Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




ЛАРИСА


Осень, пора бабьего лета. Одиночество и томленье как предчувствие первой любви. Что-то нежное теплится в мыслях, складывается, не угадывается... А это предчувствие девушки. Ее звали Лариса. Я полюбил ее ребенком, считал своей невестой - девочку с именем сладким, как ландринка.

Вот иду через рощу на станцию Ометьево. День будто замер, воскресный день. В огороде топят баню, дым стелется по вялой картофельной ботве и блестит. В овраге плачет молодая овчарка, на цепи делает круги, смотрит вверх на проходящих людей. И - покой. Покой глубокий, ниспосланный, отдушенный, и, кажется, что откинута крышка неба и миром близоруко любуется Бог.

У переезда меня окликает пожилая женщина. Хлопает себя ладонью по бедру и, сойдя с тропы, как-то странно улыбается. Это тетя Лена Аршинова. Смеющиеся глаза смотрят из самого детства...

Тетя Лена говорит, что как раз вчера виделась с Татьяной Дмитриевной, матерью Ларисы. Они каждый выходной встречаются. Дала ее телефон.

... Мне пять лет, Татьяна Дмитриевна преподает в нашей поселковой школе русский язык и литературу. На школьных фото она в черном пиджаке, завитая, строгая и образованная. Она снимает у нас угол с дочкой Ларисой. Ларису помню больше сердцем. Наяву и во сне. Во сне - нечто ласковое, пахнущее молоком и подвластное чему-то сверху (у таких послушных девочек почти биологический контакт с матерью): рано утром они уходят в детсад, Лариса в пальто подбегает к моей кроватке и, уставясь в лицо, в ожидании замирает...

- Ну, уж целуй, - скажет мать от двери.

И девочка, приобняв меня, неуклюже ткнется губами в мою щеку.

Помню весну, ее пальтишко из красного плюша. Мы играем в закоулке между северной стеной нашего дома и соседской изгородью. Зимой туда наметает сугробы. По весне мой отец грузит этот снег в корыто и волоком на веревке таскает в погреб.

Татьяне Дмитриевне выделили от РОНО жилье, полуподвальную комнату на Сибирском тракте. Мы ездили к ней с ночевкой с моей старшей сестрой. На ночь Лариса принесла мне в постель своего любимого плюшевого медведя. Но я долго не мог уснуть, слушал, как наверху ходят по асфальту люди.

Когда Татьяна Дмитриевна перевелась в другую школу, она поддерживала с нами связь через Аршинову. Мы знали: Лариса - отличница, Лариса - красавица, Лариса любит животных, поступила в ветеринарный институт.

Еще до службы, когда я поступал в университет, со мной сдавала экзамены некая Валерия. Эта Валерия, с темными кудрями на плечах, была очень похожа на Татьяну Дмитриевну. В университет я не набрал баллов, ушел в армию, и на втором году службы мне приснился сон: будто эта Валерия умерла и лежит в гробу в полуподвальной комнате у Татьяны Дмитриевны. Лежит вся серебряная, словно литая, и невыносимая печаль кругом, тишина...

Старческий голос по телефону, далекий, подвальный, как будто испугавшись сначала, а после, спутав с кем-то, - Татьяна Дмитриевна, когда я назвался, вспомнила меня тотчас, произнесла имя ласково...

Вот она, в бордовой шляпке, шагает скорым, но твердым шагом. Прошло много лет со дня трагедии, и здоровье ее чуть поправилось. Я стою у кладбищенской арки. Она узнает меня издали. Подходит, тянется рукой и целует в щеку. Идет, вытирая слезы...

Мы двигаемся вдоль ограды Арского кладбища до западных ворот. Минуем надгробие почетной гражданки Воронцовой. Маленькие ножки Татьяны Дмитриевны, в крепких старомодных ботинках, ловко выбирают дорогу среди могил.

- Теперь одной ходить страшно: время бандитское! - говорит она, то и дело оборачиваясь.- Заскочу, почищу - и пулей обратно!

У оврага - небольшой памятник из серого гранита. На камне выбито: "Витковская Лариса Геннадиевна". Татьяна Дмитриевна входит в ограду и начинает убираться. Смахивает с лавки листья, протирает ее тряпкой.

- Пройди и садись. Вот фотографии.

Серебряный голубь, тисненный по фольге на красном плюше альбома, отклеившийся и пришитый нитками мулине (очевидно, рукой самой Ларисы), свесился клювом. Взрослую Ларису я еще не видел... Сдерживаю дыхание, осматриваюсь. Впереди сумеречный овраг. Внизу косо, перпендикулярно склону, торчат стволы кленов, удерживают груды хвороста. Далеко на горе, за поймой Казанки, дворец со шпилем проступает в сумерках, как акрополь.

- Ветинститут, где она училась, - печально вздыхает женщина.

Переворачиваю страницы альбома. Утренники в детсаде. Девочка-гном, девочка в кокошнике. Выскальзывает крупная фотокарточка. Поднимаю. Юная особа смотрит на меня вполоборота. Русые волосы расчесаны на прямой пробор, полные чувствительные губы и глаза... Это византийский разрез. Резец творца проделал его одним движением - к вискам. Лукообразный, влажный, как открытая рана...

- Они возвращались из института, - рассказывает Татьяна Дмитриевна, - темно, у трамвая давка. Ей прищемило дверью руку и поволокло. Трамвай несся так, что его мотало. Люди кричат, а вожатая - в первом вагоне. Любезничает с парнем из своей деревни. На остановке, когда двери открылись, Лариса поднялась: "Ой, девочки, позовите "скорую"!.." - Татьяна Дмитриевна часто заморгала...

- Увезли не скоро, - продолжила она со вздохом. - А в травмпункте, на Горького, с ходу усадили на диван. Она приподнялась вся вот так, вздохнула и осела...

Лицо Татьяны Дмитриевны строго. Наверное, это повседневное выражение ее лица. Горе заматерело, стало смыслом ее жизни. После трагедии она два года была не в себе, ее лечили в психиатрической больнице.

- Снится? - спрашиваю.

- Нет, - отвечает она сухо. С обидой.

На столе лежит рукопись дипломной повести. Деревянный дом, окруженный старыми яблонями, недосягаем для помех цивилизации. Ночами дом отрывается от фундамента и плывет над землей. Я думаю о ней. Мистическое чувство подсказывает, что усилием воли можно вернуть прошлое. Вот я бегу за трамваем, подхватываю девушку за плечи, электрическая тяга с воем уносит от меня вагон, девушку треплет, как флажок на ветру. Но я меняю кадр, и все начинаю сначала... Иногда мне кажется, что она рядом, и между нами нет преград, лишь условность - как флер, как вуаль между губ...

С тех прошло много лет, и если у меня спросят: возродил ли я девушку, общался ли с ней теми осенними ночами, отвечу: да, возродил и общался, и те мистические встречи проходят сейчас в моей памяти как реальные.

Почему мне приснилась в гробу абитуриентка Валерия? Приснилась она именно в день гибели Ларисы. В начале октября 1975 года. Я хорошо помню эту дату, ее не забыть, она отмечена в сообщении ТАСС во всех газетах СССР. Наш полк пускал тогда из Забайкалья баллистические ракеты в район Баренцева моря, вырезка о предупреждении мировых авиакомпаний и судов хранится у меня до сих пор как память о службе.

Итак, когда в Казани вечер (время гибели Ларисы), в Забайкалье - глубокая ночь. Известно, что в минуту смертельной опасности в голове человека проносится прошлое - вся жизнь перед глазами. В последний момент Лариса увидела свое детство, наш старый дом, меня, - и это импульсом передалось в Забайкалье. А так как лица взрослой Ларисы я тогда не знал, то память моя, получив во сне сигнал, кинулась суматошно искать похожие лица, - и нашла, заменила в гробу образом Валерии, очень похожей на мать погибшей.

1992-2017 гг




© Айдар Сахибзадинов, 1992-2018.
© Сетевая Словесность, публикация, 2018.
Орфография и пунктуация авторские.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Айдар Сахибзадинов: Три рассказа [Осень, пора бабьего лета. Одиночество и томленье как предчувствие первой любви. Что-то нежное теплится в мыслях, складывается, не угадывается... А это...] Ростислав Клубков: Новое небо [- Небо, - говорили, словно преодолевая смерть, шевелящиеся губы мертвой. - Спрятанное Небо в моей крови...] Виктор Афоничев: Счёт [Одни являются инструментом Всевышнего для совершения чуда, а кто не пригоден для этого, тем остаётся только рассказывать о чудесах.] Сергей Сутулов-Катеринич: Игра через тире [Прощай, непредсказуемая слава! / Творят добро, перемогая зло, / Моих обид несметная орава, / Моих побед посмертное число.] Алексей Борычев: Небеса. Паруса. Полюса [И бликами плачут пространство и время, / Но плачут спокойно, легко и светло. / И чьё-то крыло из иных измерений / Полдневным покоем на плечи легло...] Семён Каминский: Across The Room [Эх, если бы не надо было идти через весь бар, он бы непременно к ней подошёл...] Алексей Кудряков: Искусство воскрешения: о трёх стихотворениях Владимира Гандельсмана [Поэзия Гандельсмана уникальна тем, что в ней заметно стремление к преодолению словесной описательности: стихи призваны быть чем-то большим, чем стихи...] Александр Сизухин, Королевская проза [В литературном клубе "Стихотворный бегемот" представляет свой новый роман Владимир Попов.] Ярослав Солонин: Молчать о своём чуде [я ведь не знаю даже / как оно будет там дальше / но мне уже это не важно / я знаю слово "(м)нестрашно"] Виталий Леоненко: Возраст [ты, вращая во рту гальку мысленных рек, / промычи, что на свете и нету, / нет правдивее смысла, чем этот разбег / перво-слов, перво-форм, перво-светов...]
Словесность