ДЫРЯВЫЙ ТОВАРИЩ
Зодиакальные Раки питают слабость к старым вещам.
Когда мне было шесть лет, я еще не успел осознать себя зодиакальным Раком, и новые вещи мне тоже нравились. Не всякие, конечно. Однажды мне подарили новое одеяло, на которое мне, желавшему чего-то другого нового, было глубоко наплевать, и бабушка сильно обиделась, что не сделало чести ее рассудку. Совсем иначе вышло, когда отцу купили новый письменный Стол, который, по сумме трех измерений, будет писаться с заглавной буквы, а мне отдали его прежний, для него старый, но для меня - новый. Потому что раньше у меня вообще не было никакого стола. Его перенесли в гостиную, совершенно пустой, с покрытием из кожного заменителя, без стекла, и мама положила на него какую-то толстую книгу - по-моему, словарь или том Марка Твена. Я молча подошел и переложил сей предмет на другой стол, обеденный. Как будто походя, случайным движением, "прихватил", освобождая поверхность. Будь я животным, оставил бы метку и застолбил место.
- Ну, парень, нельзя же быть таким жадным, - сказал отец, и я не помню, что сделал - вернул ли фолиант на место или оставил перемещенным.
Я не припомню и того, чем заполнял этот стол - ни вещей, ни идей.
Зато по достоинству оценил Пространство под столом, квадратную пещеру с перекладиной. Та перекладина располагалась так, что на ней не повеситься, она предназначалась для коротеньких ног, и это мое нынешнее лезет в минувшее со своим прикладным пониманием перекладин и балок. Я забирался под стол прятаться. О чем я там думал, неизвестно. Мне было мало открытой пещеры; я выпросил тряпку и кнопками пришпилил ее к полированной кромке - завесил первобытное пространство, как шкурой. Конечно, то был аналог потайных уголков моего подсознания, но там находились настолько сложные вещи, что я просто не мог их воспроизвести под столом, и тайное оставалось непроявленным и нематериализованным. Там не было ни единой игрушки.
Порывшись в темном углу души, я не задерживался и быстро вылезал. Бывало, я умилял этим кого-то; бывало, что нет. Играет себе ребенок - и слава богу.
Передняя кромка по сей день осталась дырявой; их там десятки, сотни кнопочных дырок.
С годами стол заполнился и переполнился, готовый лопнуть от несварения желудка.
Меня постоянно терзали да мучили: прибери - да сейчас, я уже разбежался, уже прибираю. В древнем дядюшкином радиоприемнике, что маялся в углу стола под кипой конспектов, среди радиоламп хранился моточек бинта, пропитанного маковым соком.
Стерилизатор в тряпице, упрятанный в дутую папку с бумагами.
В каждом ящике, за книгами, тетрадями и, стыдно выговорить, рукописями - порожняя посуда из-под зелена вина.
Однажды ее нашли всю сразу и демонстративно выставили на обеденный стол, чтобы я устыдился, но я устыдился гораздо меньше, чем в день, когда перекладывал туда мамину книгу.
Стол был забит моим Я, но под столом, как и в детстве, царила полная пустота. Мутные памятные миры не расставались с секретами.
Я обращался со столом, как со всякой заурядной вещью. Случалось ему наподдать, случалось расколотить настольное стекло, залить, засыпать пеплом, оцарапать.
Дырявая кромка, словно источенная жучком, таращилась на меня безропотно, не побуждая к пряткам. Перекладина постоянно мешала, и я машинально пинал ее, когда принуждался сидеть за столом и писать скучные ереси.
Женившись, я переехал, а стол остался.
В начале девяностых, когда меня соблазнили постом заведующего при целом табуне вспомогательных лошадок, да еще в частном, да в придачу курортном отделении, я мигом вообразил себя в отдельном кабинете с телефоном. Как я начальствую там за столом. Однако у жулика, который создавал эти райские кущи ради мелкой наживы, подходящего стола не нашлось, и он сам разводил передо мною руками, негодуя:
- Как! У Заведующего должен быть стол!...
Было ясно, что стол для Заведующего не возьмешь из столовой, не уведешь из палаты: принципиально возможно, но несолидно. Стол должен был отличаться.
Недолго думая, я предложил друга детства. У Драгунского есть рассказ с таким же названием: "Друг детства", где главному герою предложили воспользоваться старым медведем, как боксерской грушей. И тот не воспользовался, что-то его удержало. Меня же ничто не держало; для шефа-мошенника сгонять из Курорта в Питер было дело плевым, и мы, как воры, поднялись на пятый этаж моего старого дома, к родителям - отца к тому времени уже не было, и мама предлагала, по-моему, его Стол, но я выбрал свой, дырявый, благо он был и меньше, и легче отцовского мастодонта. И соответствовал.
Под ним уже что-то клубилось, лишь мне понятное и видное.
К столу приставили облезлое кресло, и я мгновенно пожалел о своей затее.
Через полгода отделение приказало долго жить, и я убрался оттуда, несолоно хлебавши, оставив все, забрав разве некоторые бумаги.
И вот, как сегодня помню, наступил месяц май; наступил и почти завершился. Карьера предприимчивого господина в халате рухнула, меня пару раз откачали после запоев, навеянных общей бесперспективностью. Повсюду разгуливали обезьяны в малиновых и вишневых пиджаках, и пиджаки хозяйничали по праву сукна и расцветки. Хозяева отделения готовились к отъезду в Чикаго, и я много раз, надоедая, звонил им, выпрашивая стол, за которым чего только не было, когда я дежурил - хуже того, я даже смел, попивая из простецкого стакана, объяснять разным змеям и тварям происхождение дырок, и веселился над вещами, которых не вернуть. Подобная откровенность, думалось мне, располагает и трогает. Я чуть отъезжал в руководящем кресле и медленно, гипнотически постукивал ботинком по перекладине.
Вдруг я надумал спасать стол.
Договорился с тестем, что был на колесах с прицепом, примчался в Курорт.
Отделение уже полностью утратило недавний облик, вливаясь в опасную, изнутри отвратительную структуру местного санатория. Стандартная уборщица, наполовину робот, пылесосила незнакомую ковровую дорожку.
Дверь в кабинет болталась распахнутой; табличку я снял, когда бежал, и до сих пор храню как забавную реликвию. Письменный стол стоял на лестничной клетке в окружении незнакомых уродов: полустолов-полупарт, безмолвный и готовый к неизбежной инвентаризации. Я живо представил белый пятизначный номер у него на боку.
Мы подхватили стол, поставили в прицеп и понеслись по Приморскому шоссе - подальше от Дахау, где старым товарищам выставляют клеймо.
Минут через десять тесть глянул в зеркальце и рявкнул:
- Стой!...
Оказалось, что стол распахнулся. Из его ящиков, которые, как языки, наполовину вывалились, выпархивали, разлетаясь по дороге, псевдобольничные документы, проштампованная липа, фиолетовая дрянь с печатями, копирка, памятки, кроссворды, инструкции... Возвращаясь к своим, стол поспешно выблевывал чужое.
Теперь он в полном и безраздельном владении дочки.
Он снова - Пещера.
И дочка, как полагается женщине, относится к обустройству жилища с большей ответственностью, чем это делал я, аника-воин. Ни проколов, ни дырок; вход в пещеру завешен меховыми изделиями, подоткнутыми под стекло. Под столом - целый мир, где нет ничего лишнего и ненужного: оно лишь кажется таким непосвященному. Там есть даже свечка, и дочка зажигает ее, когда я сажусь ей читать про мушкетеров и кардиналов. Осмелимся назвать очагом.
А у меня стоит Стол.
Под ним нет перекладины, но и не пусто. Под ним - процессор; в корпусе - жесткий диск, а на диске - многое, о чем я не должен был рассказывать, но давным-давно рассказал. Там, наконец, сгущаются и материализуются Тени. Их у меня две. Первая, обычная, - слева. Вторая - в ногах.
февраль 2005
© Алексей Смирнов, 2005-2026.
© Сетевая Словесность, 2005-2026.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Екатерина Вольховская. Львиная доля. Рассказы. [Есть такие совершенные создания, которым всё идёт и всё прощается. Их любят абсолютно все женщины и большинство мужчин...] Владимир Алейников. Сокольники. Эссе. [И погода была – хорошей, и нисколько не уставала все красоты поры осенней, вместе с явными чудесами, нам, друзьям, собравшимся вместе, здесь, на воле...] Надежда Гамильнот. Бунт как искусство (О книге Анны Горенко "Королевская шкура шмеля"). Рецензия. [О новой книге из мемориальной серии "Уйти. Остаться. Жить", посвящённой поэтам, ушедшим молодыми во второй половине XX - начале XXI веков.] Евгений Толмачёв. "Пора дать писателю официальный социальный статус". [Интервью с поэтом, прозаиком и публицистом Станиславом Минаковым. / С писателем мы поговорили о блеске и недугах современной русской...] Сергей Сутулов-Катеринич. 17 мгновений войны. Асимметричный цикл стихотворений. [Любая бойня – мимо воли Божьей: /
Помимо, но во имя сатаны. /
Прапрадед правнучонка уничтожит – /
Мальчонку, не пришедшего с войны...] Алексей Григорьев. Не далее как в этом январе. [бублики, бараночки, конфеточки, /
водочка, водичка, колбаса. /
были мы смешливыми поэтами, /
стали мы (ненужное – вписать)...] Михаил Ковсан. Радость большая. Рассказ. [А у соседей снизу радость большая. Не веселье, конечно, и тем не менее. Груз с плеч. Камень с души. Не сравнивая, что очень понятно, но груза кусок,...] Татьяна Горохова. Донкихоты духа. Эссе. [О Володе Курдюкове и его сыне Никите Кникта. / Владимир Курдюков – художник, который всю свою жизнь посвятил искусству, очень много работал:...] Юлия Великанова. Книга, пугающая с пользой (О романе Эдуарда Резника "Мой маленький Джей"). Рецензия. [Ещё одно понятие сейчас добавилось в нашу реальность – коллективное исцеление психики. Свою лепту роман в это наиважнейшее дело вносит.] Литературные хроники: Антон Ровнер. Пять поэтов, хороших и разных. [18 серия цикла "Вечер авторов хороших и разных" в Культурном центре академика Д.С.Лихачёва в рамках арт-проекта "Бегемот Внутри".] Марина Намис. Травяные наречия. [Ночь пока вселяется в нас, /
пока /
я снимаю азбуку с языка, /
вьюга снежным кругом обводит дом, /
говори на белом, на небылом...] Евгений Степанов. Будь что будет. [Я жил без пустословья. /
Любовь текла по венам. /
А то, что не любовь, – я /
Считал второстепенным.] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
