|
* * *
Тише, девочка, тише, тише. Больше радости – меньше слёз. Я принёс тебе спелых вишен и малины тебе принёс. Добрых сказок, красивых песен, непременного волшебства. Сад огромен, закат чудесен, за окном шелестит листва. Там, за облаком, космонавты пьют с медведями молоко. Никакой тебе полуправды, просто здорово и легко. Просто в космосе тоже лето: земляника, цветы, ужи. Если верить цене билета, я родился в такой глуши, где тропинка умеет виться от завалинки до Луны, где знакомые ясновидцы – белоглазые колдуны. Иногда вылезают хтони. Мнут копытами васильки, хлебный мякиш едят с ладони, деликатно убрав клыки. Пёс играет на сякухачи Просветлённому от сохи. По утрам горделиво скачут трёхголовые петухи – крик, оформленный троекратно. Танцы. Веники. Лебеда. Жизнь достаточно заурядна, только роща. Вот роща – да.
Полно, милая, полно, полно. Мы не выросли – мы вросли. Бьются в крышу ночные волны, гонят звёздные корабли. Постоянные капитаны переменно навеселе. Коли верить последним данным, я родился в таком селе, где скорее завяжут с хмелем, чем с полётами по ночам. Щуки сами плывут к Емелям, змеи сами ползут к врачам. Закапризничать могут йети, неустойчиво супротив. Йети – очень большие дети без особенных перспектив, раз ни коучей, ни доставки, ни Маслоу, ни пирамид. Из избы не выносят правки. Солнце – красное. Гром – гремит.
Если пёс возлежит на сене, по традиции, по уму кот играет на сямисэне, и коту всё равно – кому. Мир, исполненный круговерти, миг, исполненный беготни.
Птица в роще поёт о смерти. Ты водицы живой глотни (после ужина, ежедневно, эликсир от любых хвороб).
Не волнуйся, моя царевна. Я разбил твой хрустальный гроб. Посмотри, как его частица возглавляет парад планет.
Ошибается злая птица. Хтони – классные. Смерти нет.
_^_
* * *
Франческа, я влюблён. И всякий раз, когда я сочиняю парафраз, мне кажется, что музы недостоин. Здесь, что ни день, то драки и грызня. Ребята в штатском, буйных приструня, приходят пошатать мои устои. Их жёнушки – сплошь бархат и парча. А я влюбился в дочку скрипача. Её отец сказал: ты принят в стаю. Он просто гений ноты и смычка. Вивальди был бы рад наверняка: какая, дескать, смена подрастает.
Франческа, драгоценная сестра. Зимой здесь даже молодость стара, на площади катки не заливают. А я влюблён, как мальчик, а не муж. Вожу невесту в оперу. К тому ж в музей искусств мы ездим на трамвае, конфетными обёртками шурша. Моя невеста слишком хороша, скромна, другим наделена талантом: то ящерка она, то скарабей. Мне даже иногда не по себе: вот что мне делать с этим бриллиантом?
Сестра, за виртуозную игру её отец приставлен ко двору. Ругается смешно и даже мило. Там, что ни ночь, то заговор и бунт. В итоге, как сказал один горбун – одна теперь надежда на могилу. Мы встретились за шахматной доской. Не время собираться на покой. Не тронь, коса, моих родных и близких. И всю страну. И весь архипелаг. Обидно, что король не видит, как вращаются космические диски: великих древних солнц, великих лун.
Король решает, что подать к столу, какой оттенок должен быть у лилий. Глобально – это Канцлер. Да, неплох, ну если бы не думал, что он бог, наверно, много на него взвалили.
Франческа, мы наметили побег. Готовь бродягам ужин и ночлег. Здесь все реально съехали с катушек: одна из уважаемых семей прикуривает от горящих змей и с дьяволом торгуется за души. Франческа, не метафора, увы. Сосед – носитель крупной головы – у дома держит ледяного волка. На Библии клянётся, что живой. На плёнку записал звериный вой. Включает по субботам. Ненадолго. Франческа, я за правду не плачу. Ещё велели судьи скрипачу (рекомендуем, просто намекаем) отречься от проклятой ноты "ля". Испуганными проще управлять. Поэтому тоска, тоска такая. Здесь, что ни шаг, то преступил закон. Любимая – то кошка, то дракон – ужасно беспокоится о змеях. О волке, обо мне и об отце. Мне кажется – мы точно чья-то цель. Король недавно выбирал камею.
Большое счастье, что, хвала творцу, меня не приглашают ко дворцу, преисполняя гордости и спеси. Вина здесь море, жаль, по вкусу – кровь. Пишу тебе: три места приготовь. Не бойся. Их ужасно это бесит.
Сверкают в небе спицы колеса. В дорогу собирается гроза. И темнота, и холодно, и ветер. Франческа в поле. Поле как волна.
И леденеет, и горит она. И не боится ничего на свете.
_^_
* * *
Мы держимся. Слова имеют вес и доводы толпы звучат весомо. Лесник считал, что он-то знает лес, пока не появились медвесо́вы. Лесник подумал: что же мне теперь – к психологу, монаху, эскулапу? Возможно, это краснокнижный зверь. Луна на небе заменяла лампу. Птенцы уже вставали на крыло, сбивая с веток золото. Ещё бы. И если был на свете эталон, то прямо здесь, в таинственных чащобах. Пришёл волшебник, беспечально тих. Пришли кентавры, лешие, грифоны. Лесник боялся потревожить их, жалея, что сейчас без телефона. Похвастался бы сотню лет спустя. Звезда срывалась с ветки летним кличем. Привычно людям верить новостям. Ну кто поверит чокнутым лесничим? Вот он – другой, знакомый мир – другой. Не разберёшь, где истинно, где ложно. Но ветка затрещала под ногой. Досадная, нелепая оплошность.
В лесу что ни тропинка – то тропа, что ни грибник – потомок менестреля. Лесник вернулся, завалился спать. Машины мчались. Медвесовы пели о том, что осень и фонарь горит, и падает листва на мостовую. Что мы починим этот алгоритм, что мы живём, что мы не существуем. Пусть вопреки, но мы, проводники, боимся постоянно, шутим тонко. Давай быстрее отпирай замки. Тебе сегодня принесли совёнка. Он маленький, взъерошен и пуглив. Чужим себя не разрешает трогать.
У мелкого зрачки, как чернослив, медовый баритон, медвежий коготь. Вселенная во многом неправа, но тот, кто дураков целует в темя, смеётся: у тебя растёт сова и в перьях у неё свернулось время.
И где-то происходят наяву и ведьмы, и алхимики, и мавры. Когда-нибудь ты выпустишь сову. А то в лесу расстроятся кентавры.
Часы стоят. Хранители стоят. Неповторима лёгкость бытия.
_^_
* * *
Юле
Уже заметно холодней. По перекрёсткам опустелым проходит осень. Между делом сонливость следует за ней. В ударе лиственная власть. Пеняют местные Минервы на расшалившиеся нервы. Похоже, шалость удалась, а нет – беда невелика.
Не находя достойной смены, так восхитительно надменны архитектурные века: картуш, балясина, фронтон. Перила, лестница, ограда. Дух новизны для ретрограда уже почти армагеддон. И тучи движутся ползком в горизонтальный промежуток. И здравый смысл (да, кроме шуток) опережаем языком.
А ты, душа моя, пребудь в любви, прощении, покое. Случится разное такое, и ты увидишь Млечный Путь, где, прикрывая лапой нос, сопит полярный медвежонок. И паруса летучих джонок, и древний сторож-альбинос готовит кофе на песке для молодого пилигрима. И тишина соизмерима, и стук по шахматной доске лишь дополняет общий фон, поскольку фон неидеален. И львы лежат среди развалин, и машет крыльями грифон.
Уже заметно ноябрит. Во избежание касаний зима-зима паркует сани, включая задний габарит, как раз к осеннему крыльцу. Ужель та самая Татьяна? Гуляет ветер, постоянно противодействуя лицу.
Так царствуй, лёжа на боку, пока на улице ненастье. У домового снова счастье: гамаши вяжет старику его косматая жена, что деда кличет Парамоном.
И пахнет кофе с кардамоном, и наступает тишина.
И ты, душа моя, живи. Привет собаке, мужу, детям. Мы обязательно приедем – в снегу, в смятении. В любви.
_^_
* * *
А знаешь, любимая, – лётчик не улетел, он даже не стал говорить "улечу потом". Теперь у них с Маленьким Принцем есть куча дел: осели у самого моря, купили дом, сажают смородину, яблони и айву. Лис только уехал, у Лиса своя нора. И мир происходит по лучшему волшебству, хотя волшебства – удивительно – ни на грамм.
Ты точно бы к морю рванула, когда б могла. Весной приглашали, да что-то пошло не так. У Розы шипы, за барашками глаз да глаз. Коробки пока что находят себе места, но – много коробок: кладовка, сарай и двор.
А знаешь, любимая, лётчик вчера звонил, сказал, что прорвёмся и вывезем, ничего. Они нам помогут, конечно же, все они: Географ и Маленький Принц, Господин, Змея, Фонарщик и глупый Король (он окажет честь). А знаешь, родная, мне кажется – мы семья, какая уж есть, дорогая, какая есть.
В том доме у моря обратно бегут часы. И звёзды лежат на шершавой руке крыльца. И думает лётчик: отличный нашёлся сын, – и думает Принц: я так долго искал отца. Так долго и страшно, во времени, в темноте. Мы, милая, дышим с опаской, живём с трудом.
Ты, главное, помни, что лётчик не улетел. Он даже не стал говорить "улечу потом".
_^_
* * *
Кто в детстве книги читал взахлёб, звездой раскинувшись на диване, приобретает разбитый лоб и кучу опций для выживаний.
– А если так? – Посмотри-ка, цел.
– А если так? – Полюбуйся, дышит.
И вон, с ухмылкою на лице, опять сбегает гулять по крышам.
– Ну, бить же пробовали? – А то.
– И что "а то"? – Да смеётся только.
Из непослушников, из шутов, пылища ржавого водостока.
А деньги?
Деньги-то всем нужны? Он отказался – чего, богатый?
Мы про реальность, а он про сны, про лес, про рыцарей, про пиратов.
Фигню малюет, избави Босх.
В картинах нет никакого вкуса.
Он говорит – к нему ходит бог, а это, в принципе, богохульство.
Вот устыдился бы и молчал.
А бог, и правда, к нему приходит, сидит на кухне и цедит чай, и проповедует что-то вроде,
мол, возвращаясь из облаков, на бесконечном крыле полёта – люби безбашенных дураков.
Держись подальше от идиотов.
_^_
* * *
Ей снилось то, о чём не рассказать. Ей снился бог из дерева и плоти. Она устала быть всё время "за". Она устала быть всё время "против", как море, что запуталось в сетях, по-прежнему сетей не замечая. С живущими в последних новостях довольно глупо говорить о чае, о кораблях и переплётах книг, вишнёвых лепестках, китайской груше.
Она решила отрастить плавник или крыло. Крыло, пожалуй, лучше.
Допустим, до десятого числа. Безумство храбрых – всё одно безумство. Так, в принципе, не делают дела, ну извини, с идеями не густо. Наш паровоз несётся под уклон и машинисту хочется напиться. Плавник случился, выросло крыло. Прекрасно жить чудесной рыбоптицей, единственной на сотни островов. Медведица протягивала лапу. И бог, стабильно весел и здоров, её качал, слегка похож на папу.
Ей снилось то, что многим не дано. Ей снилось то, что не бывает рано. Потом она летела через ночь. Потом она плыла по океану. Ей, как коты, мурлыкали киты. Комета выгибала позвоночник. И я была не я, и ты не ты. Но мы ей снились, абсолютно точно. Конечно, бред.
Небесный гарнизон поставил под ружьё небесный маршал.
Она живёт, но видит тот же сон – она не здесь, она скользит и машет. Большие крылья к этому годны. Немые жабры к этому пригодны. Она из солнца, света и весны. Она из звёзд и ей известны коды вселенских неизведанных наук.
Мой сон гораздо мельче и короче. Во сне я слышу, как шумит бамбук и как звенит в дацане колокольчик.
_^_
* * *
Не будет лишним написать тебе, что нахожусь в иллюзии покоя. Малюю розы, ирисы, левкои. По вечерам играю на трубе приличным людям, чёрт бы их побрал, поклонников дрессуры и дресс-кода. Погода ничего. Стоит погода. Сосед – вполне возможно, генерал – с утра муштрует собственную тень, не проявляя нужного участья. В противовес я ощущаю счастье почти в любой момент, минуту, день.
Поскольку – даже видно из окна – за домом лес с претензией на дебри. Здесь – пешеходы катятся по зебре. Там – над рекой повисла тишина. Там бесконечный урожай грибов, и мошкара рисует лемнискаты. Дивись, какие винные закаты из лучших королевских погребов. Сейчас, должно быть, грустно при дворе, депрессия от казни до парада. Ещё в лесу живёт моя отрада в одной уютной хоббичьей норе. Кастрюли, канделябры, макраме. Недавно, правда, ложечки украли. Признаюсь честно – перед этой кралей теряюсь, дорогой, ни бе, ни ме. Сидим под ручкой Млечного ковша, читаем Лорку, изучаем Канта. В её ногах есть некая пикантность. Да полно, братец, главное – душа. Течёт ручей, волнуется ручей. Какая же спина, какой же голос.
Вот психанул – малюю гладиолус. Сосед – весьма похоже, казначей – услуги предлагает невзначай, талдычит про активы и пассивы. А я смотрю на лес, и мне красиво. И благостно, и листопад, и чай. По сводкам деревянного бюро дела благоухают керосином. Родня канючит: золото вези нам, вези хотя бы медь и серебро, ну, платину, ну, маленький вагон. Допустим, завтра или в понедельник.
Клянусь хвостом, любовь дороже денег. Я всё решил. Я всё-таки дракон.
* * *
Ты думаешь – пора, в конце концов, поговорить о чём-нибудь разумном. Но кру́жит над поляной и над гумном толпа крылатых толстых хоббитцов.
_^_
* * *
Наш мир устроен очень странно, какой-то он уже не наш. Палач, приветствуя тирана, берёт его на карандаш. Устало Кай скользит по глади, подальше зеркало убрав. Меркурий слишком ретрограден, Марс исключительно не прав: кто без хитона – сразу нa кол, теперь такой кордебалет. Гадалка, пифия, оракул – и где мои семнадцать лет? И где же гордая осанка? Как будто жизнь не по уму. И временами я – Каштанка, и временами я – Муму. Сегодня ветер дует с юга, – сказал вчера глухонемой. Но, боже мой, какая скука, тоска такая, боже мой. Кругом сплошные антиподы. Возможно, дело где-то швах. Ограничители свободы неограничены в правах.
Но там, где львы девятиглавы, где люди учатся летать, в небесной лавке бабы Клавы царит покой и благодать. У бабы Клавы много крыльев любых размеров и цветов. И сам профессор Мыльнорыльев, как юный ленинец, готов зайти, порадовать старуху (держите новость, айн момент), нахмурить лоб, собраться с духом и оценить ассортимент, по счастью не лишённый лоска, достойный даже королей: найдутся синие в полоску? Мне для супруги – юбилей.
Луна беседует со стражем, сидит улитка на хвоще. А Клава – бабушка со стажем, почти всебабка вообще. Но если слушать, что есть мочи, попасть на нужную волну, то слышно, как она бормочет: я долго здесь не протяну. Вот эти крылья точно мавкам. Вот эти – лешему в сундук. Ну, эти спрячу под прилавком. Вдруг подприлавочный дундук? Звонили с ближнего вокзала, летят с медвежьего угла. Конечно, я бы завязала, когда б хотела и могла.
Сны загружают в автоклавы, смешными звёздами соря. Роняет крылья баба Клава, и занимается заря. И небо снова облакасто, восточный шёлк и кашемир. И дворник в шубе Радагаста в который раз спасает мир, но поделиться, правда, не с кем в часы "взгрустнулось и взбрело". И над твоим любимым Невским алеет Клавино крыло.
_^_
* * *
Дорогая, я вышел вчера из метро, наступившую осень ругая. Ты гадала на лавке по розе ветров. Извини, не узнал, дорогая. Разве дома, с привычной домашней ленцой, осознал и никак по-другому: почему же в толпе рядовое лицо показалось до боли знакомым? Я писал на манжетах, писал на листе, облетевшем до первого снега, только я – малодушно сбежавшая тень, нереально раздутое эго. Наблюдая, как движутся стрелки часов, забывая слова на вокзале, стал заботливым сторожем мер и весов. Удивился немного, что взяли. У богов исключительно как у людей: персонажи, характеры, маски. Тот болеет. Анубис, увы, прохиндей. На лету сочиняет отмазки.
Да, потворствую этим, потворствую тем. Несущественен и непорочен. Выпадая галчонком из строгих систем, сохраняю баланс, между прочим.
Если нет волшебства – приношу волшебство. Если много – вы справитесь сами. Вот и ветер шуршит по дороге листвой стариком с молодыми глазами. Ему выпал счастливый нечаянный шанс, он считает, что в небе покруче.
В понедельник по улице мчал дилижанс и смеялся подвыпивший кучер. И его пассажиры, печеньем хрустя, безусловно смеялись и пели. А на крыше в Стокгольме какой-то толстяк починил свой дурацкий пропеллер.
Прискакал пятый всадник на чёрном коне. Он невнятно представился, дурень. Я работаю сторожем. Смерть не по мне. Смерть пока на военной халтуре. Но во вторник с пиратами пьянствовал ром разлохмаченный мальчик с кометы. Потому что добро остаётся добром, даже если его незаметно. В среду призрак из башни (наверно, гусит) откололся от призрачной стаи. Дорогая, сегодня поймаю такси и приеду к тебе. Поболтаем. Помнишь, ты говорила, что выбора нет, ты серьёзнее, правильней, злее.
Твой оранжевый в крапинку лучший портрет написал богомаз из Орлея. Он был рядом с тобой, хотя должен был я.
Но ревную, по счастью, не слишком. В среду рылся в наваленной куче тряпья. Отыскал твою детскую книжку.
Я работаю сторожем, весело тут. Хоть с прелатом гуляй, хоть с Пилатом. Выходные дают, проходные дают. Угрожают повысить зарплату. А в четверг я слезу утирал палачу, колдуны на него накопали. Про субботу и пятницу я умолчу. В воскресенье проснулся в Непале.
Я ни капли не вру. Здесь действительно так: реки, горы, леса и просторы. Не прощаюсь. Постыдно сбежавший чудак. Путешественник. Каждый. Который.
Для кого-то сотрудник, кому-то кумир, балаболка, вместилище спеси. Уверяю – однажды я взвешу наш мир и, надеюсь, добро перевесит. Дьявол новости смотрит с восьми до шести, озабочен, смешон и рассеян.
Пенелопа сидит. Пенелопа грустит и всё ждёт своего Одиссея. И его парусам, и его кораблю через время слышны позывные.
Одиссей возвращается. Слово "люблю" перевесило все остальные.
_^_
* * *
Чуфырь-чуфырь: куриная нога, трилистником отметив берега, задорно скачет по гнилому лесу.
У Василисы – прялка и ухват, платок в цветочек, лампочка в сто ватт, тарелка, скажем прямо, дань прогрессу.
Река течёт. Смородина растёт. А я здесь, братец мой, экскурсовод, вожу туристов по болотам Нави.
Живые люди (как они слабы) ощупывают брёвнышки, столбы, рассматривают косточки в канаве. Ага, – кивают. Говорят – угу. Прикольно – эти пятна на снегу напоминают кровь. Для антуража? Но в общем вы, конечно, молодцы.
У Василисы – к чаю леденцы, на крыше флюгер, у сарая – стража: огромный кот и одноглазый волк. Не с каждого туриста будет толк. Иные ничего же не заметят, зато другие, видящие сквозь, заметят, что звезда как ржавый гвоздь, подумают: промозгло дует ветер.
Когда они вернутся по домам, найдут причины не сойти с ума: работа, дети, всякое такое. Но с этого момента, братец, знай, им снится бесконечная весна. И полная луна. И нет покоя.
Потом родные станут замечать: то дочка убегает по ночам – подаренный смартфон уже не нужен. То сын забросил школу и семью, вон запирает комнату свою. Глядит волчонком, пропускает ужин. Угу, – кивают. Говорят – ага.
Чуфырь-чуфырь – куриная нога. Я проводник, мне ведом путь короче. Но если что почуял, то беги. У Василисы – тишь да пироги, она убила ведьму и хохочет.
_^_
* * *
Забыть о чём-то. Помнить ни о чём. Дверь открывать неведомым ключом, встречать в кафе драконов или огров. Не требовать от мира новизны. Естественно, любить цветные сны. Довольно неплохой кинематограф, хотя и неизвестен сценарист. Придёт зима и снег везде, искрист. Нальют вина, вручат печатный пряник, порадовав отсутствием кнута. Не обессудь – история не та. Смотри за грань – увидишь многогранник.
Смотри на небо, в небо, в никуда. Вот мелом нарисована звезда. Господь ведёт космической указкой, сдувая антрацитовую пыль. И ты рождён, чтоб наконец-то быль немного, ненадолго сделать сказкой. Бывает, говорят, наоборот. На перекрёстке маленький народ решает, кто румяней и белее, без помощи зеркал. Они же врут, но воздавай им должное за труд, за правоту, за истину болея.
Простить кого-то. Не винить себя. Молчание на паузы дробя, носить в кармане взвешенное слово. В каком-нибудь придуманном лесу молиться годовому колесу и зверя охранять от зверолова, в избушке ведьмы наведя уют. Придёт весна и птицы запоют, и воды потекут, и станет счастье. Вернувшись в город, обнаружить, что всё тот же цирк, всё то же шапито, но воздух опьяняет в одночасье: халва и мёд. Их продавец ленив. Дорога, направление сменив, наверняка гордится пируэтом. И ты, знаток витиеватых фраз, пиши о чудесах, в который раз ошибочно причисленный к поэтам. Бессмертие доказано, туше. А на ближайшей улице уже – вернулись, бедолаги, не стерпели – Кот примеряет замшевый сапог. И по аллее катится клубок, и тарахтит над крышами пропеллер.
_^_
* * *
Тепло ли тебе, девица? Не лги. Здесь холодно и солнце отменили, зато в речах – горнило на горниле. Не копят коммунальные долги мои соседи – Ведьма и Творец. Подозреваю – съехали куда-то. Ещё весной искали кандидата в зелёный замок. Может быть, дворец. Прекрасная работа: подноси сердца, желудки, прочие запчасти. Одной планете дали столько счастья – пришлось, не медля, вызывать такси. Естественно, космический тариф, оплата картой, тяга на пределе. Ну, скинулись, смирились, полетели, улыбкой на прощанье одарив.
Смешно ли тебе, девица? Смешно. Мы даже скарлатину смехом лечим. Как вылечим, так заниматься нечем. Вчера пересмотрели "Мимино". Процесс запущен, ход необратим. Концептуально поменялись гномы: мол, с Белоснежкой близко не знакомы. Ларису, мол, Ивановну хотим. Скажите, что случилось, где жила. Любая справка крайне дорога нам. Послали пообщаться с ураганом. Сперва хей-хо, потом уже – ла-ла.
Пора ли тебе, девица? Пора. Куда пора – надеюсь, ты решила. Часами проповедует Страшила чужим ребятам с нашего двора, что время наконец-то поумнеть, подобное доказывает опыт. А крик услышат ранее, чем шёпот, а зрелищу поддакивает снедь. Да, мачеха реально неправа, ей надо не подснежников, а мозга. Прости, разочарую – не Морозко. Я дровосек, боготворю дрова. Зима плодит себе бородачей в угоду климатическим широтам.
Но если что – вон там, за поворотом, есть много-много жёлтых кирпичей.
_^_
* * *
Спи, моя пуговка, спи, моё солнышко. Я никуда не сбегу. Стану рассказывать сказку про Золушку с дырочкой в правом боку. Птички накормлены, почести розданы, в погребе жидкий азот. Знаешь, встречаются разные крёстные. Тут уж кому повезёт. Вот домовой потянулся за гоглами. Дома покой и уют. Очень красиво сегодня за стёклами зимние мухи снуют. Мёртвые-мёртвые, белые-белые, северный вырезал дед.
На репетиции рвал децибелами струнный весёлый квартет. Золушка в замок: мол, ваше величие, я игнорирую бал. Принц так расстроился. До неприличия. Головы всем посрубал.
Спи, моя бусинка, спи, моё золото. Больше не будет тоски. Были и мы, моя ласточка, молоды, были и мы рысаки вольного выгула. В целом неплохо там. Ночь примеряет наряд. Слышишь, с каким восхитительным грохотом падает тень фонаря. Ты полюбуйся: шикарно лежит она на ледяной мостовой.
Золушка в зал ворвалась неожиданно. Тоже не слишком живой. Бряцая об пол хрустальными вазами, мигом затмив баронесс, лихо плясала она с водолазами тридцать один полонез.
Спи, моя куколка, нечего щуриться. Много прочитано книг.
После у тыквы проклюнулись щупальцы, жабры, акулий плавник. Кучер покрылся хитином нечаянно. Резко возник Одиссей. Неокольцованной краля отчалила в тёплый Карибский бассейн. Там, где планета качается бакеном, Золушка нянчит прибой, курит сигары, общается с кракеном, крайне довольна судьбой.
Крёстная фея гуляет по просеке, вновь передёрнув затвор: девочка-девочка, гроб на колёсиках тихо въезжает во двор. Не обстоятельства, так, неувязочки, долгий тяжёлый маршрут.
Взрослым не нравятся страшные сказочки. Взрослые в oных живут. Дворник, уборщица, мама. И бабушка. И дрессировщица пса.
Спи, у меня есть секретная рaкушка – можно звонить в небеса, каждому, да, без наличия признаков. Ну а ещё у меня куча зловещих историй про призраков, про человека-коня, про корабли с говорящими вёслами, грустную рыбу-луну. Но обещай, что вы станете взрослыми и прекратите войну. Спи, моя девочка, звёздное олово, тонкая хрупкая ось.
А музыкантам приставили головы. Кстати, нормально срослось.
_^_
* * *
Из дневника охотника за банши: завёл будильник, чтобы встать пораньше. Спал до обеда. Бесполезный труд. Дела не успевают за словами. Река течёт, гордится рукавами. Однажды нас отсюда заберут, с чем совершенно точно не согласен. Мотаюсь поездами, в низшем классе, ночую в привокзальной суете. На большее пока не заработал. За стейком эль, за пятницей суббота. Кого бы вспомнить, раз не всуе те, кто управляет бренными телами. В квартире со скрипучими полами я был представлен странным господам. Один игрок, другой чревоугодник. Они сказали: ты теперь охотник. Что чувствовал – уже не передам. Понравилось, задело за живое. Зачем смущать немелодичным воем и без того напуганных людей? По мнению охотника на огров, для любопытных есть кинематограф. Пугайся, наслаждайся, холодей. Стараются злодеи старой школы. Мы посвящаем времени глаголы, как будто мы берём его взаймы у вечности, а не у чьих-то мнений. О, как нелёгок путь местоимений: сегодня ты король, потом валет. Стал различать – врачи здесь не помогут – то волчью песню, то гусиный гогот, то тихий плач. Почти напал на след.
Из дневника достопочтенной леди: возможно, дело в ультрафиолете, случайный астероид виноват, но что-то где-то почему-то как-то. Дурное шоу, только без антракта. Должно быть, презентуют новый ад. Живу я кротко. Коротаю старость за пением. На прошлую Остару кота подобрала: пускай поест. Хороший кот, прожорливей пираньи, а сердце бьётся, словно я на грани последних сил штурмую Эверест. И то перетерплю, и это тоже, но стоит мне запеть – в окошке рожа. Страшенная, сам дьявол во плоти, сплошная бездна тёмная, немая. Я больше ничего не понимаю. На всякий случай, Господи, прости. Легко тебе. На небе, верно, лето. Тот тип в районе крайнего куплета буквально вылезает из себя. Гримасы строит, машет кулаками. Тебе не видно там, за облаками, как он тут извивается, сипя.
Из дневника служителя закона: за месяц – ни разбоя, ни угона. Так, уличная драка. Между тем гораздо чаще посещают мысли уволиться. Коллеги тоже скисли, двух баров фавориты, трёх систем. Уволюсь. Обязательно уволюсь. В пампасы. Хоть куда. На Южный Полюс. Осесть в глуши, подбадривать стряпух. Ещё бабуля. Как бы намекнуть ей, что городок у нас на перепутье, а у неё не абсолютный слух? Ещё начальство. Дождь. Приезжий этот. Похоже, к чёрту дедуктивный метод. Похоже, метод в принципе не наш. Над нашим, разумеется, хохочем. Первостатейно притомился, впрочем, слегка второстепенный персонаж.
И вот охотник продолжает слежку, и леди на вечернюю пробежку, и у сержанта запасной комплект: носки, штаны, лекарственные травы.
Из дневника пингвина: Боже правый.
Ну, дальше местечковый диалект.
_^_
* * *
Итак, не уповай на небеса. Не вешай нос – придут гардемарины. Уже теряют ценность мандарины, опять звучат в округе голоса: о, где ты, добрый доктор Айболит, в широкой Лимпопо твой след потерян. И режет глаз, и брешет сивый мерин, когда стена ушами шевелит. Готовя место для удара лбом, чернила достаёт служитель ямба. Заранее бронируется лампа пока ещё неламповым рабом. Конечно, только в буре есть покой, но буря снова кроет чем попало. Впридачу снег, что рыба-прилипала. Какой-то день сегодня никакой, не бьёт ключом, не манит калачом. Обсудим, обыграем, обхохочем. Вчера сверчок запечный, между прочим, устроился в театр скрипачом. Со свистом пролетает фрекен Бок, лошадка ищет ёжика в тумане. А там, в тумане, – планы, басурмане, катается охрипший Колобок и мёртвые стоят. И тишина в их обществе не смеет быть витальной.
Но я владею Самой Страшной Тайной. Не представляешь, как она страшна. На улице Великого Того, в кирпичном доме поросёнка Плюха лежит индейский вождь Большое Ухо, с большой любовью обнимая скво. Во вздорник он объявит общий сбор сторонников, адептов, неофитов, узнав любого, каждого не выдав. И встрепенётся дядька Мутабор, и засмеются сотни малышей, найдётся ёж, вернётся старый дворник. И станет миру радостно во вздорник. И стенам непривычно без ушей.
_^_
* * *
И старое станет пылью, и новое станет старым, но вновь расправляют крылья и снова берут гитары небесные недотёпы, фонарщики, менестрели. У них по карманам – тропы, у них в рюкзаке – апрели. Летят, зажигают свечи, спокойны – куда там Кришне. Зима не бывает вечной, весна не бывает лишней. К удаче любые числа: тридцатое и восьмое. Когда чародей случился, русалки запели в море, драконы проснулись в камне, отправились в путь-дорогу последние могикане, степные единороги. Легко закрутились в петли весёлые звездопады.
А что чародей – немедля взлетел и зажёг лампаду на юго-восточном фланге. Она и давай светиться. И кто-то подумал: ангел, и кто-то подумал: птица.
И страшное стало милым, и сильное стало слабым. Опустят однажды вилы рабы новостей и лампы. Рассыплются на осколки, окажутся непотребны. Не веришь? Совсем нисколько? А ты посмотри на небо, как будто оно впервые. Опять распрямляют спины ворчливые домовые, цветочные коломбины и ведьма клюкой мотыжит поля, где взойдут идеи. Теперь я спокоен: ты же запомнила чародея. Он знает латынь неплохо, почти в совершенстве идиш, но просто кричит: "алоха", – и просто взлетает. Видишь?
_^_
* * *
Представь, что ты проснулся в понедельник и как-то понял, что тебе пора. На карте, в кошельке немного денег, хотя ты даже близко не пират. А в небе змей летает трёхголовый, и хвост его недюжинной длины. Случайно, сдуру сказанное слово изобличит молчание иных. А твой припев остался без куплета, а твой король остался без ума. Одно ты знаешь точно: будет лето. Хотя ещё февраль, ещё зима. Ты заяц, ты медведь, ты рак-отшельник, дурак Макар, гоняющий телят.
Представь, что этот мир несовершенный, ну да, ну да, чего тут представлять. Не гневайся, душа моя отрада. Когда мне непонятно – я к ежу.
Мне скоро улетать, – реально надо! – сначала только сказку расскажу:
"Давным-давно, на рубеже столетий, забившись в пуританский уголок, жила одна рассеянная леди. Стабильно пропускала файф-о-клок, поскольку в доме пропадали блюдца и чашки, и варенье, и хлебцы. Казалось леди, что над ней смеются соседские мальчишки-сорванцы. Пропал носок. Любимый, полосатый. Когда у леди свистнули сервиз, она в сердцах устроила засаду. Тревожный сумрак в комнате повис, меняя очертания предметов. Упала спица, изогнулся гвоздь. На небе ярко вспыхнула комета, потух фонарь и появился гость. Коварней всех Иуд из Кириафа, страшнее привидения в саду. И выпрыгнула леди из-за шкафа, протяжно крикнув: "How do you do?" Чудовище качнулось, побледнело, покрылось сыпью, приоткрыло пасть. Потом произнесло: "Хвалю за смелость. Позволите чего-нибудь украсть? Пожалуйста, без вашего "изыди". На красном астероиде тоска: чаёв полно, а чашек в дефиците. Вот нас и отправляют их искать.
Мы сильно воровство не одобряем, мы против "кто не пойман – тот не вор". Execuse me, леди, край и мы за краем, но клянчим алюминий и фарфор". Квадрат окна завидовал овалу, частица "под" завидовала "над". Чудовище под утро стартовало, забрав сервиз и сахар-рафинад.
Представь, что ты проснулся, ладно, в среду, хотя зачем тебе календари. Друзья зовут на дальнюю планету – не медли, но чужого не бери. Ни мельхиора не бери, ни стали, стекло не тронь, иначе всё, кранты. Представь, что этот мир неидеален, никто не идеален здесь. И ты. И леди – вон, живая, боевая. Ворчит на почтальона, ждёт гостей. Чудовище добра не забывает. Привозит к ней чудовищных детей.
_^_
* * *
Смотрите, сеньорита, выпал снег. Пейзаж от мыслей требует восторга. Так выпьем же, Мальвина. Где касторка? Я говорил: Вы снились мне во сне, но – бабой с оцинкованным ведром. Почти пустым. Чёрт знает что такое. Ещё любили датского Лукойе. У Вас родился дивный палиндром. Смешной, крикливый, с маленьким зонтом. Три с половиной килограмма весом. Ну, Вы, как полагается принцессам, трон с клавесином притащили в дом, причём сама, язвительно ворча. Ведь грузчиков по ледяным торосам Вы повели и показали розам, а надо было, видимо, врачам.
Не плачьте, сеньорита, это сон. Да, я всё тот же деревянный мальчик. Вчера Пьеро произвели в команчи звезда шерифа и его бизон. Теперь он вождь Неутомимый Мозг. Иных уж нет, инакие далече. Уехать бы. Ночами по предплечьям задорно скачет белка Рататоск. Надежды не теряю – к январю отправиться за море бизнес-классом. Я буду долгожданным Николасом, пускающим дымок через ноздрю, а Вы моей Бефаной, например. Отмечу: чёрный цвет сегодня в моде, искусственная ёлка на комоде, мёд, финики, компания химер из бывших неудачливых сверчков (два высших плюс диплом по классу скрипки). Мне жаль, что Ваша память, как у рыбки, что, глядя в пустоту из-под очков, Вы говорите – мол, больна не мной. Ах, сеньорита, королева, пани, зарёкся – никакой проклятой бани ни в праздники, ни в редкий выходной. Сырею. Со щеки сбриваю мох. Пошлите за касторкой Артемона. Пророков нет, для прочих время oно.
Не хмурьтесь, сеньорита, больше трёх нам нынче собираться не велят. Я, Вы и снег – достаточно, наверно. "Три пескаря" – отличная таверна. Дешёвая. На самый первый взгляд. Не помню, кто привёл меня туда: садовник Мюллер или Генри Миллер. Год кончится. Закончится ли триллер? Возможно. Улыбайтесь, господа, пока не сняли сиквел. Или скальп (отсылочка к Пьеро, на всякий случай). Поверьте, сеньорита, я везучий, мне тьма эпох, мне мириады кальп, я даже зеленею по весне, нос – скромное подобие бушприта. Но знаете, мне грустно, сеньорита. Без повода.
Сегодня выпал снег.
_^_
* * *
О будущем пришествии зимы внезапный снег оповещает крыши. Суровых подворотен нувориши берут слова у вечности взаймы, боготворя возвышенную речь, непразднично обмениваясь лестью. Лохматый пёс к развалинам поместья приходит самого себя стеречь, привязанного сердца ученик. Неразличимость небом завладела. Ты понимаешь, вот какое дело – я здесь живу, секретный проводник.
Хотя соседи истинно мудры, осознаю, что мне никто не верит: я вечерами открываю двери в приснившиеся Городу миры. Ведь Город тоже спит, в конце концов, его домам, конечно, что-то снится: то лес, то золотая колесница, то анфилады северных дворцов. Однажды фонарю приснился сон: усатый гоблин ехал на трамвае. А тем дверям, что я не открываю, возможно, открываться не резон. Есть версия – заклинило замки, ключ потерялся, чудо подустало, но между граней лунного кристалла твой детский бог глядит из-под руки и помнит Город юным Городком, пускающим кораблики в канаве. Один уплыл к далёкой Окинаве, хохочущим течением влеком. Две птицы из непроданных газет кружили над кирпичными домами, стучали в окна к белокурой даме, затянутой в изысканный корсет. К ней сватались бароны и князья, пока она не превратилась в море. Уже нуждалась улица в гримёре, когда в сторожке появился я.
В углах каморки – темнота и тишь, латынь, французский, эсперанто, идиш. А если ты меня пока не видишь, то значит, просто не туда глядишь. Прикусывает форточка шифон. Сползает шорох по оконной раме. Днём я обычный сторож, вечерами я ставлю на "беззвучный" телефон и открываю двери. Всё не зря: и мебельное скудное убранство, и медленное чтение пространства на временном отрезке ноября.
_^_
* * *
Лиха беда, которая начало. Зима пока ещё не отзвучала. Надеемся на следующий трек. Стекает капля солнечного воска. Дома застыли – каменное войско – по берегам заледенелых рек, изобретая братство домовое. Сегодня жизнь определяет хвоя. Предпразднично гудит конфетный ряд, повысив содержание картона до радости. Печаль, увы, бездонна, все водолазы это говорят, убрав на антресоли акваланги. Сейчас бы нам на ручки да на санки, да предъявить бесхитростный стишок, немного запинаясь от испуга. По образу сохи (возможно, плуга) взрыхляет стариковский посошок снега. Похоже, выпали сверх нормы. Вон замело три четверти платформы. Вот няня даже кружку не нашла. Ищи, моя старушка, будет праздник. Воистину велик твой соучастник, сама лицом румяна и бела. Что зеркала – с них никакого спроса. Покуда быт предвосхищает проза, шампанское опережает риск. Стоять, гусары, – пьём во славу дамы.
Кто виноват, что делать и куда мы? Так, словно некий архаичный диск, проснувшийся под пальцем абонента, кругла земля, которая планета: её моря, леса её, луга. Не разделить без явного урона. В дремучий лес торопится ворона – пообещала вечная карга ядрёного дарения: пощёлкай. Сидят двенадцать месяцев под ёлкой, тринадцатого брата костеря. А по широкой муромской дороге, не подводя ни Бога, ни итоги, за звёздочкой уходят три царя.
_^_
* * *
Уже горят огни, куда ни глянь, в пределах наших холодильных камер. И вымерли дворы, и город замер. Традиционно наливают всклянь терпение – испей его до дна. Добавь туда изюма и корицы. Теперь не мастера, но мастерицы корпят на производстве полотна: Метель и Вьюга, Вьюга и Пурга. Таким не воздаётся по заслугам. Из дворницкой попахивает луком. Обозначают реку берега: самой лениво, медленно самой. Над ней стоят мосты благоговейно. Придёшь домой, отведаешь глинтвейна и примиришься как-нибудь с зимой.
Опять же – санки, праздники, огни. Скитаются Морозы, деловиты, с огромными мешками дольче виты. Не веришь им – хотя бы подмигни: карету мне и чепчики долой, и наконец-то поднимите веки. Теперь не златоусты – златошвейки сшивают годы ёлочной иглой.
Другое время заперто в часах. Просить его ускориться нелепо. Держи покрепче собственное небо. Не вздумай забывать о чудесах.
_^_
* * *
Обычным утром первого числа, обычным утром, только слишком тихим, когда отбарабанили шутихи и во дворе дремота проросла, он вышел не спеша убрать бардак. Убрать останки праздничных салютов. Смотрели окна равнодушно-люто: чужое горе точно не беда.
Он вычистил обиду и вражду, подмёл обрывки вялых разговоров с энтузиазмом городского вора, давно не подлежащего суду. Он прихватил подробности бесед и корки неизбежных мандаринов. И небо было взбитая перина, и снег летел, засахарен и сед.
Обычным утром недоволшебства, обычным утром сотворенья мира, когда зима со злостью конвоира опомнилась, стабильно нетрезва, он снова вышел в зиму без людей, уснувших в наших северных широтах. Он вроде человеческой породы, угрюмый ангел, звёздный прохиндей.
Довольный кот увидел из-за штор, как дворник смёл скупые своды правил. Но всё-таки он что-то нам оставил. Попробуй, кстати, догадаться, что. А миру снилось – маленькая тень его считала никуда негодным. А мир проснулся чистым и свободным. И наступил восьмой морозный день.
_^_
* * *
Быстро она собиралась. Вещей немного: джинсы, футболки, блокноты, расчёски, кисти. В среду она улыбнулась ему с порога: я позвоню, как устроюсь.
Давай, не кисни.
Я не вернусь –
эта фраза страшнее пули, словно они никогда и не жили рядом. Только ключи оставались лежать на стуле. Жалко, не маг – он бы их уничтожил взглядом. Время, конечно, не делает нас моложе, но рассудительней делает. Он смирился. Через неделю вернулся домой, и что же: прямо на кухне, в районе пакета с рисом, он обнаружил письмо. До чего сопливо, глупо, как в женских романах. И также нудно.
Начал читать. И почувствовал запах сливы, улицы, ветра, который в одну минуту делает лёгким, крылатым, совсем воздушным, или вертлявым зверьком, или сильной чайкой:
Здравствуй. Я знаю, простились. Хотя послушай –
ты невозможно хороший, уже скучаю.
Там, куда еду, – звенит комарами лето. Радуги в лужах, кометы и звездопады.
Не было в кассе, родной, для тебя билета, даже плацкартом. Я этому крайне рада. Помнишь – я белку однажды с руки кормила. Помнишь, как ты под гитару орал на трассе.
Это звучало ужасно, но было мило.
Хватит о прошлом печалиться. Ты согласен?
Скоро забуду твой адрес, улыбку, почерк. Я, дорогой, постараюсь тебе не сниться.
Если на улице ночь – то спокойной ночи.
Утром он встал. Как обычно, пошёл в больницу.
Дом дрейфовал в темноте, отдавал швартовы (раньше с любимой в больницу ходили вместе). Врач удивился: мне странно, но Вы здоровы, вот, констатирую факт – ваша смерть в отъезде. Понаблюдаем с полгода, что с Вами будет. Определённо, совсем уникальный случай. Доктор смеялся: бросают не только люди. Смерть, получается, бросила Вас, голубчик.
Город шумел, продлевался, сиял, как ёлка. Он, прикупив в магазине бутылку сидра, долго стоял на обочине. Долго-долго: здравствуй, моя драгоценная Смерть. Спасибо.
Может, ты просто небесная стюардесса или ты просто небесная проводница?
Лет через сорок увидимся, не надейся.
Смерть его слышала. Рыжая, как лисица.
_^_
|
