Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




КАК  МЫ  НА  ГОЛУБОМ  ОЗЕРЕ  МОРЖЕВАЛИ


Купаться зимой в Голубом озере меня заманил Володя. Заходил с мороза в комнату, плотный, голубоглазый, с ежиком на голове, не знавшей шапки.

- Ну что - едем? - говорил.

Отпечатав страницу на машинке, я валился на диван. Полный ненависти, щурил глаза:

- Смерти моей желаешь?

Он проходил в комнату, трогал журналы на столике, улыбался.

- Ты пухлый, как пингвин, - защищался я. - А у меня одни кости!

- Зато я - кичкиня!

Володя и вправду был по грудь моей жене.

Диана с улыбкой вносила поднос с чаем, ставила на стол, произносила: "Вот чай" - и в нерешительности перебирала пальцами подол платьица, моргала, не знала, как быть: оставаться или уходить.

Володя, в прошлом опер, курировал крутую гостиницу, спас жизнь крупному предпринимателю, конкретно приговоренному: уже снаряд, пущенный из гранатомета, влетал в спальню дельца, но, благодаря наклонной решетке жалюзи, ушел в потолок. В трудных переговорах с главарями банды Володя отвел от приговоренного ствол очередного киллера, и теперь по совместительству возглавлял и службу безопасности дельца. Володя также был в лучших отношениях с командирами роты президента, и случись обида, и дело правое, ландскнехты в касках прибудут рассекать, будь то стая воров в законе, будь то глыба льда.

Конечно, мы просили Диану посидеть с нами, и она была несказанно рада. Послушать суждения опера о том, кто кого в городе отстреливает, какая судьба уготована уцелевшим авторитетам, имена которых вонючие группировщики в ее школе произносили шепотом, - это тебе не шала-бала! Это смерть от зависти, с судорогами и поносом, огласи девчонка хоть один эпизод!

Володя сидел у меня допоздна, гулял в саду, парился в бане.

- Хорошо у тебя, - говорил он, - будто в церкви побывал.



Он не знал, как отблагодарить меня за напечатанные материалы о кровавой банде, в разгроме которой он участвовал лично. Человек лирического склада, он бережно хранил журналы в надежде, что когда -нибудь о нем прочитают внуки и правнуки.

На то он и оперативник, чтоб колоть, и на лбу у него звезда. Он садился у окна и исподволь начинал рассказывать об излечении страшных болезней, о Порфирии Иванове, его последователях, что приезжают на Голубое озеро, встают в круг и поют гимн ему, Порфирию, их Богу, а после купаются; они дружелюбны, здороваются и с прохожими, и с пассажирами в транспорте. При них нельзя плевать на землю. За это они побьют. А если побежишь, догонят и все равно побьют. Ибо земля - святая.

- Многие их них болели раком, - добавил он, - а теперь нет.

- Как это? - изумился я.

Злостный курильщик, я шибче любого смертного боялся рака.

-Когда прыгаешь в купель, - пояснял Володя, - срабатывает терморегулятор. Температура тела резко повышается до 42 градусов. А раковые клетки при 41 градусе погибают. Ты хоть книгу читал?..

- Читал... дочитываю, - соврал я.



На другой день я ехал в его машине в сторону Голубого озера.

- Слушай, я в холодной воде синею! - сопротивлялся я.

Володя уверенно смотрел на шоссе.

- И вообще, бедро у меня на холоде из таза вылетает...

- О, это коксартроз! - заметил он. - Поздравляю! Скоро одна нога станет короче другой. Будешь бегать вприпрыжку, как Паниковский. При молодой-то жене! Тебе надо плавать. Укреплять мышцы без упора на суставы.

Несколько человек - Володя, директор кладбища Миша, вылечивший на Голубом озере простатит, еще один подозрительный субчик (с виду щипач-карманник), у которого начал гнить указательный палец, а после купания - в силу химической перестройки организма - перестал гнить, а также еще два типа, фиолетовые от татуировок, - все они, затаив дыхание, наблюдали, когда я голый, криворото озираясь, входил в воду, бледно-синий, как писанный акварелью старец, и под их усердные кивки тихо-тихо присел в ледяную обитель.

-Во-о-от... - выдохнули они с умилением, будто покакал младенец. Лица их, испещренные шрамами, сжались в сладчайшую мимику.

- С легким паром! - поздравляли они меня и угощали из термоса дымящимся на морозе чаем.

Сам Володя нырял с помоста. С прыжком вверх. Плавал по десять минут.

Я начал ездить на озеро по два-три раза в неделю. И на самом деле, стал чувствовать себя бодро, будто помолодел на десять лет.

Володю загрузили делами. В город приезжали важные люди, политики, артисты, воры в законе. Постояльцы гостиницы тянулись к нему, мягкому, голубоглазому "кичкиня". А генерал Ачалов, которого Володя возил на озеро и грел в сауне в окружении наяд в кокошниках, собирался забрать его в Ирак, к Саддаму Хусейну, качать там нефть.

Садам Хусейн выкатил Ачалову презент - навороченный джип, стоимостью с яхту. На что Ачалов гордо ответил: "Русский генерал в подарках не нуждается!"

А пока они ездили с Володей по нашим монастырям. Трапезничали, парились в банях и ночевали в избах под образами.

Я же подтянул одноклассников. Мы катили на Голубое по широкой объездной трассе на двух, трех автомобилях - наперегонки.

Хорошо возвращение. Авто летит, прижимаясь к асфальту, в салоне сакральное молчание причащенных, тело покалывает иголочками, знобко и тянет в сон. А впереди сауна: сушь раскаленная, тишь оглушенная. И нирвана - с течением на ментальной волне, с открывшейся мелодией вселенной, когда звонко лопнет в ухе родоновый пузырь.

Заманил я купаться и жену. Преодолевая ужас, она держалась за перила лестницы, входила в воду по пояс и с диким визгом приседала. Выходила из озера, смиренная, как монашка. Глаза долу.

Теща сидела на кухне в своем углу, когда ее оповестили о купании дщери. В драматическом обмороке резко откинула голову назад с целью помертвения и набила шишку на затылке: оказывается фанеру, висевшую дотоле у нее за головой, увезла дочь - учится в новой семье кулинарному делу.

После показа видео с купанием женщина успокоилась.

Преодолевая артрит, плелась по вещевому рынку и во всеуслышание кричала:

- Доча, где продают купальники! Тебе нужен купальник для моржевания!

- Мама, у меня же есть! - говорила дочь.

- Это летний, а нужен зимний! Слышишь - для морже-ва-ния! - кричала теща, взмахивая и потрясая клюшкой.



Мы часто ездили на озеро вдвоем, иногда ночью.

Как-то Володя хвастал, что купался при тридцатиградусном морозе. Вышел из воды, а вместо ежика на голове выросла шапка из стекляруса.

Мы знали: чем холодней погода, тем приятнее лезть в воду. И когда ударило под тридцать, поехали.

На озерной стоянке туман, ни души. Два километра лесом. В сумраке по льду Казанки движется черная лава и постепенно застывает. Это озерная вода, ползущая верхом от водопада.

Водопад уже слышно. Вот и плетень. Мостик над водопадом. Из-за мороза кое-где прихватило берега кромкой льда.

Под настилом глубина шесть метров. Освещаю фонариком дно. Там бурлит песком мощный ключ. На мгновенье показывает - то длинный песчаный язык, то пустые глазницы, то разинутый в хохоте рот.

Это водяной строит мне рожи.

Жена в длинной шубе с капюшоном. Шубу дала теща - надевать поверх пуховика. Еще на ней мамины шаровары, напяленные поверх гамашей. Под капюшоном меховая шапка.

Вскоре эта медвежья дородность превращается в тонкий, полупрозрачный силуэт с заколотыми на макушке волосами. Ночью здесь купальники снимают.

Я прыгнул в воду и всколыхнул галактики. Сделал круг, проплыл на спине. Выйдя из воды, топтался, отдирал примерзающие к доскам тапочки.

Диана сошла по ступеням и, оглашая ночь диким криком, окунулась. Окунулась еще раз, поводила рукой вокруг, светя пеной, и стала подниматься по ступеням.

Никогда не думал, что вот так в полночь выйдет ко мне из зимнего омута мерцающая русалка. Глянет исподлобья черными от недавнего ужаса очами и тихо, с признательностью улыбнется...

Я искупался еще раз. Это обычная тяга. После первого омовения становится жарко.

Выйдя на помост, встряхнулся, махнул ногой - шлепка слетела, а ступня мгновенно прилипла ко льду. Ее присосало. Казалось, хищнику мало было одного моего следа - следки, края ступни продолжало тянуть - будто хирургической нитью.

Оторвать ногу я не мог даже с мясом, это роговая кожа, замкнутая. Даже детский воздушный шарик порвать на две части невозможно, если он замкнут и не надорван.

Ё-мое, а если б я был тут один?!

-Диана, - сказал я и покрутил коленом.

Она, полуодетая, с шубой в руках подскочила, уставилась на ступню:

- Ой!

- Чай в термосе остался?

Она сходила к лавке, принесла термос и чашку.

Я разлил остатки чая в крышку термоса и в чашку.

- Попьем... Хорошо!.. А теперь набери в термос воду и неси сюда.

Она исполнила.

- Лей на ступню. Во-от...

Ступня легко освободилась, Диана принесла шлепку.

- Спасибо! Ты мне спасла жизнь.

Мы быстро оделись и поспешили к машине.

Заводская резина на "Жигулях" задубела; шипы, поставленные в автосервисе, повылетали на асфальте еще осенью.

И с первого раза на трассу мы подняться не смогли.

Из-под моста через Казанку имелось два подъема.

Ближний - короткий, в сторону Кадышева, но он был завален снегом.

И второй - длинный, подковообразный, выводил как раз в сторону Дербышек. Но там был лед. Темно-зеленый, отшлифованный, вылизанный степным ветром. Причем эта скоба перед самым вылетом на федеральную трассу круто забирала вверх. Задние колеса начинало тут проворачивать, машина по льду сползала назад. Это было опасно. Слева по дуге проходил обрыв.

Жену я высадил и сделал несколько неудачных попыток. Стаж вождения у меня полгода. Может, я делаю что-то не так?

Показалось, что не сильно разгоняюсь.

В очередной раз машина пролетела наверх быстрее. Однако, пробежав две трети пути, забуксовала опять, причем повернулась задком к оврагу. Сейчас поползет назад! Выруливая, постукивая по тормозам, я глазел назад в приоткрытую дверь. Колесо зацепило кромку обрыва, лебеду, опять кромку, зашло обратно на лед. И закрутилось вниз по прямой - под мост, к бетонным опорам, где стояла жена.

Выйдя из машины, я опустился на корточки, задним числом осознавая опасность. Через несколько кувырков по обрыву машина могла вспыхнуть, а то и взорваться...

Я вскарабкался на трассу голосовать. Шоссе было мертво. Лишь иногда, присылая издали надежду - долгий невнятный шум и грохот, в конце концов, появлялся из-за горы грузовик с медным светом фар. Проносился, с лязгом, с ледяным ветром, и уменьшался вдали, как убегающий жук с желтым светящимся носом.

Меня просто не видели.

Да и кто остановит? Лихие девяностые. Столько нападений на дорогах! Парень у сломанного авто голосовал четыре часа, в итоге ампутировали обе ступни.



А холод надвигался. В черном небе стоял арктический гул.

Я спустился под мост.

Как же так? Все так глупо получилось. Я погубил жену?

Она стояла у опоры и, вскинув брови, ушедшие под капюшон, смотрела вопросительно.

До Дербышек на таком холоде она не дойдет. Понесу на себе, принесу ледышку.

Бензина хватит часа на два-полтора.

-Диана, побегай, заведи машину и грейся.

Она подошла ближе, обхватила мою руку варежками, как птичку, подышала на нее.

- Мы погибнем, да? - подняла глаза.

Она верила мне. Если б сейчас я улыбнулся, сказал: нет, вот только помочусь на лед!...

Помочиться на лед?

А ведь это идея!

Я полез наверх, дошел до тех двух третей пути, где черт смазал маслом, веером подымил на лед и быстро закидал влагу снежным крошевом. Снег быстро примерз, лед стал шероховатым.

Спустился к жене.

- В туалет хочешь?

- Нет.

Я молча взял ее за руку и потащил на гору...

- Делай пипи. Вот сюда!

- Зачем?

- Надо.

- Я не хочу.

- Милая, надо! Сверху я накидаю снег. Он сразу примерзнет, лед станет, как наждачка. Поможет нашим колесам.

Она стала, кособочась, задирать шубу, села. Я держал ее за торчок капюшона, чтобы не опрокинулась.

- Все, - сказал она, щурясь снизу.

- Всего-то?..

- А где взять?

- Потужься! - крикнул я зло.

Она заплакала.

- Извини! Вставай.

Я опять накидал снег. Получились две колеи. Это было уже кое что. Какой-то толчок для колес. Место для тормоза, если потянет назад.

Впереди было метров пятнадцать прочного, вылизанного ветром льда.

Я сходил вниз за монтажкой, она была тупая. Метки на льду не оставляла. Лед был глух, как броневая сталь.

Думать, думать! Так, снег - это кристалл. На морозе достаточно прочный. Он цепляет и ранит кожу. Он должен цеплять и лед. А это трение!

Справа был сугроб. Я сгребал снег ладонями и раскидывал по льду веером, ползал на четвереньках, смахивал лишнее. Отставлял лишь тонкий, как шелк, слой.

Когда шлея была готова, вздохнул, обернулся - в Дербышках света уже не было.

Спустился. Сел за руль. Это был последний шанс...

Я вспомнил всех родных. Всех - давно ушедших. Я их попросил...

Завел машину, тихо провел между опор, а затем пустил вверх по дуге, она взлетела, закусила первый рубеж, нашу наждачку, пошла дальше, зацепила ажурный снег, я не дышал, она слушалась, шла ровно, без напряжения, милая, умная... и благодарности не просила, встав на асфальте федеральной трассы, носом в сторону Дербышек. Будто добрый и умный конь!

Как все просто и быстро.

Я вышел из машины и от неверия стоял, как пьяный.

Как расплывчата грань между фарсом и трагедией...

"Шестерка" - машина очень теплая, мягкая, не бьет на кочках. К тому же у нас был свой дом, баня, где газовая форсунка, шумя, накаляла для нас каменку.

- Если надо будет, я еще смогу пипи, - льстиво заверила жена, черноглазо поглядывая на меня с заднего сиденья.




© Айдар Сахибзадинов, 2017-2018.
© Сетевая Словесность, публикация, 2018.
Орфография и пунктуация авторские.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Айдар Сахибзадинов: Три рассказа [Осень, пора бабьего лета. Одиночество и томленье как предчувствие первой любви. Что-то нежное теплится в мыслях, складывается, не угадывается... А это...] Ростислав Клубков: Новое небо [- Небо, - говорили, словно преодолевая смерть, шевелящиеся губы мертвой. - Спрятанное Небо в моей крови...] Виктор Афоничев: Счёт [Одни являются инструментом Всевышнего для совершения чуда, а кто не пригоден для этого, тем остаётся только рассказывать о чудесах.] Сергей Сутулов-Катеринич: Игра через тире [Прощай, непредсказуемая слава! / Творят добро, перемогая зло, / Моих обид несметная орава, / Моих побед посмертное число.] Алексей Борычев: Небеса. Паруса. Полюса [И бликами плачут пространство и время, / Но плачут спокойно, легко и светло. / И чьё-то крыло из иных измерений / Полдневным покоем на плечи легло...] Семён Каминский: Across The Room [Эх, если бы не надо было идти через весь бар, он бы непременно к ней подошёл...] Алексей Кудряков: Искусство воскрешения: о трёх стихотворениях Владимира Гандельсмана [Поэзия Гандельсмана уникальна тем, что в ней заметно стремление к преодолению словесной описательности: стихи призваны быть чем-то большим, чем стихи...] Александр Сизухин, Королевская проза [В литературном клубе "Стихотворный бегемот" представляет свой новый роман Владимир Попов.] Ярослав Солонин: Молчать о своём чуде [я ведь не знаю даже / как оно будет там дальше / но мне уже это не важно / я знаю слово "(м)нестрашно"] Виталий Леоненко: Возраст [ты, вращая во рту гальку мысленных рек, / промычи, что на свете и нету, / нет правдивее смысла, чем этот разбег / перво-слов, перво-форм, перво-светов...]
Словесность