Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




МАЛЬЧИК  В  ШАПОЧКЕ  Mori


Рассказы про чёрного альпиниста

Однажды пропала альпинистская группа, вместе с инструктором, ушли куда-то и не вернулись, и долгое время никаких следов. Потом нашли где-то рюкзак и в нём фотографию, они стоят, все двадцать шесть, такие весёлые и улыбающиеся, на фоне горы и снега, в середине где-то затесался долговязый мальчик в толстых очках и вязаной шапочке с надписью Mori, и держат поперёк всех длинный плакат. На плакате написано: Среди нас - смерть .




Гроб на колёсиках

Утром на автобусной остановке, по обыкновению, много народа. К остановке подруливает автобус. В нём почти что нету ничего особенного. Только, может быть, он несколько устаревшего образца. Какой-то вид у него немного домашний и самодельный, но те, кто делал его, хотели, чтобы он выглядел почти как настоящий. Он почти как нормальный городской квадратный автобус Ликинского автозавода, но всё-таки что-то есть у него при этом от более устаревшего ПАЗика, какие в колхозе или за грибами ездят: он несколько меньше размером, грязновато-жёлтого цвета, с чуть-чуть закруглёнными скошенными углами, и у него немного жёстче сидения, обтянутые чёрной кожей.

Ведёт автобус какой-то не совсем обычный водитель, он довольно высок, худощав, прыщавая половина лица и потёртая вязаная шапочка, на которой другого цвета жёлтой шерстью вывязано слово Mori. Но ничего особенного в этом во всём нет, похоже, как будто просто дали ещё один нестандартный автобус для того, чтобы разгрузить движение в часы пик . А вон, кстати, и стандартный следом идёт с кольца, но в него все всё равно не поместятся, так что часть толпы, которая не хочет ждать и толкаться, валит в автобус.

Автобус отходит от остановки. В автобусе нет билетной кассы и компостера для талонов. Где-то на середине пути до следующей остановки, когда люди уже успокоились по этому поводу и расселись, автобус как раз проходит по мосту над железнодорожными путями, у него отходят специальные шторки на окнах и сверху падают непрозрачные железные занавески. Снизу раздаётся неприятный удушливый запах, имеющий что-то общее с ароматом сирени. Это в салон из-под сидений начинает поступать газ. Пассажиры бросаются к окнам и стучат по ним кулаками, но шторы железные и звукоизолированные, кабина водителя отделена герметически, так что они просто все задыхаются и бессильно падают назад на свои сидения.

Несколько раз люди, просто проходящие по мосту, видели автобус, похожий на обычный маршрутный, но только почему-то с завешенными шторами. Кто-то рассказывал даже, более того, что окна у автобуса были незанавешены, и они могли видеть, как пассажиры изнутри повисали на окнах, молотя кулаками. Но окна были бронированные, и пассажиры просто быстро оседали вниз, а автобус за это время уходил и скрывался из вида.

Это случалось по городу несколько раз в разных местах, так что, в общем-то было довольно ощутимо, у милиции, скорее всего, потому что у них зарегистрированы все исчезновения по городу, то у милиции, скорее всего, были какие-то сведения, но уж, конечно же, просто в народе ничего не знали, чтобы не допустить паники. Только на кольце 75-го автобуса это случилось несколько раз, так что заметно обескровило район, в этом районе люди о чём-то таком разговаривали и что-то знали.

Что потом делалось с этими людьми и куда их увозил автобус, для какой цели это всё предназначалось - это, конечно, никто сказать не может. Но потом, когда люди становились не нужны, известно, что их иногда отдавали обратно.

В разных местах города так бывало, и прохожие на улицах видели, что идёт себе автобус по улице, у него на сидениях сидят пассажиры, а потом коробка, то есть каркас автобуса вместе с кабиной водителя, продолжает движение со всё той же скоростью, а вся внутренность с сидениями и пассажирами от него отделяется на такой платформе вроде прицепа со своими собственными маленькими колёсиками и продолжает катиться какое-то время ещё по инерции, потом сама собой останавливается. Однажды одна из таких платформ, покуда останавливалась, успела переехать перекрёсток на жёлтый свет, перешла на полосу встречного движения и, уже почти перед тем, как остановиться, с чем-то всё же столкнулась. В другой раз такого типа платформу обнаружили почему-то на рельсах, в смысле, что это была внутренность железнодорожного вагона, как дрезина, она катящаяся по железнодорожным путям. Люди были перемешаны на платформе в беспорядке со следами агонии и удушья. В другой раз люди видели, как платформа вывалилась изнутри красного комфортабельного междугородного Икаруса , там, напротив, все пассажиры были в строгом порядке, с головами на подушках авиакресел, только лица у них были у всех очень бледные, в лице не оставалось ни кровинки. Вокруг платформы вначале собиралось, конечно же, сколько-то любопытных прохожих. Хотя, вообще-то, любопытных было немного: прохожие не часты на этих улицах и в это время дня. Потом приезжала милиция, после чего прохожие, конечно, все уходили, платформу прицепляли к тягачу и увозили куда-то.




Комарик

- У меня взяли слишком много крови. И мне сделали слишком большой укол.

Витяра спускался по лестнице. Хотя с утра и не пил ничего, но шёл шатаясь, его вело. Колян ждал его на площадке.

Обычно и раньше бывало, что на донорском пункте здоровые крупные мужчины первее других хряпались в обморок, такое, видимо, у них устройство, но сегодня что-то этих случаев было особенно много, можно сказать, прямо каждый. Одна женщина видела, что у мужчины, который и без того уже от потери крови лежал без сознания, медицинский персонал суетился над ним, у него всё равно брали ещё кровь. Они это мотивировали тем, что сегодня для какой-то цели нужно крови особенно много, кровь сегодня в большой цене. И ещё при этом спешили, как будто боялись не успеть до того момента, как мужчина встанет и куда-нибудь пойдёт. Потом, когда кровь из иголки совсем уже перестала капать, он стал бесполезен, ненужен, ему тогда вкатили большой укол какой-то прозрачной жидкости из пакета, отчего он сразу же пришёл в себя и поднялся. Здоровенный мужик с толстыми и особенно красными губами смачно смотрел на большие банки с запечатанной кровью и почему-то облизывался.

- Извините, - сказал он довольно грубо. - Мы взяли слишком много крови. Положено двести, если раньше никогда не сдавал, ну а мы взяли двести пятьдесят.

Донорский пункт был, как всегда, в автобусе, который стоял на обочине газона возле входа в институт. Автобус сегодня был немного другой, не такой, как обычно. Немного меньше размером, чем обычный Ликинский рейсовый, с закруглёнными углами, он выглядел похоже на устаревшие ПАЗики, на каких ездят за грибами или в колхоз. Водитель у неё был, сумрачный мальчишка, молодой человек, почти подросток, он был в халате, только вместо обычного белого колпака на нём была вязаная шапочка, на которой зелёным по жёлтому было вывязано одно только слово: Mori. Шапочку он надвинул на уши и никогда не снимал, хотя день был довольно жаркий.

Сначала должны были брать кровь в два, но потом, в самый последний момент, всё поменялось, повесили новое объявление, что будут брать в десять. Известие по телефону мгновенно распространилось среди сотрудников института, и на улицу высыпал народ, все спешили в очередь, чтобы потом получить отгулы. Ребята в халатах очень спешили, чтобы обязательно успеть всё сделать и у всех желающих кровь взять до двух, потом сложили все склянки и уехали. В два подрулила ещё машина, из неё выглянут обеспокоенный врач :

- Так что же, сдавать кровь народ сегодня будет или не будет? Мы не привыкли ждать, где же обычная в таких случаях очередь?

- Все уже сдали кровь, никого не осталось, все получили по два отгула и ушли домой.

- Ну дела, - покачал головой врач и уехал.

Васюк не спеша ввалился домой.

- Нервишки стали что-то подкачивать. Никак не могу успокоиться. У меня врачи взяли сегодня слишком много крови.

И бухнулся. К вечеру попробовали - он уже холодненький, в лице ни кровинки. Тёща, она была очень опытная в таких делах, прошла две войны, блокаду и сталинские времена, она сразу же подошла к нему и сделала надрез на руке. Довольно глубокий и длинный разрез, до локтя, и не вышло из него ни кровинки, только какая-то белая прозрачная жидкость.

- Угрюмчики, - сказала она. - Нужно спешить. Хорошо, что я знаю, это просто повезло. Это довольно редко бывает, но, когда бывает, то это всё равно как если бы на город сбросили водородную бомбу. Только хуже, так что лучше бы они всё-таки бомбу бросили. Надо всем быстро уезжать отсюда.

- Ну хорошо, - сказала жена, - сейчас приготовимся, чемоданы сложим.

- Никаких чемоданов, - сказала тёща, направляясь к двери. - К этому всегда нужно быть готовыми. Только документы и деньги, смену одежды и тёплое бельё.

- И что же, - не поняла жена, - так сразу всё бросить?

- Ну это кто как хочет, - сказала тёща. Взвалила сумку через плечо и, не оборачиваясь больше ни на кого, быстро вышла за дверь. Все тронулись за ней. На автобусе доехали до станции, потом на электричке до конечной, там от станции автобус не ходил, шли на дальний хутор по просёлочной дороге. Бабушка тащила, перевесив через шею, большой мешок сахара. Её спросили:

- Бабуля, тебе не тяжело?

- Э-э, сынок, своя ноша не тянет.


По городу по телефонной сети с большой скоростью разошёлся слух, что кто-то платит очень большие деньги за сдачу крови. Правда, очень большие.

Вот молодая женщина идёт темным переулком. К ней подошли молодые ребята с блестящим ножиком. Но им нужен не кошелёк и не изнасилование, а они сделали большой грубый разрез на вене, подставили поллитровую баночку и ждали, как капает или стекает кровь. Ребят такого рода сразу же назвали доильщиками . Женщина сначала плакала и звала на помощь, потом, когда поняла, что всё равно ничего не поможет, никто не вступится, ей нечего терять, то присела просто на корточки и начала вместе с ними следить, как завороженная, как в банку стекает струйка её крови. Кровь в те дни действительно была на вес золота и лилась рекой. Потом ослабела, пришла в беспамятство, кровь перестала идти, ребята оставили её.

На следующий день с утра по радио объявили: цена на сдачу крови увеличена ещё в десять раз. Все рыскали по городу, никто не мог сказать, где принимается кровь, и сколько точно за неё платят.

- Покуда всю свою не сдашь, не узнаешь, - мрачно пошутил кто-то.

Появились многочисленные перекупщики.

Вот уже другая, немолодая женщина идёт по улице в теплом пальто на воротнике с подкладкой. Она в самый раз могла бы сдавать кровь. Очень полнокровная женщина. Так не сдаёт же, сволочь! Широкая, одутловатая, с двойным подбородком и широкими губами, толстой шеей и толстым затылком, она идёт и покачивается на ходу, как огромный мешок с кровью. Откуда она и вообще-то взялась здесь, такая, она здесь раньше не жила никогда? Куда она идёт, может ли она назвать адрес своей квартиры на этой улице? Либо в водопроводную воду города добавили что-то такое гнилое, что всех раздуло, либо таких надувных женщин нарочно привезли откуда-то на грузовике, чтобы приучить население города, что собирать кровь - ничего, это можно, за это никому не попадает, и никто никуда не жалуется. Женщина и идёт-то как-то так, неровно, как может идти механическая кукла или манекен для тренировки медсестёр.

Из тёмной подворотни выскакивают-выметаются те же самые ребята, ну а может быть это уже другие. Один, самый длинный, нагибает ей голову и зажимает подмышку, другой свободною рукой он перепиливает столярным ножом ей пару жил, делает ей на её бычьей шее сбоку глубокий надрез. Кровь начинает бежать под напором, как из крана, толчками, второй парень наклоняется и подставляет ей снизу молочный бидон. Женщина некоторое время рыпается и струится, потом вся опадает - обвисает, как водяной пузырь. Ребята с молочным бидончиком бросаются бегом вниз по переулку.

Их останавливает мужчина рыхлой тяжёлой комплекции с круглым лицом и ярко красными беспочвенными губами.

- Ребята, вы, конечно, молодцы, я всё видел. Я могу вам назвать место, где вы можете сейчас же очень хорошо сдать кровь. Кто сегодня сдаст бидончик с кровью, может стать действительно довольно обеспеченным человеком. Это всё очень хорошо, что вы делаете, но всё же я могу вам предложить кое-то получше. Кое-что, что может послужить для действительно профессионального сбора крови. Так вы пока собираете урожай только с одиноких женщин, потому что они, француженки выгодной наружности, физически слабы. А могли бы собирать с кого угодно.

- Но как? - удивились маленькие смельчаки. - Если дяденька, к примеру, здоровый? Тогда что с ним делать?

- А вы вот сюда взгляните, - сказал тяжёлый мужчина. - Эта маленькая штучка, я показываю её вам, я называю её комарик . Вот с этой стороны, то, что мелькает, словно рыбная чешуя - это ртутное лезвие, тонкое и острое, как иголка, втыкается, если бросишь любой стороной и с любого расстояния, капелька ртути перекатывается внутри лезвия таким образом, что никакого умения не надо, как ни бросишь, лезвие всегда летит вперёд остриём, против ветра, что очень удобно.

Лезвие смазано сильным обезболивающим составом, не хуже того, что находится на хоботке комара или клеща, то есть воткнуть это можно в любую точку тела и на любую глубину, человек никогда ничего не почувствует и не заметит. Вдобавок, в кровь сразу же вводится состав препятствующий свёртыванию. Внутри маленькой рукояти находится ещё одно вещество, создающее глубокий вакуум, так что, раз попав на тело, эта штука начинает сосать наподобие большого шприца. Сбоку от этого дела наполняется полиэтиленовый мешочек, как раз такой, какой очень хорошо принимают на пунктах для сбора крови. Когда мешок наполняется до конца, он сваливается, как насосавшаяся пиявка. Как видите, всё происходит почти автоматически, очень легко и хорошо.

У мальчиков глаза сразу оживлённо загорелись:

- Скажите, пожалуйста, вы не знаете, где и мы могли бы достать для себя такую штуку?

- За небольшую, я бы сказал, чисто символическую плату комарик можно приобрести на любом пункте приёма крови, сдатчикам бесплатно, а также у меня.

Скоро все, однако, в городе узнали, что на свалку на пустыре какой-то завод, оказывается, вывалил с грузовика несколько коробок вполне хорошей этой одноразовой продукции, вот тяжёлый мужик и продавал, наверное, недавно найденное.

Картина. По улице города, тяжело ставя ноги, идёт мужчина, плечистый силач, тяжеловес, амбал. Своим недалёким умом он не понимает, не может понять, что это с ним такое, такого никогда не было, он и не пил сегодня ничего, а его ведёт на сторону, как пьяного. Вот ещё немного, и у него засветится радуга перед глазами, от сильной тяжести своего тела он бухнет прямо на асфальт, не в силах даже подставить руки, чтобы уберечь от повреждения нос и губы. Он не знает, но всё это происходит потому, что сзади ему в спину воткнуты через драповое пальто пять или шесть метательных лезвий, и болтаются, разбухая, уже несколько мешков, в них хлюпается, пузырится, переливаясь, тёмная жидкость. За мужчиной в некотором отдалении по обеим сторонам улицы следует группа ребят. Их острые глазки мышино сверкают. Стараясь, чтобы он их только не заметил раньше времени, иначе он догадается обо всём и убьёт, он всё ещё очень здоров, но в то же время нужно следить за ним, чтобы он не ушёл из вида, они только временами поглядывают на мужика, ожидая того, что он в скором времени хряпнется.

Но ребятам тоже сегодня отчего-то нехорошо. Их лихорадит, они кутаются от дождя в свои осенние курточки и длинные пальто с воротниками. Со лба скатываются капли особенного пота, как слёзы, из каких-то глубоких секреторных желез. Каждый из них уже слишком плох, чтобы соображать, что с ним такое особенное делается и по какой причине. Краями глаз они искоса всё время поглядывают друг на друга.

Потому что у каждого из них, в боку или подмышкой, или в каком-нибудь другом малозаметном месте болтается, свисает по одному или по два пузыря. Они слышат за спиной какое-то лёгкое булькание, но не могут его различить - плюм-плюм-плюм - то ли это стучит в ушах, то ли в висках, или отзываются эхом их тяжёлые шаги в одеревеневших мозгах.

Потому что, понатыкав шпенделей в культуриста, как в кита, каждый из ребят в заводке внезапно осознал простую вещь, что он ведь может получить денег значительно больше, и всё только для себя одного, если понатыкает вакуумных шприцов также и в своих бывших товарищей. В результате, каждый хорошо знает, в какое место у другого он воткнул, и с почтительного расстояния следит за результатами своего труда. Но каждому из них невдомёк, что именно болтается в спине у него самого, и догадаться они не могут, потому что к этому моменту уже очень плохо себя чувствуют.

За ними за всеми из-за угла внимательно следит мальчонка где-то от десяти до двенадцати лет. Он, кажется, сам никому ничего не втыкал. Точно так же, никто не втыкал и в него, потому что он никому не нужен, тощий, непохоже на то, чтобы в нём было много крови. Заметив вовремя это интересное занятие более взрослых людей, он решил дальше пронаблюдать, что будет, хотя бы из простого любопытства.

Вот ребята уже устали. Мужчина лежит, а ребята привалились у стены и все оседают ниже. Мальчишка появляется из-за угла и обрывает мешки с ребят, как яблоки урожая. Да они и сами отскакивают-отстреливаются. Ребята на него ещё смотрят, хотя глаза у них угасают, у них у всех сильно понижено кровяное давление, они совсем беспомощны, хотя и что-то понимают, но не могут ничего поделать, просто безмолвно следят, как с них оббирают мешки.

Из-за поворота раздаётся визг тормозов и со скрипом вылетает новая серая Волга . Она останавливается возле мальчика, из неё выходит мужчина в плаще и со шляпой.

- А ну, что ты тут делаешь? - мужчина хватает мальчика и приподнимает ему подбородок.

- Да так, мешки собираю.

Увидев мешки, мужчина сразу же догадывается, что к чему. Не глядя уже на людей, это становится сразу неважным, мужчина нагибается над поребриком мостовой и набивает мешки в мальчиков рюкзак, потом кидает рюкзак на заднее сидение своего автомобиля.

- Всё, - кричит он мальчику, второпях хватаясь за руль.

- Дядь, а дядь, - очень неторопливо спрашивает мальчик.

- Что тебе, - орёт в ответ этот администратор из окошка автомобиля.

- А ты не скажешь моим маме и папе?

- Вот ещё, делать мне больше нечего! - орёт мужик напряжённо.

- Дядь, а дядь?

- Ну?!!!

- А хочешь знать, где мой папа работает? И кем?

- Не морочь голову, пацан, лучше уйди, не стой машине поперёк дороги, я сейчас, ей-Богу, трогаться буду...

- Ты лучше бы немного послушал. Мой папа работает на пункте приёма крови. Вторым санитаром. Он как раз и есть самый главный. Он у них деньги выдаёт. Хочешь узнать, где находится их пункт?

- ...?

- А нигде он не находится, дядя, я пошутил. Ну, всё, можешь ехать теперь, я разрешаю.

- Больше так не делай! - орёт дядька, уносясь вдаль на своей Волге .

- Не, не буду, - кричит мальчик ему вслед, одной рукой оправляя на себе рубаху, а сам ехидно смеётся.

Мужчина ведёт нетерпеливо, торопится, хочет поскорее довести, потому что чувствует себя уже очень плохо. Перед глазами у него всё рябит, ветки деревьев, серые верёвки крапающего дождя сливаются в одно целое со струнами фонарных столбов. Их сразу становится трудно отличить друг от друга. По этой причине машину на повороте заносит, и она впиливается водительской стороной в столб. Видно, что шофёр там внутри скорчился и ткнулся лбом в рулевое колесо. Мальчик, не торопясь, подходит и снимает с него ещё два пузатых мешка, крепких и плотных, насосавшихся. Он ещё некоторое мгновение ждёт, покуда мешки окончательно нальются и отскочат. То ли он сам их незаметно воткнул, то ли он видел, что они уже торчали там, когда мужчина нагибался над мостовой, когда он потом тянул время, задавая свои дурацкие вопросы. Мальчик неспешно пихает мешки внутрь своего рюкзака, видно, что торопиться ему некуда, мужчина провожает мешки понимающими глазами, равно как понимает он, что совсем обессилел и сделать ничего не может. Мальчик затягивает верёвку и уходит, волоча за собой за лямки тяжёлый рюкзак по асфальту.

Последний кадр. По улицам города с извлечённым из кобуры пистолетом проходит инспектор уголовного розыска. Он хочет разобраться. Он приехал со специальным поручением из соседнего города, где начальство несколько раз звонило по междугородному телефону, и никто не может понять, наконец, куда же из города делись все люди. На город как будто бы свалилась откуда-то нейтронная бомба, чистая, как первоапрельский снег. Время от времени на пути инспектора попадаются мёртвые тела, завёрнутые в однотипные серые драповые пальто. Трупы выглядят красиво, нету не них ничего, ни крови (ни кровинки), ни пыли, ни грязи, ни следов борьбы или сопротивления, но инспектор не обращает на них уже ровно никакого внимания.

- Почему я себя сегодня так плохо чувствую? - спрашивает вслух генерал - полковник милиции, это то, что его действительно занимает. И он не находит ответа на поставленный вопрос. Потом, слегка нагнувшись, он достаёт из подмышки полиэтиленовый пакет, который как раз в этот самый момент, надувшись, отскакивает и с тихим щелчком по типу засоса при поцелуе, падает к нему в руки.

- Ага, - говорит генерал-полковник, он вообще человек неглупый, он сразу уже всё понимает, что уже поздно, что он потерял слишком много крови, сил у него совсем уже не осталось, чтобы дойти до ближайшего угла, поэтому он садится под стену в углу, чтобы ждать там наступления покоя.

- Подожду здесь, - он говорит себе с надеждой, - ещё немного. Может, усну.

При этом он уже больше не инспектор, он снова играет роль себя, каким он был в детстве, маленького послушного мальчика, который любит свою маму и делает всё, как мама скажет. Большой пакет с переливающейся жидкостью он держит прямо перед собой на вытянутых руках, чтобы кому-то другому было удобно его взять.

Из-за поворота улицы выкатывается карета скорой помощи . Это немного переделанный автобус устаревшего образца, почти как Ликинского автозавода, но поменьше, с жёсткими сидениями и закруглёнными углами. За рулём сидит долговязый подросток, почти что мальчишка в вязаной шапочке Mori и ещё какой - то дряблый толстяк с обвислыми губами. Карета могла бы оказать кое-какую помощь, сделав переливание крови, но инспектор не ждёт никакой помощи, он понимает ситуацию правильно, что в городе произошла вибрация, поэтому из живых людей давно уже никого нет.

Инспектор сидит и ждёт. Ему не хочется двигаться. Да и у него слишком низкое сейчас кровяное давление, так что он не может, он ничего не делает, он только сидит с протянутой рукой. Автобус подъезжает, рыхлый мужик, нагнувшись через окно, просто забирает мешок из рук товарища инспектора, автобус взрыкивает трубой и стремительно уезжает.

Генерал-полковник остаётся ждать. От ждёт наступления сна. Слабость быстро захватывает его удушливой волной.




Синие ампулы

В городе распространился слух, что может быть очень опасно иметь на руке синий крестик. Каждый, у кого только в доме есть шариковая авторучка, должен опасаться того, чтобы случайно не посадить на руке синий крестик, это может привести к очень большим неприятным последствиям. Вечером, возвращаясь домой после многолюдный очередей или душных автобусов, многие люди обнаруживали у себя на руке, или на какой-нибудь ноге, под отворотом воротника или манжетом штанины, маленький синий крестик. Крестик был едва заметен, но это неважно, они всё уже знали. Крестик не смывался никаким химическим средством, водой, щелоком. Внешне выглядя наподобие чернильной каракули, он по своим свойствам был скорее наподобие татуировки и никогда не сходил.

Некоторые пытались даже с этим обращаться к врачу, врачи сначала смеялись, но потом, когда такие обращения стали повторяться, начали относиться серьёзнее. Или ещё многие своими усилиями на коммунальной кухне столовым ножом пытались снимать кусочки кожи, а после, когда это не помогало, то также старались выковыривать кусочки мякоти мяса. (В стакане раствор спирта в холодной воде, часть для наркотического обезболивания принятием внутрь, часть для обеззараживания руки и ножа.) Но крестик вёл себя по-странному, как живой: раз обосновавшись на теле, он не хотел уходить. Ему не нравилось, что его выковыривали, он цеплялся за тело. Он, как жучок, либо перебегал на другой кусочек кожи, либо же вторгался ещё глубже в мясо. Когда снимался последний кусочек, у него на конце всегда оставалась маленькая чернильная капелька, она капала на тело, и там снова возникал крестик.

Позже этих людей обязательно кто-то убивал, и милиция никогда не могла найти, кто это сделал.


Двое в комнате, он и она. Она говорит:

- Известно ли тебе, что я - самая обыкновенная девушка? Почему, я не понимаю, ты думаешь, что во мне может быть что-то особенное?

Я не понимаю, я никак не могу понять, как получилось так, что ты нашёл-то меня. Но это всё равно очень хорошо, это прямо чудесно, что мы нашли друг друга. Теперь, может быть, нам будет гораздо легче вдвоём.

Ты не представляешь, ты просто представить себе не можешь, как мне было раньше плохо, пока я была просто одна. В городе, наверное, ещё довольно много таких, как мы с тобой, но просто они все скрывают, так что их не очень легко найти. Или же, напротив, таких как мы очень мало, или вообще нет никого.

Но как ты узнал меня тогда на той автобусной остановке? Когда подошёл тот автобус, которого ждали и ты и я? Все собирались на работу, но все просто гораздо лучше умели работать локтями, раздвигая других. В него все сели, и только ты и я остались на остановке ждать следующего. Что случилось с пассажирами того автобуса, никто сказать не может. Я, видимо, тогда просто очень хотела кого-то встретить, да? Я, наверное, жадно шарила и искала глазами по сторонам? Вот ты и обратил внимание, я понимаю.


Придётся сделать тот же самый укол ей. Ещё неизвестно, как он подействует. По городу орудует банда добровольцев, которая всем делает один и тот же одинаковый укол. Ну, на людей-то, конечно, каждый раз действует одинаково и совершенно безотказно. Но здесь - другой случай. В таких случаях на некоторых не действует вообще, а на других действует, но исключительно странным образом.


Как им это удалось, что они поймали Виталюху.

Она говорит:

- На одном из предприятий проводили опрос сотрудников, подробное тестирование с надеждой найти у кого-то в ответах что-то особенное, что-то хоть чем - то отличное от остальных, хоть что-то не то. Очень трудно, и им никак это не удавалось, но потом милиции и органам надоело, и они стали проводить то, что они называли проба на спид : всем подряд, не раздеваясь, укол фенола сзади под лопатку. Складывали всех здесь же в заднюю комнату. Если на кого-то не действовало, ну, значит, так-то они и собирались его обнаружить. Дело было слишком серьёзное, чтобы ещё как-то его откладывать.

Ну, они ему сделали этот укол, а он не понял, он стоит и смотрит совиными сонными глазками и ещё по-дурацки спрашивает: что, мне уже можно идти?

Всякими анализами они к этому времени были уже сыты по горло, анализы не давали никакого результата. У одного, например, все выделения были в порядке, всё нормально, и моча, и кал, а как разрезали, как сделали ему вскрытие, так не обнаружили у него внутри ничего! Вы понимаете - ничего! Главный хирург бросил скальпель, испугался, выругался и убежал. Откуда у него моча бралась только. Хирурги, на самом-то деле, есть наиболее консервативный народ, они привыкли, что, с одной стороны, все люди, конечно, одинаковы, ты можешь сколько угодно, к примеру, отличаться своим поведением, пока ты здоров. Но если уже он хирург, и берётся за дело, если уже он его, пациента, разденет и разрежет - то тут они не допускают никаких вариантов, они хотят каждый раз видеть примерно одно и то же. Очень устаревший взгляд на вещи. А здесь тебе - никаких внутренних органов. Местами как творожная масса с добавлением молока, местами просто сплошная среда, мякоть плода, как сердцевина яблока, когда с него счищена кожура.

Это было на том самом заводе, где перед этим произошла большая утечка свинотала, так что они ничем особенно не рисковали. Никто не знал, что это, собственно, такое, и кто её подсунул в контейнер, эту гадость, до того как она вытекла в воздух. Возможно, что это сделал кто-то из тех, кто ещё раньше успел измениться, для того, чтобы вычислить кого-нибудь из своих.


Она говорила:

- Это, конечно, очень хорошо, что мы нашли друг друга. Это скорее всего теперь будет счастье для двоих, потому что едва ли у нас получится так, чтобы мы нашли ещё и кого-то третьего.

Но вот только что мы будем делать теперь вдвоём, я не совсем понимаю? Я не могу сказать про тебя, но у меня ведь там ничего нет! (При этом она показывает себе пальцем на такие места, про которые обычная женщина никогда такого не скажет.) Совсем, совсем ничего нет!

Это, с другой стороны, может быть и не так плохо, у меня там ничего нет, у других зато, в разных местах такое выросло, что они никому и показать не могут, если это только увидит простой человек, то тотчас же умирает (от страха).


Она говорила:

- Нетриахий, он и есть и был всегда самый красивый из нас. В нём внешне снаружи не было совсем ничего, что отличало бы его от человека. Как они догадались-то сделать ему анализ? Потому только, что он был оттуда? Но он и не был-то оттуда! Если бы всё было так просто. Но это задело и многих других, которые и не были, и не думали, и вовсе были непричастны. Во многих жилых домах в округе, а некоторых даже довольно далеко. Механизм этого совсем непонятен.

Да и анализ-то им не помог. Он уже собирался уходить, когда главный врач по чему-то там догадался. А анализы у него были в совершенном порядке. Он кричал тогда уже, как бешеный, когда его забирали: - Вы не имеете права, это произвол, я знаю, что анализы у меня в совершенном порядке! - Словно кто-то постарался сымитировать всё как можно лучше. При том, что всё это была только имитация.




Ядовитые ампулы

Сегодня в первый раз увидел её. Ничего, не так страшно, как люди это рассказывали. Она теперь часто летает по городу, так что её многие видели. Только милиция почему-то всё не принимает меры, говорят, что милиция и вся эта братия почему-то заодно, но я лично знаю одного милиционера, он, как все милиционеры, конечно, заносчив и недостаточно разговорчив, но учтив и почему-то преисполнен ко мне особой симпатии, так вот по его глазам, по его реакции я понял, что милиции это самой на фиг не нужно, что милиция в растерянности и только притворяется, что все идет, как задумано, и что они контролируют положение.

Она летела, то снижаясь, то поднимаясь. Как будто ее носило ветром, хотя я - то, конечно же, знал. На всякий случай я поспешил укрыться в парадном. Хотя она определенно не пыталась меня преследовать. Говорят, что со взрослым и спокойным мужчиной она не может особенно-то ничего сделать, предпочитает нападать на слабых - неохраняемых женщин или детей. Но только если страх парализует силы человека... Что, собственно, чаще-то всего и бывает...

Я думаю так, что если бы она тогда на меня напала, она бы, конечно, несомненно убила меня...


Сегодня у метро какой-то козел раздавал голубые ядовитые ампулы. Милиция пыталась его забрать, но народ, создав толпу, неявно встал на защиту. Пока они до него протолкались, хитрюга уже успел куда-то слинять.


Двое в комнате. Она говорит:

- Сегодня поймали одного. Возле станции метро "Чернышевская" какой-то тип пытался раздавать голубые ампулы. Ампулы на поверку оказались ядовитыми. Пришла милиция. Его привели в отделение, стали выпытывать, расспрашивать, кто он и откуда такой. Но он ничего им не говорил. Совсем ничего. Потом они на минуту куда-то ушли, оставили его одного в камере, чудак прикусил язык и умер от потери крови.


Двое в комнате. Она говорит:

- Сегодня по радио была передача. Я уж не знаю, как они просочились в эфир. Но мне больше делать особенно нечего, так что я весь день сижу и слушаю радио, что, может быть, передадут что-то про нас или таких, как мы. Как правило, ничего не передают, но если сидеть день за днем, то можно что-то услышать. Я не знаю, сколько дней можно так просидеть. Но другого способа нет услышать что-то.

Так вот что они передавали. Есть сильные сомнения, что все эти люди - результат инцидента на химическом предприятии. Это не для того, кто хочет действительно что-то понять. Это только для того, кто хочет придумать легкое объяснение и на этом успокоиться. Никто, по существу, не знает, что это такое и откуда. Вчера снова произошла авария на другом заводе. Аварии происходят все время, о них просто очень мало сообщают. Но я сижу весь день, так что мне удается кое-что услышать, пока не запретили и не сняли из новостей. В воздух попало очень большое количество ядовитого вещества. Все умерли. Но вот только один не умер. Никто не знает почему. Пришла милиция. Ему сделали все анализы. Но ничего не нашли. Ровно ничего. Даже рентген ничего не показал. На снимке ничего не было видно. Тогда запросили власти и получили разрешение на вскрытие. У него не было внутри ничего. Никаких внутренних органов. Только сплошная однородная мякоть, ровная, как сердцевина яблока. Непонятно, как он только жил с такими внутренностями. Хотя, говорил медик, который вел передачу, если бы было понятно, как живет обычный человек с самыми обычными внутренностями. Это только говорят, что понятно, но на самом-то деле для медицины все эти внутренние органы представляют собой не меньше загадки, чем если бы там просто была однородная сердцевина. Так он говорил. Может быть, я чего-то не поняла, я не знаю, дальше шли какие-то профессиональные термины.

Тот парень, он тоже прикусил язык. И медик тот, что выступал, потом прикусил язык, когда его забрали в милицию. Милиция решила, что это он не просто так выступал, а чтобы привлечь внимание других. Потому что у него нет другого средства привлечь таких же, как он сам. Обычный способ совершения самоубийства, когда ничего не дают, когда нет под рукою уже совсем ничего. Другой, если свободны руки, я знаю, что можно глубоко с размаху ткнуть указательным пальцем в глаз. Я приберегаю этот способ для себя. Нужно только иметь очень большую решимость. Но если попасть в милицию... Чтобы не принадлежать им. Чтобы не находиться в их распоряжении, что они могут сделать все, что угодно, с тобой. Я могу представить, что такая решимость может появиться тотчас же.

Они считают, что это ничего. У них получается, что у таких, как мы, совсем другие жизненные ценности. И что для нас прикусить язык ровно ничего не стоит.

Но это не так. Я представляю себе, какие они все испытывали перед этим огромные нравственные мучения. Здесь не то чтобы только в том дело, что если прикусишь язык, тебе будет от этого очень больно. Жалко не боли, жалко язык, потому что он твой... Ну, мне не сказать... Потому что, если вдруг умрёшь, то потом другого такого больше никогда не будет. Ты за себя имеешь ответственно перед ними всеми. А то, что они все дураки и этого не понимают, и не пытаются тебе помочь сохранить себя, напротив, хотят уничтожить - так от этого же тебе не легче, а только хуже.

Очень не хотелось бы попасться. Потому что тогда, ладно даже, что можно, прикусить язык, это они у тебя никогда не смогут отобрать. Но и ты уже никогда не сможешь отобрать у них свое тело. Они смогут делать с ним, что захотят, и смогут узнать, как оно устроено.

Недавно радио передавало про одного человека, который прыгнул в огонь, чтобы от него ничего не осталось. Часто хочется уничтожить свое тело уже сейчас, чтобы только о нем никто никогда не смог узнать. Часто думается о том, что эти знания не для людей. И опыт других тоже показывает, что это не для людей. Они не понимают и никогда не поймут, они только ненавидят нас за то, что мы могли с этим жить, а они не могли бы. Хотя неизвестно, как каждый из них бы себя повел, если бы ему такое досталось. Скорее всего, тоже не захотел бы умирать, пожалел бы себя, решил бы уж как-то сколько-то времени потянуть, а потом будь что будет.

Только очень важно, для того, чтобы не умереть, найти кого-нибудь такого же из своих. Я не умею сказать. Но ты, конечно же, понимаешь, о чем я говорю. Потому что ты, хотя и не говоришь ничего, но всё же понимаешь всё то же, что и я.


Двое в совершенно пустой комнате. Вокруг удивительная пустота. Никакой мебели нет. Даже обоев. Сидят на абсолютно пустом голом полу. Но больше им ничего и не нужно. Она продолжает рассказывать.

- Эти случаи. Их сейчас много. Очень часто пожары. Многое продолжает взрываться. Но чаще всего улетучиваются в воздух особо опасные химические вещества.

Они списывают все на нас. На таких, как мы. Хотя они ничего никогда не объявляют по радио, они даже не хотят, чтобы простой народ знал. Простой народ догадывается, но не знает. Об этом запрещено говорить людям даже между собой. Просто между собой милиционеры знают, что если кто-то устраивает аварию на предприятии или если кто-то в столовой подмешивает крысиную отраву в компот, то тот единственный из многих, кто от этой отравы останется живой, тот значит и есть его единственный родной друг.

Но я думаю, что они преувеличивают. Несчастный человек никогда не станет ничего такого делать, чтобы разделить своё несчастье с другими, он просто будет сидеть один дома, вот как я это делаю, и просто ждать, когда же, наконец, передадут что-то по радио.

Но радио обычно никогда не оправдывает моих надежд. Я знаю все, что происходит по радио. Но по нему ничего, ну просто ничегошеньки никогда не передают. Я просто бесславно провожу день за днем, внимательно прислушиваясь к разной человеческой ерунде.

Я думаю, что очень много из таких случаев просто часто устраивают они сами. Чтобы понять, что, собственно, происходит. Они боятся нас. Они боятся происходящего. Они ведь, в сущности, тоже ужасно одиноки, милиционеры. Они один на один со своими знаниями, которых всегда не хватает, и им надо что-то решать. Ни с кем никогда не могут посоветоваться. Сказать про это народу, не для того, чтобы получить умный совет, а чтобы снять большую ответственность только с себя. Но они не могут и не хотят этого сделать, они только прикидываются храбрецами и хозяевами жизни, внутри же они больше всего боятся расплаты за результаты своих решений. И тогда за ними приходит, наконец, их белая простыня, которую они так давно ждут.


Двое в пустой комнате. Больше кроме них никого нет. Она говорит:

- Ёё!"№"№;%:??**(()__+

О


В одном из кинотеатров прошел иностранный фильм про вампиров с элементами симпатии к вампирам (Interview with the Vampire). Там группа вампиров гонялась за девушкой, хотела убить, и как-то так получалось, что вроде как так и надо: девушка этого то ли заслужила, то ли она сама хотела ещё больше их. Публика прямо рвалась. Публика была взвинчена и вся вне себя от гнева. Публика гонялась, хотела убить режиссера, и-таки убила бы его. Бедный парень кричал: - Вы дураки, какой же я режиссер, это вообще иностранный фильм, я киномеханик!

Знаем мы его, а потом за такое дело можно бы убить и киномеханика. Ловкий парень перескочил и удрал через забор.


Она сказала:

- Они вчера поймали Бонига. Того чудака с бородавчатыми толстыми ногами. Они лупили его, они вымещали на него все зло. До чего ограничены и злы эти люди! С их техническим спиртом, который они применяют для обезболивания, когда приходит из пора умереть. Я, сколько раз наблюдала, как они умирают: умирают они совершенно некрасиво, не умеют, глупые морды. Да, конечно, он убивал кого-то там, но ведь он не со зла, ему же нужно было! Он же не такой, как они все, это значит, что у него есть право распоряжаться ими, как строительным материалом - по своему усмотрению. Но они не могут понять даже этих простых вещей. Боже мой, до чего тупы и гадостны эти люди, эти лица. Мне противно на них смотреть. Они даже не сделали ему никакого анализа. Они просто отодвинули милицию. Я люблю, люблю, я очень люблю милицию. Они отодвинули всю науку, всех медицинских сотрудников, которые приехали, чтобы сделать ему анализ. И они убили, убили, да, они убили его! Ненавижу!


Конечно, вчера на вечеринке были все исключительно милые люди. Но потом на обратном пути в трамвае я почувствовал какой-то лёгкий едва заметный шорох, и кто-то потрогал меня за рукав. Я обернулся, огляделся - никого. А может, это случилось раньше. Возможно, это случилось в магазине в очереди за колбасой. А может быть, это случилось в гостях, я не знаю. Короче, на внутренней стороне руки на запястье я нашел у себя маленький синий крестик.

То, что я имею на руке этот крест, означает, что кто-то по какой-то причине меня выбрал. Чем-то я такой особенный. Или же, напротив, это они, те, кто выбирает, особенные. Ну а уж я-то точно просто такой, как все.

Когда я пришел домой, я пытался сначала его тереть. А что тут такого, я знаю, все так делают. Мылом, мочалкой, наждаком и щелоком. Протер кожу до крови, но ничего не смог сделать, крестик все равно остался. Может быть, это все врут про то, что бывает с людьми с синим крестом на руке, я не знаю.

Это все стало уже тогда совсем серьезно. Как зверь, попавший в капкан, отгрызает себе лапу и уходит. Я взял нож. На кухне, в одиночестве, конечно же я сначала не сказал никому, зачем это надо, успеется. Да и потом тоже, узнают - начнут нервничать, убьют ещё, зачем это надо. Я налил себе стакан спирта. Часть я принимал внутрь для обезболивания через равные промежутки времени по ходу операции, а часть ваточкой накладывал на мой шпатель-нож для дезинфекции. Но скоро стало уже все равно, и я плевал на дезинфекцию. Я вырезал себе мясо, кусочки мышечной ткани, кусок за куском. Сначала старался снимать только маленькие кусочки, но потом, когда наркоз по-настоящему стал действовать, я в запале отхватывал уже куски любого размера, мне даже интересно стало, какой самый большой кусок от себя я смогу за один раз отхватить, по крайней мере, похоже на то, что терять-то уж точно нечего.

Но каждый раз, когда я был уже точно уверен, что я его отрезал, и его на руке действительно больше уже не было, но в самый последний момент от отрезанного кусочка с самого конца отделялась маленькая синяя капля, как капелька пота, и падала опять на руку, и она въедалась, вгрызалась в кожу, и там снова выступал этот самый синий крест.

Наконец, когда я от наркоза и от потери крови уже окончательно ослабел и уже не соображал ничего, в дверь раздался звонок, и я открыл, и они там стояли, и все инструменты были у них уже приготовлены, и по их лицам я понял, что они стояли за дверью в ожидании этого момента уже давно.


Витя погиб вчера. К нему прилетела белая простыня и билась в стекло. А у него для самозащиты была давно припасена большая охотничья винтовка, вот он и решил, что пришло время пустить ее в ход, фактически, он сделал только самое глупое и неправильное, что вообще только и можно было сделать, он выстрелил два раза в стекло, стекло лопнуло, простыня просочилась через трещину, а он к этому моменту был до того возбужден, что совершенно уже не мог ничего, и простыня задушила его.


Двое в комнате. Она закончила говорить, и он уже уходит. Он не прощается, зачем, это не нужно, всё равно же он понимает всё то же, что и она. Хотя познакомились они только сегодня утром, два часа тому назад. Хотя он не говорит ни слова, просто молча сидит. Но они уже знают друг о друге всё и это всё - самое главное, они уже могут друг другу бесконечно доверять.

Когда он уходит, она осматривает свою руку и обнаруживает в уголке на сгибе возле локтя маленький синий крестик, как будто шариковой ручкой. Она не пытается его стирать. Она же все понимает без слов. Она понимает всё то же, что и он. Она знает, что это бесполезно. Она просто садится отдыхать в дальнем углу комнаты, возможно дальше от закрытого окна. Она ничего не делает. Она никогда ничего не делает. Она начинает ждать. Ждать того, что с ней будет. Как она ждет этого каждый день. Для неё в этом нет никакой разницы. Включает радио.

Нет, в дверь никто не позвонит. И никто за ней не придёт. Она была бы рада, чтобы хоть кто-то пришёл.

Маленький крестик на сгибе её руки быстро разрастается, на глазах превращается в довольно большое пятно, которое потом занимает всю руку и растёт, распространяясь в область сердца.


Радио передает (легкую музыку, сегодня с утра для нас играет только группа "Metallica"):

- Товарищи, товарищи! Будьте внимательны (когда переходите улицу). По городу летает белая простыня...


Эпилог. Мужской стриптиз. Изумительной красоты стройный юноша выступает каждый день в клубе. Посетительницы все - стройные молодые, старых и некрасивых туда не пускают, чтобы не портили своим практическим плотоядным подходом атмосферу веселья и забавы для тех, кто собрался просто погулять - и все исключительно очень богатые девушки. Молодой человек в танце раздевается до трусов, потом снимает трусы, прикрывая чресла со стороны зала лёгкой голубенькой тряпочкой по типу полотенчика. Он и дальше танцует, открывая то больше, то меньше, но не давая залу заглянуть за неё и увидеть то солидных размеров украшение, которое, по-видимому, там имеется. Он так танцует, извиваясь, что приводит этим публику в полный восторг, его потому и держат, что он только один это необыкновенно умеет. Одну девушку из публики он приглашает жестами вовнутрь за эту занавеску - увидеть и пощупать то, что у него там болтается внизу. Весь зал это ужасно дополнительно возбуждает, некоторые взвизгивают, девушки вздыхают, капают слюной и завидуют счастливице, героине сегодняшнего дня.

Никто не замечает, что девушка эта изо дня в день одна и та же. Она подсадная. В принципе, чресел молодого человека, конечно же, никто не стал бы жалеть, если бы только они у него были. Но сей молодой человек - мутант. У него там ничего нет, абсолютно всё гладко, как у манекена. Только мутант может так соблазнительно танцевать, оставаясь внутри холодным, имитируя движения любовно неспокойного, потому что сам он к этому по природе своей абсолютно равнодушен.

И, кстати, эта девушка, его ежедневная избранница, она тоже мутантка. Она потому всё время спиной к публике и публика не может увидеть её лица, что у неё нет губ.




Молниесация

Однажды шёл автобус куда-то. Автобус вёз детей в пионерский лагерь. Автобус подъехал слишком близко к насыпи, по которой проходил трамвай. Автобус остановился перед трамвайными путями, пропуская проходящий трамвай. Автобус встал одним колесом на шпалу. А шпала была поломана. Когда трамвай проходил, он надавил на шпалу, и край шпалы, который торчал за пределы и на нем стояло автобусное колесо, очень сильно приподнялся. Этого поворота событий никогда не мог ожидать никто. А автобус уже и так стоял накренившись на сухом и сыпучем откосе трамвайных путей. Короче, автобус вместе с детьми перевернулся и упал набок.

К сожалению, никто никогда так и не смог узнать, кто же был водителем этого автобуса. Рассказывали, что это был совсем ещё молодой человек, почти мальчик. С прыщавой физиономией, в толстых и широких очках и в шерстяной шапочке с вывязанной надписью Mori. Когда милиция приехала, никого уже не было в живых, но только водителя никак не могли найти.

Автобус перед этим долгое время ездил совершенно нормально, в нем не было ничего особенного, кроме того, что он очень долго не проходил ни профилактического, ни капитального, никакого ремонта. Автобус был внешне немного похож на эти с Ликинского автозавода, но поменьше, с жёсткими сидениями и закруглёнными углами. Этот автобус чаще всего использовали, когда был пик и всех других автобусов не хватало. Это случалось довольно часто.

Никто не слышал почти никакого шума. Ни взрыва, ничего. Только звон разбитых стекол, как от взрывной волны. В трамвае тоже вылетели все стёкла и все пассажиры погибли. И даже те, кто проходил в это время по улице. Хотя прохожих было очень немного. Улица была пустовата в утренние часы. И домов на улице было немного, по счастью. Только два небольших дома старой застройки в районе железнодорожной станции Кушелевка. А с другой стороны улицы только и было сооружений, что проходил трамвайный путь. Вот и все. В домах повылетали многие стекла. Но не все: некоторые толстые преимущественно старые стекла и преимущественно двойные почему-то устояли. Те, кто был в этот момент в комнатах с вылетевшими стеклами, все тоже погибли. Те, кому повезло, и стекла в их комнатах почему-то устояли, хотя этому часто не было видно решительно никакой причины, они остались живы. И некоторые даже не заметили и даже не услышали ничего.

Причину смерти людей медики определить не смогли. Результаты вскрытия ничего не показали. Это редко очень бывает, когда производится вскрытие только совсем недавно умерших людей, обычно медицине всегда бывает всё ясно, но только не в этот раз. Неизвестно даже было, сразу они умерли и почти не мучились, или все - таки прошло какое-то время. Это было как какое-то неизвестное излучение, но только не излучение.

С автобусом совсем ничего не случилось. Как и с людьми, на которых не было вообще никаких заметных повреждений. Когда пришла милиция и начали разбираться в чем дело, то обнаружили, что у автобуса был очень странный нестандартный мотор. Мотор в автобусе был как будто бы и нормальный, и всё же многое в этом моторе было не так. Казалось бы, мелочи, поршни, к примеру, в цилиндрах стояли вдоль, а не поперёк - но всё же работать это никогда не могло. Казалось что тот, кто делал этот мотор, заботился не о том, чтобы это всё работало по законам обычной техники. Он, по-видимому, по каким-то причинам мог не сомневаться, что уж что другое, а работать оно точно будет, повинуясь законам какой-то другой неизвестной механики. Так что главная его забота состояла в том, чтобы оно хотя бы выглядело всё как настоящее и чтобы его не очень просто было с первого взгляда отличить. Наблюдалось удовлетворительное портретное сходство, при котором он довольно точно всё скопировал, но всё же, не понимая причины и основы работы мотора, некоторые мелочи упустил. Мотор в машине был плохо закреплён, он был не привинчен, а только поставлен на подобающее ему место, поэтому уже тогда, когда автобус только тряхнуло, он выпал из своего гнезда и съехал далеко вбок.

То же самое и провод, идущий к мотору. Это был как будто бы провод зажигания, но в действительности к зажиганию он не имел никакого отношения, и это был вообще не электрический провод, скорее он был больше похож на антенну уже по тому, что он был один, в то время как электрических проводов бывает всегда два.

Вот от провода-то и случилась вся беда. Когда автобус наклонился и упал, и мотор поехал вбок, провод порвался. В месте разрыва он оплавился, потому что через него к мотору подводилась какая-то неизвестного вида энергия из маленькой баночки по типу аккомулятора, хотя всё же это был не аккумулятор. Что было в этой баночке, узнать не удалось, потому что при аварии всё её жидкое содержимое вылилось и испарилось. Когда провод порвался, то часть энергии выплеснулась наружу в виде излучения, что и явилось источником всех неприятностей.

Позже обнаружилось, что в автобусном парке было ещё несколько автобусов с такими же двигателями, и вообще в последнее время многие автобусы поступали с конвейера с двигателями новой конструкции. Те, кто первые узнали об этом и кто сами видели эти двигатели до того, как они были заменены, рвали на себе волосы от досады, но они ничего не могли сделать, они старались вести себя ниже травы и никому честно ничего не рассказывали, ни один не проговорился, они все сразу же переехали на другое место жительства, отдельно от своих семей, и старались на улицы вообще не выходить или же ходить по ним очень осторожно. Но всё же это не помогло, и с ними со всеми в конечном счёте что-то случилось.




Операция "Клей"

Когда я был ещё ребенком и был летом в пионерском лагере, многие деревья вокруг лагерной территории были поражены гусеницей непарного шелкопряда. Ветки были замотаны, как в бинт или гипс, в плотную тугую паутину.

Нашествие гусеницы было действительно серьезным, по половине дерева часто бывало опутано, а многие деревья были обмотаны полностью и не справлялись и засыхали, шелкопряд оплетал все и подчистую объедал листья. С деревьев свисали на паутинках крошечные гусеницы. Попав на ладонь, они измеряли её, складываясь и распрямляясь несколько раз, пока не доходили до края. Болезнь быстро распространялась в лесу, гусеницы плодились с огромной скоростью. Многие деревья стояли уже совсем голые, как поздней осенью, и сухие. Была жара.

Вокруг лагеря работали дезинсекторы, обрабатывая зеленые участки какими-то химикатами. Химикаты очень плохо помогали, и лес вокруг покрывался весь белёсой сединой. Но среди администрации лагеря откуда-то распространился слух, что есть такая бригада, к ней можно обратиться, они применяют специальные ядохимикаты, не такие, которые есть на складе, а такие, которые действительно помогают. И с тех пор вокруг лагеря работали сотрудники из этой бригады. Она были сверху донизу все замотаны в химзащитные комбинезоны. Из невозможно было узнать, они все были без фигуры и без лица. Для того, чтобы гусеницы погибали, они заливали участки, пораженные паутиной, специальным составом. Они называли его "клей". Или это мы, пионеры, называли его "клей". Клей сразу прилипал и въедался в листву, схватывался, его было не отодрать, и оставался на ветке насовсем. От "клея" погибали не только гусеницы, на которых он попадал, но также и те, которых ещё на тот момент не было, которые ещё только вылуплялись потом из яиц.

У пионеров какое-то время было даже такое развлечение: бегать за машиной, которая разбрызгивала ядохимикаты. Она иногда как включится да как окатит бегущего за ней мальчишку с головы до ног пахучим противным и липким составом - все смеются.

Клей этот оставлял после себя очень приятный запах, вроде запаха сирени. Кто его понюхал, кто почувствовал уже, что пахнет сиренью, уже ничем нельзя было спасти, значит, газ попал в мозг.

Мальчик забежал на лужайку. Когда он только увидел работающих людей в защитных противохимкомплектах, он уже заподозрил что-то не то, но все было настолько в порядке, весело светило солнце, очень сильно пахло сиренью, так что он ни на что не обратил внимание.

К нему сразу же подбежали фигуры в противогазах, стали надевать на голову противогаз, он ещё не сразу понял, в чем дело, испугался, пытался сопротивляться. Противогаз ему-таки надели на голову, но было уже поздно, он уже вдохнул отравленный воздух, пропитанный запахом сирени.

Конечно, слов нет, что употребление этого ядохимиката не было, по - видимому, санкционировано никаком райисполкомом. Те, кто работали здесь, по - видимому, лучше знали о свойствах своего химиката, потому что похоже было, что они вообще преследовали какие-то другие цели, а не уничтожение насекомых. Похоже, что что-то такое они знали вообще, чем была вызвано такое неожиданное и свирепое нашествие непарного шелкопряда, которого в этих краях никогда не видали ни раньше, ни после.

Девочки бегали по лужайке и нюхали цветы. Вовсю пахла сирень. Они срывали с веток цветы сирени и подносили к лицу. Одна девочка, самая красивая в отряде, она подбежала к большому кусту сирени и нагнула к себе самое красивое соцветье.

- Девочки, - закричала она остальным, - скорее бегите сюда! Как вкусно, как изумительно пахнет сиренью...

Стоявший поодаль повернутый к ней спиной человек в противогазе носил защитный костюм сиреневого цвета, его было не видно, он растворялся в сиянии дня. Он повернул голову на звук и снял с головы противогаз, чтобы лучше видеть.

Она уже лежала на траве, а над ней склонился бригадир этих ребят, едва только вышедший из подросткового возраста молодой человек, с прыщавым лицом, странными большими лиловыми пятнами на лице, в толстых плоских очках и шерстяной шапочке поверх противогаза, на которой было вывязано одно только слово "Mori".




Жёлтое пианино

Милиция в течение некоторого времени пыталась проследить судьбу того живого въедливого вещества, которое разумно вело себя, попадая на человека или на его одежду. Вспомните историю синих крестиков и ядовитиых ампул. Вот к чему в конечном счете привели эти поиски.


Кто-то купил желтое пианино. Был очень доволен. Ему сказали - ты можешь на этом пианино играть сколько хочешь. Только помни: никогда ни при каких обстоятельствах ты не должен нажимать последнюю клавишу.

Ну, привезли это пианино к нему домой, поставили. Потом все ушли, он стал играть. Играет и думает: а почему это, интересно, я не могу нажать на последнюю клавишу? Зря меня что ли предупреждали? А попробую я, что будет! Нажму последнюю клавишу.

Ну что же, он нажал. На пианино точно на середине торчал красивый бронзовый подсвечник. Из подсвечника вылетела отравленная игла и убила его.

Потом это пианино переходило еще ко многим людям. И всех их оно убивало.

Ещё у одного человека в ванной была черная мочалка. Мочалку ему подарил один друг, то ли химик, то ли биолог, он не знал, который очень вскоре после того умер. Друг посоветовал хранить мочалку, но никогда не трогать, ни рукой, ни даже никакой перчаткой. Но ни в коем случае не выбрасывать.

Человек сначала хранил мочалку как память о друге. Но потом он эту историю подзабыл, и мочалка стала ему мешать, он не знал, куда её деть, решил выбросить. К тому же, изначально на мочалке было довольно здоровое черное пятно, ну а теперь пятно распространилось и мочалка вообще вся почернела.

Друг говорил примерно так: держи эту мочалку у себя, и в случае чего тебя никогда никто не тронет. Ты не понимаешь сейчас, но ничего, потом, если не нарушишь свои обещания и не забудешь про меня, потом ты когда-нибудь поймешь, и всё это тебе послужит.

Его друг был когда-то очень хороший парень, веселый, общительный, рубаха. Но с тех пор как он стал заниматься расследованием утечки какого-то газа на каком - то предприятии или чего-то такого, он стал выискивать пострадавших при этом происшествии, он стал мрачным и всю его общительность как лазером сняло. Сначала он понял, что за ним секретным образом следит милиция, когда у него было несколько случаев, что найденные им жертвы того несчастного случая на производстве вдруг куда-то исчезали. Потом он стал очень секретничать и скрывать результаты своих поисков часто даже от своего начальства, очень искусно заметал следы. Общаясь с теми пострадавшими, он, видимо, в чем-то от них набрался и стал тоже во многом, как они. Интересно, замечал он сам это или не замечал?

Ну так вот. Чтобы выкинуть мочалку, друг не решился брать её просто рукой, а где-то достал толстую химическую перчатку высокой защиты. В этот день, когда он только выписывал эту перчатку у завхоза у себя на работе, в комнате как раз было включено радио, и по нему какой-то въедливый голос говорил: "Дружок-дружок! Напрасно ты решил выбросить мочалку. Беда будет..." Он ещё спросил у завхоза: "Ой. Что? Что это? Что это такое передают?" Завхоз сказала: "А, не знаю, просто какая-то глупая радиопостановка. Ну так тебе выписывать перчатки или нет?" Он подумал о том, что все это наверно пустяки и какое-то совпадение, а мочалка у него лежит в доме мертвым грузом и только место занимает, никому не нужная, поэтому перчатки взял.

Изначально перчатка была белая, но после того, как он выкинул мочалку, на перчатке осталось пятно. И на руке оказалось пятно. Оно проявилось почему-то только на второй день. По радио в этот момент как раз передавали другую постановку. В ней говорили: "Дружок-дружок. Напрасно ты выкинул мочалку своего друга. Мы же предупреждали тебя, что будут неприятности".

Он позвонил на радио. Ему сказали, что они ничего не знают, по радио как раз сейчас передают новости и программу передач на завтра, так что он чего-то путает.

На телефоне осталось при этом маленькое черное пятно. К вечеру он заметил, что пятно разрастается. Он подумал о том, что неизвестно, какие такие люди заправляют на нашем радио, и что передавать они могут, что хотят.

К середине ночи у него уже вся рука была черная. Он пытался позвонить по телефону, но телефон весь почернел и не работал. Когда черное пятно дошло до сердца, он умер. К утру уже в доме не было ни остатков его тела, ни перчатки, ни телефона, всё словно как лазером сняло.

Пришла милиция. Решили все же разобраться, как работает это пианино.

Нажали последнюю клавишу, и передняя крышка пианино открылась и из него вышли двое, мать и сын. Оба замотаны в каком-то черном клобуке. Оба черные с ног до головы. В руках у каждого было по черной мочалке. Мочалками этими они старались трогать милиционеров и хозяев квартиры, которые вызвали милицию. И каждый человек, к какому месту бы они ни прикасались, везде образовывалось черное пятно. Милиция стала в них стрелять, но никак не могла убить. Они корчились на полу. Потом они достали тоже пистолеты и стали стрелять из них какой-то черной массой, заляпали весь стол, и весь пол, и все стены, и потолок. И среди милиционеров не осталось уже ни одного, кто не имел бы на коже или на одежде ну хотя бы одного черного пятнышка.

Остался только один. Он пытался убежать и стоял уже у двери. Но тут дорогу к двери ему перегородил другой милиционер, его друг. У того было черное пятно на большом пальце руки и на рукаве. Незапачканный милиционер пытался его обойти, но его друг сделал движение навстречу, что не пропустит, так что они сразу друг друга поняли. Что, мол, хочешь уйти незапачканным, чистеньким. Не таким, как все. Ну уж нет. Раз уж ввязался с нами в это дело - не выйдет. Незапачканный сразу сник. Ему как бы уже и легче стало, он сразу вдруг успокоился и больше не рыпался, а его друг подошел, потрогал его большим пальцем за плечо, ещё немного демонстративно и не торопясь размазал образовавшееся пятно и попачкал своим заляпанным рукавом, тоже по плечу. Потом отошел в сторонку и стал смотреть, что будет.

Заляпанный сначала ужасно испугался, стал все скидывать с себя. К этому времени в комнате все уже успокоилось, мать и сын больше не корчились уже на полу, они просто спокойно сидели, прислонившись плечом к плечу. В них больше никто не стрелял. Милиционеры тоже сидели спокойно, перемазанные. Черные пятна у них на коже и на одежде прямо на глазах заметно расползались. Никто даже не курил, все просто спокойно ждали. Когда пятно доходило до сердца, каждый человек умирал.

Человек у двери увидел и понял это. Но он все же не хотел, никак не мог смириться. Он просто недостаточно ещё хорошо и не все понял. Он пытался сбросить с себя свой милиционерский плащ, перевязь и кобуру, сбросил пиджак и рубашку, но в этот момент заметил, что второпях случайно замазал себе шею. На коже черное пятно, как бородавка или смола - только размазывается, но, даже с кожей и болью, все равно не оттирается.

Его друг сначала смотрел на это спокойно, потом усмехнулся очень хмуро, помотал в воздухе своим замазанным черной смолой пальцем, показал. Потом достал из ножен висящий у него на поясе большой штык-нож. Одним движением, как счищая с ветки сук или затачивая карандаш, он тяпнул себе по запачканному пальцу, так что палец отскочил, перекувырнулся в воздухе и отлетел в сторону. Все происходило быстро, но почему-то как в замедленной съемке, поэтому можно было очень легко видеть и все видели, как от запачканного пальца отделилась маленькая капелька, которая брызнула сверху на рану, так что внутри раны сразу же оказалось маленькое черное пятнышко, которое начало немедленно разрастаться.

После этого эксперимента всё другу стало ясно, он вместе со всеми уселся на пол и стал ждать. Никто даже не потрудился позвонить по рации начальнику в отделение. Когда центральная затребовала начальника группы, чтобы просто спросить, как дела, кто-то подошел и просто ответил, что дела нормально, чтобы больше не беспокоили.

Сначала все почернели, а потом и вовсе рассыпались, так что вскоре уже никого не было, и ничего не осталось, даже рация пропала, всё как будто лазером сняло.




© Игорь Шарапов, 2002-2019.
© Сетевая Словесность, 2003-2019.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Стивен Ули: Дневник, стихотворения [Стивен Ули (Steven Uhly) - поэт, писатель, переводчик немецко-бенгальского происхождения. Родился в Кёльне в 1964 году.] Александр Попов (Гинзберг): Транзитный билет [Свою судьбу готовясь встретить, / Я жил, не веря, что живу, / Но слово - легкое, как ветер, / Меня держало на плаву...] Дмитрий Гаранин: Горы преодолев [И чудно, и торжественно вокруг, / как будто что-то важное свершилось - / от человечества ушёл во тьму недуг, / которым бог являл свою немилость...] Владислав Кураш: Наш человек в Варшаве [Всю ночь ему снились какие-то кошмары. Всю ночь он от кого-то отбивался и удирал. А утром проснулся с мыслью, что что-то в жизни не так и что-то надо...] Галина Булатова: "Стиходворения" Эдуарда Учарова [О книге Эдуарда Учарова Стиходворения: Стихи, проза, эссе - Казань: Издательство Академии наук РТ, 2018.] Александр Белых: Сутра тростниковой суторы, 2019 г.. [У мусорных баков / Роются бомжи в советских книгах – / Век просвещения минул...]
Словесность