ТЯЖЕСТЬ
Когда я был моложе и мог поднимать тяжести, Ельцин сказал: берите суверенитету, сколько унесете.
Народ это понял правильно и начал нести. Кто сколько сможет. Что не могли унести, увозили. Машинами. Вагонами. Эшелонами.
Вот и у нас на оптовой базе начальство стало делать хитрую инвентаризацию. Перед приватизацией. Ну а людям, как помнится, - по две "Волги"...
Завскладом Сонька в боксе для запчастей писала и считала. Семь оболтусов подтаскивали и оттаскивали. Списывалась партия запчастей для тяжелой техники. Завернутые в бумагу детали бросали в ковш автопогрузчика, а он поднимал и вываливал в кузов самосвала - все в чермет.
На полу валялась сотня слесарных тисков, крашеных серебрянкой.
Я мигнул Витьке-погрузчику: "Тисочки надо". Витька почесал под шляпой-сомбреро, дырявой, промасленной, в которой работал даже зимой: "Кидай в кабину погрузчика, у меня в боксе заберешь".
Я жил в полутора километрах от базы. Проездной дороги через рельсы не было. Пришлось тащить тиски пешкоря, на плече, килограмм двадцать будет! Но оно в Рассее - как? Своя ноша не тянет. Радостно было нести-то!
Спросят, зачем мне тиски?
А надо!
У меня много чего в сарае. И все надо. Вдруг чего. А тут - вона!..
В те годы все потихоньку таскали. Мужики признавались: если не прихвачу чего с работы, болею.
Положил тиски в сарае. Утром прихожу на работу. Вызывает начальник базы, Савелий Матвеич.
И без гнева так говорит:
- Ты вчера тиски у Соньки скоммуниздил. Ни-ни-ни!.. Не отпирайся даже. Все знаю, все понимаю. Так вот. Ты лучше их принеси, если не хочешь осложнений. А то Сонька хочет заявление в милицию писать.
У меня лицо запылало. Нет, не от стыда. А что стыдится? Сонька сама тоннами ворует. Да и сам Савелий Матвеич недавно партию овчинных тулупов, что для вахтенных в Уренгое предназначались, в местный бутик отвез. Он нам прямо так и говорит: буду наказывать не за то, что украли. А за то, что попались.
И не жаба меня заела. Хрен с ними, тисками!
А жег вопрос: кто предал!?
"Ладно, говорю, Савелий Матвеич, принесу тиски."
И на другой день попер. Конечно, там было уже не двадцать кг вчерашних, облегченных наполовину радостью. А в несколько раз больше. Тяжелей было не оттого, что домой бежал под горку, а обратно корячился на подъем. И опять же, не от жадности. Нет.
От обиды!
Богатырь Святогор носил в кульке тяжесть земли русской. А я нес на плече груз всей человеческой подлости! И чуть не плакал от досады...
Еще вчера от Савелия я к Витке кинулся. "Кто? - кричу. - Кто?! Ведь нас семеро было. И все свои. Может, крановщик новенький, он тоже рядом стоял?" - "Хуртя? Не-ет, говорит Витька. Хуртю грузчики еще с речного порта помнят."
Раз Витька сказал, значит, не Хуртя. Витька - рубаха парень, все к нему тянулись. Еще он нравился тем, что очень похож на певца Юрия Антонова. Так похож, что даже Витькина родная мать не отличала. Как-то приехала к нему в гости, а у Витьки на телике - портрет Антонова. Мать глянула и говорит: "Ба, у Витьки костюм-то какой хороший! А я и не знала..."
Я Витьку так и звал: Юра. Обниму за плечо и ласково так скажу: "Ну что, Юра, в буру? Или козла забьем?"
Вместе мы работали долго. Выручали друг друга. Он пил, бедолага. Взаймы все брал. " Что ж, говорю, Витя, видишь: рупь писят у меня. Давай пополам: мне - на втрое и тебе - на стакан."
Любил он меня тоже, уважал.
Лет через восемь стали нас готовить к сокращению. Последние дни приходим на работу, работаем и как бы прощаемся. Мало нас осталось. Соловей с похмелья под стол полез - червонец померещился, и там навеки с инфарктом остался. Бутя пьяный свалился с вагонного буфера, и его тихо составом перерезало. Остальных добили инфаркт и цирроз...
А Витька еще крепкий был, русые волосы на плечах вьются. Ну, точно Антонов, только не поет.
И вот моя очередь увольняться. Купил водки, пьем с бригадой. Базар-вокзал. Мы с Витькой в раздевалке на лавке сидим. И вдруг он говорит:
-Знаешь, чо...
- Чо?- отвечаю, - Юра?
- Помнишь тиски-то?
- Ну.
- А ведь это я тебя тогда продал, - признается он.
В голове у меня разом все помутнело, в ушах аж звон пошел.
"Как!? - думаю - молчи! не ты, не ты!" - как Алеша Карамазов душой от слов его шарахаюсь.
А он глубже режет:
- Я, я сволочь... Мы ж тогда только устроились, я тебя и не знал толком. А Сонька мне взаймы давала.
Перебиваю я его, глушу. Мол, давно прошло...
А он опять:
- Не могу. Все годы страдаю.
Долго он еще чего говорил. А потом, когда оба страдать устали, вздохнул и подвел резюме:
- Вот признался. И будто скинул с души тяжесть...
"Как же?"- сокрушался я, возвращаясь домой. Да, с Сонькой он был вась-вась, давала взаймы и еще, говорят, кое-чего давала. В своем кабинете. Она будто на столе, стоя, пишет, а он будто сзади диктует и все поверх занавески в окно смотрит - кули в высоких штабелях считает. Заодно со знакомыми здоровается.
Я не верил, молод был и стыдлив. Как-то ищу его, а он - в окне. Над занавеской торчит. Снял сомбреро и помахивает мне в знак приветствия, а сам, точно ковбой в седле, покачивается. Я закричал с улицы: куда выгружать-то? И тут под ним, будто лошадь, заржал кто-то...
Смешливая Сонька была-то.
Вот так. Он признался - и теперь я ношу его тяжесть. Вспомню, и тяжело. Ведь обожал я его. И теперь обожаю.
Где он теперь - не знаю. Жив ли? Все другие мои напарники не дожили и до сорока.
Для национального сознания это тоже, милые мои, тяжесть.
13 ноября 2010 г.
© Айдар Сахибзадинов, 2010-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2011-2026.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Екатерина Вольховская. Львиная доля. Рассказы. [Есть такие совершенные создания, которым всё идёт и всё прощается. Их любят абсолютно все женщины и большинство мужчин...] Владимир Алейников. Сокольники. Эссе. [И погода была – хорошей, и нисколько не уставала все красоты поры осенней, вместе с явными чудесами, нам, друзьям, собравшимся вместе, здесь, на воле...] Надежда Гамильнот. Бунт как искусство (О книге Анны Горенко "Королевская шкура шмеля"). Рецензия. [О новой книге из мемориальной серии "Уйти. Остаться. Жить", посвящённой поэтам, ушедшим молодыми во второй половине XX - начале XXI веков.] Евгений Толмачёв. "Пора дать писателю официальный социальный статус". [Интервью с поэтом, прозаиком и публицистом Станиславом Минаковым. / С писателем мы поговорили о блеске и недугах современной русской...] Сергей Сутулов-Катеринич. 17 мгновений войны. Асимметричный цикл стихотворений. [Любая бойня – мимо воли Божьей: /
Помимо, но во имя сатаны. /
Прапрадед правнучонка уничтожит – /
Мальчонку, не пришедшего с войны...] Алексей Григорьев. Не далее как в этом январе. [бублики, бараночки, конфеточки, /
водочка, водичка, колбаса. /
были мы смешливыми поэтами, /
стали мы (ненужное – вписать)...] Михаил Ковсан. Радость большая. Рассказ. [А у соседей снизу радость большая. Не веселье, конечно, и тем не менее. Груз с плеч. Камень с души. Не сравнивая, что очень понятно, но груза кусок,...] Татьяна Горохова. Донкихоты духа. Эссе. [О Володе Курдюкове и его сыне Никите Кникта. / Владимир Курдюков – художник, который всю свою жизнь посвятил искусству, очень много работал:...] Юлия Великанова. Книга, пугающая с пользой (О романе Эдуарда Резника "Мой маленький Джей"). Рецензия. [Ещё одно понятие сейчас добавилось в нашу реальность – коллективное исцеление психики. Свою лепту роман в это наиважнейшее дело вносит.] Литературные хроники: Антон Ровнер. Пять поэтов, хороших и разных. [18 серия цикла "Вечер авторов хороших и разных" в Культурном центре академика Д.С.Лихачёва в рамках арт-проекта "Бегемот Внутри".] Марина Намис. Травяные наречия. [Ночь пока вселяется в нас, /
пока /
я снимаю азбуку с языка, /
вьюга снежным кругом обводит дом, /
говори на белом, на небылом...] Евгений Степанов. Будь что будет. [Я жил без пустословья. /
Любовь текла по венам. /
А то, что не любовь, – я /
Считал второстепенным.] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
