
Но слёзною извечною дорогой,
по капле размывавшей сердца лёд,
ты вымолен у дьявола, у бога -
никто уже теперь не разберёт.
Мы умерли, нас нет с тобою, милый,
мы спим, и нам чужие снятся сны,
а мир усталый скапливает силы
для жизни, для любви и для весны.
_^_
* * *
Осень, Мерлин, всюду осень снова,
октябрём леса обожжены -
время для раздумья ли, для слова,
для звериной зоркой тишины?
...Помнишь ли волос её свеченье
(как оно манило и влекло),
смех её, струящийся, ручейный,
плеч её медовое тепло?
Как тела сплетались, а не строки?
Кто в кого сильнее был влюблён?
Сроки вышли, Мерлин, вышли сроки,
вспять не повернуть реки времён.
Озеро, затишье, полнолунье,
серебром усыпана тропа -
Вивиана, девочка, колдунья,
радость, боль, отчаянье, судьба.
Всё уйдёт, в воде времён утонет -
двор, интриги, битвы, короли...
Если бы хоть раз её ладони
прикоснуться вновь к тебе могли!
И тогда ни вечность, ни забвенье
не страшны - прими, благослови...
Осень, Мерлин, время вдохновенья,
муки, и надежды, и любви.
_^_
ИМЕНИ ЦВЕТАЕВОЙ
Эта осень имени Цветаевой -
замысел октябрьских Аонид,
через все дожди ее летальные
лейтмотив рябиновый горит.
Полыхает зарево осеннее
так, что выгорает небосвод,
через годы, через неспасение,
через самовольство и уход.
Полымя не мерится огарками,
как бы ни пытались помянуть
лихом труд ее жанно-де-арковый,
весь ее словесный крестный путь.
И о ней, не называя имени,
чётче, чем кладбищенский гранит,
словно купина неопалимая,
каждая рябина говорит.
_^_
* * *
Спи, Марина, январских снегов покрова
над Елабугой нынче до боли чисты,
чтобы там, в сорок первом, покуда жива,
позабыв про отчаянье, выспалась ты.
Не спеши этим отдыхом пренебрегать -
белой горлицей день опустился с небес,
и река заломила свои берега,
замерла в ледяной и безмолвной мольбе.
Спи, Марина, да ночь твоя будет нежна
вопреки непосильной жестокости дней.
Пусть, как воды речные, замрут времена
у Елабуги - места голгофы твоей.
Что гадать запоздало, красна ли цена
возвращенью из разных неласковых мест,
если родина значит - беда и вина.
И снега над Елабугою и окрест.
_^_
УЖИН НА ТРАВЕ
В окрестном парке - ужин на траве:
буколика, идиллия, картинка.
Слюдою в масле плавится сардинка,
плоть сыра, источающая свет,
огурчик малосольный - первый сорт,
сухое в одноразовой посуде...
На склоне дня вкушающие люди,
знакомые пейзаж и натюрморт.
А скатерти полотнище легло -
майн готт - белее снега - данке, данке,
как будто по рассеянности ангел
в траве оставил белое крыло.
И как бы ни толкала круговерть
по собственным делам поторопиться,
на в общем-то простые эти лица
хотелось обернуться и смотреть.
Хотелось развернуться и - назад,
и тоже пировать... и длиться, длиться,
где этот август, вечеря и птицы,
как сотня колокольцев, голосят.
И, может быть, какой-нибудь моне,
законодатель модных нынче правил,
навек бы нас счастливыми оставил
вот так - запечатлев на полотне.
_^_
* * *
Собирается вся перелётная рать,
становясь на крыло понемногу,
чужедальнего лета искать благодать,
к тридевятому раю дорогу.
Миновать непогоду, не сгинуть во мгле
заповедаешь ей втихомолку,
а тебе - не по небу, а всё по земле:
по асфальту, суглинку, просёлку,
по распутице вязкой ... А всё-таки нас
это небо лелеет и лечит,
как бы ты ни давила, отчизна, подчас
непомерною ношей на плечи.
Так махни перелётному братству рукой,
уходя и привычно, и просто
через странноприимный осенний покой
на зимы ледяные погосты.
_^_
* * *
Бунтовской, холопский, воровской
(кто тебя накликал и на кой?)
путь - ни зги, ни меры, ни предела.
Вечный бой и снящийся покой.
Красный конь восходит над рекой,
нагота архангельского тела.
...Родина, Офелия, плыви,
уплывай от страха, нелюбви,
распустив серебряные косы.
Плеск волны. Купальский травостой.
Вечной жертвой, вечной немотой
отвечай на вечные вопросы.
_^_
|
