ОТСУТСТВУЮЩИЙ ПЕЙЗАЖ
|
Пускай художник, паразит,
другой пейзаж изобразит!
|
|
ФРАГМЕНТЫ ПЕРЕПИСКИ
I.Из Рима.
Здесь волны как щиты легионеров
ветрам холодным под ноги легли.
Оратору пристало: трата нервов
с простудой. Обе здесь меня нашли.
Зашёл поэт. Мы были с ним неправы –
две амфоры разбили, выпив хмель.
Я что-то там горланил у заставы
о псах и шлюхах... Несколько недель
потом еще злословили по термам,
намыливая пальцы на ногах:
оратор, мол, – зазнавшаяся сперма,
а тоже – рассуждает о богах.
По улицам летают тучи пыли
и воробьев, и Рим, хотя велик,
лежит, как камень на моей могиле,
но надпись не прочесть – забыл язык.
II.В Рим.
Сегодня, наконец-то, перестал
катиться по раздрызганной дороге,
подбив итог каменьям и мостам
всей задницей, что мне ссудили боги,
от Рима к морю. Тусклые места:
ещё не ссылка, но уже забвенье.
Попробую забыть, что я устал,
и к морю, натекающему в зренье,
на берег выйду, лёгкую волну
переплесну в ладонях и утрачу,
иначе
на жизнь полупрошедшую взгляну.
Здесь слышно, как слетевшая с ветвей
осенняя листва о воздух трётся.
Шум памяти, как дохлый соловей,
Остыл, – и это всё, что остаётся.
III. В Рим.
Ты пишешь – золото растёт в цене,
рабы же как-то вдруг подешевели.
Рисуй почаще кукиш на стене
Юпитеру, – маляр опять побелит.
И что тебе дался твой Рим – не храм
ведь, кажется, а только довод веский
делить всё, что ты видишь пополам
посредством заурядной занавески
и оставаться с этой стороны
раскроенного надвое пространства,
как сделал я, – и мне теперь видны
картины редкостного постоянства:
большое небо грузные орлы
пластают, мнут, почти потны их мышцы.
Икар, пожалуй, так же со скалы
срывался медленно, когда вглядишься.
IV. Из Рима.
К слепому прорицателю вчера
по дури съездил. Экая скотина,
представь себе, – советует с утра
пораньше пить гетерову урину
и всё уляжется – враги, жена
и почечные колики, конечно.
С подобным заменителем вина
ну день, ну два дня, – но нельзя же вечно.
Безумен прорицатель или нет,
я эти откровения отрину
и ради отрешения от бед
не стану пить подкисшую урину,
а лучше выйду к Тибру – вдалеке
всё та же ночь, что и повсюду рядом,
и столько звёзд на чёрном потолке,
что: две, три, десять – и собьёшься взглядом.
V. В Рим.
Прогулки научают бытию:
быки жуют, вороны чистят перья,
одежду обветшалую мою
расклёвывает время, – и теперь я
холодный ветер отслонять клюкой,
пересекая скорбную равнину,
и волосы приглаживать рукой
не тщусь – зане они меня покинут.
А день идёт, одышливый такой.
В текст, завершённый лишь наполовину,
из нужных слов последнее: "Покой"
впишу ещё – и стилос отодвину,
поскольку я без цели, наугад
живу, не тороплюсь. Купанье в Стиксе
не лечит от унынья, говорят.
А что до скуки, – с ней я, знаешь, свыкся.
VI. Из Рима.
Пишу трактат. Пожалуй, – даже два.
Но что не три – я это точно помню.
Не только чресла, но и голова
ведёт себя с годами вероломней.
Всё меньше восхитительных имён,
лукавых глаз; – да и они не греют.
И сам я понемногу подменён
на то, что моют, одевают, бреют.
Ну что ещё сказать о новостях.
Всё чаще дни у скуки на постое,
всё тяжелее на моих костях
и складки жира, и пережитое,
всё ближе неспособная на лесть
рука судьбы, крупна и волосата.
Засим и оставляю всё как есть
подвыпившему взгляду адресата.
VII. В Рим.
С водою здесь неважные дела:
темна, горька, вдобавок – привозная.
Позавчера – служанка родила.
От конюха ли, от меня – не знаю,
а это беспокоит. Впрочем, я,
зубами лет подгрызен и уменьшен,
давно уже живу, едва лия
свои блага в мимоидущих женщин.
Да, вот ещё: вчера, в кругу друзей,
текла беседа, и вино там было
не худшее, – и вдруг мне Колизей
привиделся, и сердце защемило.
Врач говорит, что, если не к утру,
то к завтрашнему вечеру – опрятно
и необременительно умру.
Пожалуй, врёт, – но всё же неприятно.
_^_
ПРОГУЛКА К МОРЮ
Когда бы не Елена,
что Троя вам одна, ахейские мужи?
1.
С одиннадцати до шести
ночных холодных
часов – я в отпуске, в пути
куда угодно
от всех приставленных ко мне
везде и всюду
твоих отсутствий. Здесь, во сне,
подобно чуду,
на серой лесенке сырой
с бесёнком танца
под каждой туфелькой – открой,
войди, останься,
угадывая жизнь, тая
её, с ней вздоря.
Пусть будет проще всё: ты, я,
Прогулка к морю.
2.
Вдали от набережных, от
тяжёлых невских
катящихся к закату вод,
но помня блеск их,
трепещет зрение, вокруг
меня плутает
и удивление из рук
сих мест хватает, –
глядит, как птица хочет, но
вдогонку стае
не поднимается, давно
не улетая,
всё жмётся около куста,
чтоб убедиться
через какой-то час: пуста
вся даль – ни птицы.
3.
За домом вид – заросший сад,
как с акварели,
в котором – яблоки висят.
Всегда висели.
Здесь маленькая тишина
имела жалость –
терпела нас, но и она
не задержалась
и выбежала на песок,
за дверью ждущий,
чтоб ей воспользоваться мог
любой тдущий.
И что ей было делать: вмиг
взгляд, натыкаясь
на стол, на стул, – срывался в крик,
в чём, правда, каюсь.
4.
Итак, мы жили взаперти
за шумом сосен,
который – лучше запрети,
так он несносен –
покачивался впереди,
скрипел и нёсся,
куда с отчаяньем в груди
ни обернёшься,
но и к нему на этот раз
полуотмычка
была подобрана у нас
вполне – привычка
в далёком домике, в саду
приморском Бога,
куда и привела в году
сём нас – дорога.
5.
Он был великолепный гость,
тот вечер летний,
раздумывающий – насквозь
не почернеть ли,
а ты ладонями дождя
набрать хотела,
чтобы немного погодя
плеснуть на тело
усталое. Не дождь, не дрожь
дождя по коже
я вдруг увидел – ты идёшь,
на дождь похожа,
и кажется – не донеся
рук, плеч струенья,
расплещешься, прольёшься вся
как настроенье.
6.
Когда не ночь уже, но и
не утро толком,
и замирать шаги мои
годны – и только,
когда туман, за молоком
ходив полночи,
подкрался исподволь, тишком –
и плещет в очи,
когда душа моя на дно
тумана льётся
и исчезает, – лишь одно
и остаётся
угадывать – леском, тайком,
белее снега, –
куда туман за молоком
полночи бегал.
7.
По этой ночи, что пришла
и нам досталась
и канула – во все крыла,
забыв усталость,
душа рассветная снуёт,
дыша нечётко,
и сердце в горло мне суёт
свою чечётку,
а ты выходишь на крыльцо
и с изумленьем
глядит смущенный сад в лицо
твоим коленям,
и очевиднее всего,
что за стенами
уже не лето – а его
прощанье с нами.
8.
Здесь ветер мечется, туда
где жизнь другая
всегда срываясь – и всегда
не достигая,
а мне бы только в холодке
листвы по крыше,
тот холодок на языке
вертя, – расслышать
мелодию, и заменить
словами – но ре-
дко удаётся приманить
звук не в миноре,
а ты свернулась на тахте,
ты спишь, ты даже
и не предполагаешь – где
печаль в пейзаже.
_^_
ВЕСЬ ЭТОТ БЛЮЗ
Не Брик, но Брум...
Ригведа, часть X, гимн 195
1.
Рассветный воздух зябок, неодет,
и ёжится, и рассыпает спички.
День как-то называется – но нет
ни номера, ни слова на табличке
присохшего к стене календаря,
и даже год душа не разглядела.
Бредущая за крышами заря
за трубы затекает то и дело.
И кожа на лице – скорее жесть
спросонья, и глаза – как створки мидий.
Открыв окно – я вижу то, что есть.
Спасибо: то, что есть – меня не видит.
Оглядываюсь, тщусь, и всё равно
не понимаю – рядом кто-то дышит
или глотнуло воздуха окно,
открытое пятью строками выше.
2.
Жара такая, что уже пора
настала падать недозрелым сливам.
Дым вдалеке – как тень от топора,
И, кажется, друид идёт за пивом,
Ботинками втыкаясь в колею.
По окнам растекаются замазка
и пластилин. Сюда печаль мою
привёз кузнец, должно быть, из Дамаска.
И начинает зренье тьму плодить,
слова и вещи смотрят исподлобья.
Не лучше ли и впрямь – соорудить
такому настроению надгробье:
из сельдерея выложить венок
поверх омлета, и подсыпать перца.
Я голоден, – и если одинок,
То невсерьёз и как-то мимо сердца.
3.
Несвежий хлеб и пиво на обед
спешат сменить опальную картошку.
Разбитый вдребезги велосипед
в тратторию хиляет понемножку.
Над грядками с полудня до шести
танцует пчёл разрозненная стая
и в воздухе висит, как взаперти,
ни разу из него не вылетая.
Ты молча куришь, – лёгкий ветерок,
я полагаю, в направленьи Леты
на неопределённо долгий срок
отлистывает дым от сигареты,
позвякивают медные тазы,
приблудный кот торопится к соседям,
и если не хватает – то грозы,
и если не дождёмся – то уедем.
4.
И я молчу, и ты, и я, – и ты
клюёшь губами чашку с крепким чаем.
Кругом одна печаль, и с высоты
её – друг друга мы не замечаем.
Молчания повсюду – что пшена
в курятнике, что под копытом – стука.
Лишь тишина, – но даже тишина
кончается, и нет за ней ни звука.
И что б ни довелось предположить,
окажется, что так или иначе
я буду жить, – я скоро буду жить
за пазухой у времени, на даче.
Останется одно в конце концов
прошедшее оснастку и огранку
воспоминанье – бывшее лицо
действительности, вправленное в рамку.
5.
Как утренний комок белья – едва
ли ждавшая такого между нами
в углу участка съёжилась листва,
захватанная мокрыми граблями.
Из всех знакомых – стёршийся пятак
в кармане, да трава в саду. И всё же
отсутствие кого-либо – не так
уж если притерпеться, и тревожит.
Со складов Бога всем путям подряд,
всем подворотням – роздано по луже:
Его амбары серые летят
по осени над нами. И, к тому же,
здесь на ноги хоть прошлогодний прах
наденешь – и пойдут месить по грязи
два маятника на одних часах,
работающие в противофазе.
6.
В пустынный дом не то чтобы пчела –
и дряхлый лист дожить не залетает.
Лежит тропа, которая вела,
и как-то понемногу зарастает.
И осень не спешит перешагнуть
куда-нибудь южнее, за болота,
когда зима уже тревожит путь
несмелым снегом из-за поворота.
Ворона топчет пятками настил
не то чтоб зло, но словно рожу скорчив.
Дом что-то видел. В доме кто-то жил.
Но холодно – и дом неразговорчив,
как антиквар, хранящий свой престиж
от бойких дилетантских предложений
не стоимостью зеркала – а лишь
количеством возможных отражений.
7.
Я всё переложил на плечи сна:
и вечно неполученную почту,
поскольку не отправлена она,
и что ещё, ну, что ещё, – и то, что
здесь забывает местный водоём
вернуть обломки кораблекрушенья
и к поговорке "С ним или на нём"
рекламный щит имеет отношенье.
Соседи никуда не ходят. Снег
подкрашивает жирную дорогу.
Под парусом, один, какой-то грек
к Итаке поспешает понемногу.
Рождённая усталостью слеза
улавливает слабый выдох света
от лампочки – и утекает за
сухие очертания предмета.
_^_
* * *
Песком присыпана пора,
когда, ещё мальчишки,
мы за ночь залпом до утра
проглатывали книжки,
а мир действительный – навряд
ли был нам ясно виден,
когда сокровища пират
или невесту злыдень,
конечно, прятали в сундук,
когда варяг от грека
для нас разнились – как фундук
от грецкого ореха,
и почему-то жар в груди
покалывал нам кожу,
и было много впереди
несбывшегося позже.
* * *
Ну мало ли о чём
с собой толкую,
себя своим плечом
вперёд толкая,
и мало ли чего
вкусил, вкушая,
близ тела своего
душой ветшая,
которая одна
во всём концерте,
пожалуй, и дана,
помимо смерти,
в единственном лице,
и шанса нету
свесть, кроме как в конце,
и ту, и эту.
_^_
УЧИТЕЛЬ
С многими обидными словами
подошли ко мне ученики:
"Встань, негоже так", – а только сами
непечальны и неглубоки.
Пусть мне маслом натирают спину
женщины, которых не люблю, –
может быть, я завтра их покину
как свои же крылья отрублю.
К саду изгибается дорога
и дрожит, как напряжённый лук,
и во тьме глаза единорога
начинают видеть всё вокруг:
как всосёт и сплюнет запах боли
жаркий жадный воздух, – а потом
местность замычит в хлевах и в поле
всем своим проснувшимся скотом.
_^_
* * *
Милая, мне ли легко
дни мои, ночи
гнать от себя далеко.
Солнце не хочет
свой совершать оборот
меньше чем за день.
Вечер не нужен – а вот
Тоже ведь даден.
Муть из ведра иногда
возле колодца
выплесну – даже вода
медленно льётся,
и не уходит никак,
около, ближе
время – верней всех собак
руку мне лижет.
_^_
* * *
Не купанье – отсутствие сна
предлагает спуститься к заливу.
На песок набегает волна
и съедает свой корм торопливо:
якорёчки, кружочки монет,
эти ломкие ржавые пятна
тех, кто очень хотел бы, – но нет,
всё равно не вернётся обратно.
В дальней лодке, гребущей веслом,
ветру нечего делать, а он-то
так спешил. Даже птица крылом
не задела струны горизонта,
словно время смешалось с песком
и совсем уходить престало.
В этом воздухе мокром морском
Будет день, но забрезжит сначала.
_^_
* * *
Так, ни о ком и ни о чём
молчу в дому полночном,
пока царапаю ключом
в отверстии замочном
и не подозреваю, как
в отместку за доверье
мне вдруг взбесившийся сквозняк
прищёлкнет ногу дверью,
пока не помню, как рука
в потёмках будет тщатель-
но шаркать пальцами, пока
нашарит выключатель.
И – всё отчётливее, но
и всё неинтересней
есть я, есть зеркало, – оно
и я, и всё, хоть тресни.
_^_
* * *
Вся – от звезд до садовой ограды
ночь пролистана мной наугад.
Непростой у неё беспорядок –
как попало вразброс и подряд.
Воздух вычертит, спрячет деревья, –
ей к лицу наводить кутерьму.
Вон она – за окошком, за дверью.
Жаль, пришла не ко мне одному.
_^_
* * *
Пятница – а с ней ещё, к тому же,
жизнь, предположительно, моя.
За окном – похожие на лужи
скользкие следы небытия.
По столу – от чайного стакана
тень бежит, стекая под уклон,
непохожая на таракана,
но себя ведущая, как он.
Лунный свет неровными кусками
нарезает свой сухой огонь:
в зеркале – болото с огоньками,
на моём лице – твоя ладонь,
призрак шага на пустом паркете.
Тёмным холодком обведены
эти пятна – эти, эти, эти
шутки расшалившейся луны.
_^_
* * *
Скоро осень – пора наступать
уходящему лету на пятки,
георгины его выкупать
и откатывать тыквы от грядки,
строчки плавить, листву ворошить,
или, к морю сходя по тропинке,
чуть прищуриться – и притушить
освещенье в окрестной картинке,
заходя в закоулки теней,
зарываясь в их серые складки
от печали – и всё-таки ей
неизменно проигрывать в прятки,
на прохожем увидеть пальто
и над крышами пригоршни дыма,
и внезапно увериться, что
скоро осень – и что-то помимо.
_^_
* * *
Порошки от ностальгии
где-то есть, но их не купишь.
Пальцы, сволочи такие,
на стекле рисуют кукиш.
То ли слёзы были горше,
то ли страсти были ярче.
А теперь от них – не больше
чем посредственный пожарчик
пары строк почти что дохлых,
пары строк совсем молчащих.
То-то кукиши на стёклах
Появляются всё чаще.
Огорчён, измят, изломан,
на картинку смотришь эту
как в лицо живому, злому
своему автопортрету.
_^_
НОЯБРЬ
Год прошёл – как кот прошёл
по дорожке возле дома.
Ничего. Всё хорошо.
Всё привычно. Всё знакомо.
В лужах ловкая вода
ловит листья, как обновки,
и автобус навсегда
делит мир на остановки.
Всюду то же, что в душе,
море серенького неба
и предчувствие – уже
ожидаемого снега,
и твои ко мне шаги
по земле сырого цвета
(не раздумывай, беги)
Зазвучали бойко где-то.
_^_
КАЛЕЙДОСКОП
Рассыпается и дразнит
в узкой трубочке стекло.
Что покажут – то и праздник,
что бы ни произошло.
Поглядим, чудес накопим, –
упоительно для нас
всё крутить калейдоскопом
этот мир у самых глаз.
В нём зонты и капюшоны
и бегущий, как вода,
стан твой, книзу разобщённый
на две ножки навсегда,
словно жизнь нас пригласила
поглазеть на торжество
то сплошного, то вполсилы
мельтешенья своего.
_^_
ЗАГОРОДНЫЙ ПЕЙЗАЖ. ОСЕНЬ
Отлепится ли кот от кресла,
сползут ли тени по столу, –
здесь время занимает места
не больше, чем часы в углу,
и старый пёс с хвостом потёртым
настолько не тревожа глаз
лежит – что выглядел бы мёртвым,
когда бы не вздохнул сейчас.
Лишь листья вьются, – не могли же
и их в дремоту обмакнуть.
Здесь жёлт песок и небо ближе
ко мне, чем я к кому-нибудь,
и отовсюду видно Бога
куда ни выйди – лес да плёс,
но так, как будто гном немного
до нас подарки не донёс.
_^_
ЗАГОРОДНЫЙ ПЕЙЗАЖ. ЗИМА
Дороги смёрзлись и отстали,
одна равнина на пути
во все пределы – а детали
петляют, мечутся почти,
кидаясь в ноги из-под снега:
то чахлый куст, то ржавый трос,
то полумёртвая телега
без лошади и без колес,
которая тебя, быть может,
умчит отсюда без следа,
то просто так – мороз по коже
как факт, то – не небе звезда,
и ночь, как разговор о Боге
немногозвучна и темна,
идёт вслепую, без дороги,
да и сама едва видна.
_^_
ИРЛАНДСКАЯ ПЕСНЯ
После пыльной дороги, под вечер, из ног
от усталости сам вылетает пинок
и движением нервным неверным
отворяются двери таверны.
Я наелся дорог, я не голоден, – что ж
ты так плавно подходишь и суп подаёшь,
будто мне, запылённу и нищу,
предлагаешь чуть больше, чем пищу.
Подошедшую с полным подолом теней
поприветствуем ночь – и останемся с ней,
чтоб к утру и её понемногу
ощутить за спиной, как дорогу,
и увидеть, как сколотые со скалы
дальнозоркие в дол досягают орлы
и летящим на землю помётом
досаждают, но пуще – полётом.
_^_
* * *
И плеск, и возгласы – стрижами
перелетают по округе:
невесть откуда набежали
мальчишки, сорванцы, хитрюги.
Они в реке купают лошадь,
и лошадь выглядит неплохо.
Вокруг неё вода – как площадь
В час крупного переполоха,
переливаясь, плещет, блещет,
и воздух весь в мальчишьем визге.
Лишь лошадь и закат – две вещи,
Не разлетевшиеся в брызги.
Смотри-ка, нас не обманули
и показали: неодетой
купанье лошади – в июле,
в реке, в холодной жизни этой.
_^_
|
