Словесность

[ Оглавление ]








КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ


Наши проекты

Колонка Читателя

   
П
О
И
С
К

Словесность




ВРЕМЯ БОЛЬШИХ СНЕГОПАДОВ

Максимычева, София. Портрет женщины: стихотворения /
София Максимычева. – Волгоград: Перископ-Волга, 2022. – 180 с.


Новая книга Софии Максимычевой является логическим продолжением предыдущего сборника. Однако тема женщины получает здесь гораздо более глубокую разработку, и в целом границы художественного пространства значительно расширяются. Это уже не камерно звучащая лирическая история с двумя героями, а масштабное повествование, в котором героине отводится роль не только скромной хранительницы домашнего очага, но и спасительницы, страдалицы за род человеческий, вершительницы судеб мира.

Любовная лирика обретает христианское звучание, развивая мотивы Ветхого и Нового завета. В стихах оживают другие эпохи и цивилизации, от глубокой древности до современности. Мир книги полифоничен: женщина, многоликая и непостоянная, совмещающая в себе множество противоречивых начал, говорит с нами разными голосами и является в разных обличиях. Это и бунтарка Мария Стюарт, и покорная Гризельда, и нежная Сольвейг, и безумная Офелия, и мужественная Юдифь, и даже порочная Лолита. Христианство и язычество без труда сочетаются в женской душе, всегда ищущей только одного – любви и всепрощения:

        Любовь-единственная ценность
        в людском пространстве, где легко
        мы отрекаемся от лета
        и друг от друга насовсем!

Но из бесконечного множества женских ипостасей явно выделяется одна – женщина-поэт. Лирическая героиня Софии Максимычевой, в предыдущей книге как будто забывшая о своём главном, высшем, предназначении, внезапно перестаёт быть беспомощной маленькой девочкой и становится творцом, в руках которого "ножик перочинный" желает "стружки карандашной".

Поэтому так разителен контраст двух книг, изданных с разницей в один год. В "Портрете женщины" всё иное: и образ автора, и поэтика, и организация художественного пространства и времени. На смену интимному, камерному звучанию традиционной любовной лирики приходит эпичность и всеохватность, иносказательность и интертекстуальность, мифологизм и символизм. Существенно усложняются язык и образный ряд – форма поэтического изложения колеблется в диапазоне от классики до постмодерна и метареализма. Эту же особенность отмечает автор предисловия, поэт и литературный критик Иван Родионов. Вот что он пишет о поэтике центральной части книги: "Тем временем литературоцентричный, как оказалось, сборник разгоняется до предела. Вот посвящение Сергею Гандлевскому. Вот поэтика метареалистов-автор может и так, причём с какой-то удивительной лёгкостью и гармоничностью".

Действительно, концентрация образов в рамках одного текста иногда как будто зашкаливает. Автор – человек весьма эрудированный, и его книжность, начитанность, отражаются в поэтическом строе речи. Читателю нередко приходится делать усилие, чтобы расшифровать множественные смыслы или отыскать первоисточники интертекстуальных вкраплений. "Чорный виноград", "пташка божия кузнечик", "вино из одуванчиков", люди-рыбы, плывущие в животе Богоматери, живущий на небе медвежий народ – всё это многосоставные символы-метафоры, для считывания которых необходимо знать поэзию Блока и Пастернака, Хлебникова и Ахматовой, да и собственно знание истории тоже не помешает.

Но если эта образная избыточность затрудняет чтение читателю, то для самого автора подобная многослойность важна как способ выстраивания мифологической модели мира. Организующие художественное пространство и время образы дома и сада переходят из старой книги в новую, но при этом претерпевают существенные изменения. Они перестают быть только личным пространством лирической героини, включаясь в единое социокультурное поле, где слово становится сложным многоуровневым символом. Так, в стихотворении "Из часослова" сад ассоциативно связывается с образом древа, одновременно отсылая к "кудельной нити" человеческой судьбы:

        И яблок гора золотая в саду,
        и ствол материнский, слезой исходящий,
        какую ты нам напророчишь беду,
        срывая листву песнопений скорбящих?

        Какую кудельную нить истончишь,
        связав воедино с живущими древо?
        Тяжелая пустошь, что гулкая тишь,
        где ушлый садовник порядком прогневан.

В первую очередь возникает мысль о древе жизни, мировом древе – символе вселенской гармонии. Но в поэзии Софии Максимычевой древо становится аналогом женского начала: символом плодоношения, материнства и продолжения рода. Дерево, "последний отпрыск крови садовой", материнский ствол вызывает представление о Сивилле-пророчице – в той его интерпретации, которую мы встречаем у Марины Цветаевой: (Сивилла: выжжена, сивилла: ствол. Все птицы вымерли, но Бог вошёл)

Сивилла – символ девственности и святости, христианской веры – напрямую связана с женской темой не только в русской, но и в мировой литературе. Женщина – это и Бог, и религия, и средоточие мира, и носитель вечных ценностей. Языческая Ева, хрустящая яблоком, или христианская Богородица – всё это разные обличия одной и той же сущности, которую Максимычева, с некоторой даже долей максимализма, возводит в ранг абсолютной величины:

        Ветер трогает барку за плечи,
        от кормы отгоняет волну.
        Древесину волна изувечит
        и прибьёт к обмелевшему дну.
        <...>
        Остаётся невнятная дымка,
        требуха, плавники рыбьих тел...
        Но в тиши неземной херувимской
        кто-то яблоком смачно хрустел.

Образ прародительницы рода не случайно совмещён с упоминанием библейского потопа. Даже когда весь мир рассыплется на части, подлинные ценности, воплощённые в женской природе, порочной и целомудренной одновременно, никуда не исчезнут и станут основой новой цивилизации.

Религиозно-философский подтекст ощущается и в классической любовной лирике. Здесь возникает ахматовский мотив извечного противостояния двух начал – мужского и женского. Эти миры настолько разные, что нередко их столкновение приводит к трагическому исходу. Женщина, преданная мужчиной, уподобляется Христу и вынуждена претерпевать те же муки, ощущая "бессмысленность распятия, абсурд".

Мотив предательства становится смысловой скрепой повествования, объединяя древнюю и новую историю, пытливую Еву и жертвенную Богоматерь. Но всегда мужчине отводится незавидная роль разрушителя, нарушителя основ вселенской гармонии:

        Равновеликая погибель
        среди безбожников сквозит.
        Твой подбородок гладко выбрит,
        я приготовила бисквит–
        <...>
        а то, что ты-отчасти Кассий,
        или скорей весь род мужской
        (прости, сегодня с перебором)
        я плод вкушаю с кожурой

Ёщё более драматичное звучание получает тема материнства – здесь женщина, подобно Богоматери, во благо человечества приносит в жертву самое дорогое, что у неё есть – своё дитя. И в сонме исторических голосов уже трудно различить, чей именно голос доносится до читателя: Марии ли Мнишек, Марии ли Стюарт, или непорочной девы Марии:

        * * *
        Снег свистит, бубнит позёмка,
        из голодных сети вьют. –
        Слышь, земеля, там где тонко
        выгрызает смерть маршрут.
        А за ней-война, солдаты
        со штыком наперевес...
        У Марии сын родился,
        колоти быстрее крест!

Смена сезонов – ещё одна характерная черта организации художественного пространства в новой книге Софии Максимычевой. Если ранее лирическая героиня отдавала предпочтение осени, отождествляя её с периодом духовной зрелости, то в новой книге практически всегда царствует зима. Это время суровых испытаний и неизбежных горьких утрат, страданий и смерти. Но парадоксально, что именно на этом безрадостном фоне отчётливее и пронзительней звучит женская тема. Женщина, которая может казаться слабой и беспомощной, болезненной и хрупкой, на самом деле обладает сердцем истинного воина, способного преодолеть любые препятствия и сохранить в душе любовь и веру.

Образ зеркала, один из ключевых в книге, придаёт поэтическому повествованию объёмность и психологическую глубину. Лирическая героиня Максимычевой рефлексирует, обращается внутрь себя, пытаясь постичь свою подлинную природу. Не случайно зеркало считается символом правдивости, самопознания, искренности и чистоты.

Согласимся с Иваном Родионовым в том, что "на портрете настоящей женщины-бесконечное число лиц". Так же, как и в зеркальном отражении.

Способность принять эту истину – своеобразный акт мужества, показатель духовной силы, с помощью которой можно пережить и предательство, и смерть, и время больших снегопадов:

        Перевёртыши дни, календарные даты,
        и сказать бы тебе, да боюсь не успею.
        Начинается время больших снегопадов
        по-иному всё рвётся, намного больнее.

        Запорошит предместье, сутулые спины,
        одиночество – слово, пустившее корни.
        Ощущение жажды во мне беспричинно,
        где зима холодна, тяжела, непокорна.

        И зачем-то срываясь в банальную ссору,
        ветер треплет загривки озябших деревьев.
        Эта жизнь накопила во мне столько сору –
        заметаю в совок – выставляю за двери.

  • Читайте стихи Софии Максимычевой в "Сетевой Словесности"



  • © Елена Севрюгина, 2023-2024.
    © Сетевая Словесность, публикация, 2023-2024.
    Орфография и пунктуация авторские.





    НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
    Айдар Сахибзадинов. Жена [Мы прожили вместе 26 лет при разнице в возрасте 23 года. Было тяжело отвыкать. Я был убит горем. Ничего подобного не ожидал. Я верил ей, она была всегда...] Владимир Алейников. Пуговица [Воспоминания о Михаиле Шемякине. / ... тогда, много лет назад, в коммунальной шемякинской комнате, я смотрел на Мишу внимательно – и понимал...] Татьяна Горохова. "Один язык останется со мною..." ["Я – человек, зачарованный языком" – так однажды сказал о себе поэт, прозаик и переводчик, ученый-лингвист, доктор философии, преподаватель, человек пишущий...] Андрей Высокосов. Любимая женщина механика Гаврилы Принципа [я был когда-то пионер-герой / но умер в прошлой жизни навсегда / портрет мой кое-где у нас порой / ещё висит я там как фарада...] Елена Севрюгина. На совсем другой стороне реки [где-то там на совсем другой стороне реки / в глубине холодной чужой планеты / ходят всеми забытые лодки и моряки / управляют ветрами бросают на...] Джон Бердетт. Поехавший на Восток. [Теперь даже мои враги говорят, что я более таец, чем сами тайцы, и, если в среднем возрасте я страдаю от отвращения к себе... – что ж, у меня все еще...] Вячеслав Харченко. Ни о чём и обо всём [В детстве папа наказывал, ставя в угол. Угол был страшный, угол был в кладовке, там не было окна, но был диван. В углу можно было поспать на диване, поэтому...] Владимир Спектор. Четыре рецензии [О пьесе Леонида Подольского "Четырехугольник" и книгах стихотворений Валентина Нервина, Светланы Паниной и Елены Чёрной.] Анастасия Фомичёва. Будем знакомы! [Вечер, организованный арт-проектом "Бегемот Внутри" и посвященный творчеству поэта Ильи Бокштейна (1937-1999), прошел в Культурном центре академика Д...] Светлана Максимова. Между дыханьем ребёнка и Бога... [Не отзывайся... Смейся... Безответствуй... / Мне всё равно, как это отзовётся... / Ведь я люблю таким глубинным детством, / Какими были на Руси...] Анна Аликевич. Тайный сад [Порой я думаю ты где все так же как всегда / Здесь время медленно идет цветенье холода / То время кислого вина то горечи хлебов / И Ариадна и луна...]
    Словесность