|
Джeреми Халвард Принн: Стихотворения
Джeреми Халвард Принн (Jeremy H. Prynne, р. 1936) – значительная фигура в послевоенной британской поэзии, в частности, его связывают с "Британским поэтическим возрождением" 1960-70-х гг. Принн вырос в Кенте и получил образование в Колледже св. Данстэна, Кембридж, и в Колледже Иисуса, Кембридж. Он пожизненный член Колледжа Гонвилл-энд-Киз в Кембридже. Он вышел на пенсию в октябре 2005 г. с постов преподавателя английской литературы, лектора и профессора английской поэзии Кембриджа и директора программы обучения в колледже Гонвилл-энд-Киз, а в сентябре 2006 г. он вышел на пенсию с поста библиотекаря колледжа. На раннем этапе творчества на Принна оказали влияние поэты Дональд Дэйви и Чарльз Олсон, с которым он долгое время состоял в переписке. Среди других поэтов, близких Принну, следует назвать англичанина Чарльза Томлинсона и американских поэтов У. К. Уильямса, Роберта Данкена, Роберта Крили, Джека Спайсера и Робина Блейзера. Принн активно сотрудничал с журналом English Intelligencer (название которого можно было бы перевести как "Английский интеллектуал"), в которoм он представлял упомянутых выше поэтов, печатал статьи и собственные стихи, в которых отошел от мейнстрима, представленного такими поэтами, как Филип Ларкин и Тед Хьюз, и наметил пути развития английского стихосложения для нового поколения английских поэтов. Однако первые книги Принна были встречены настороженно и лишь книга, озаглавленная "Стихи" (Poems, 1982) принесла Джереми Принну признание, хотя сейчас книга "Белые камни" (1968) во многих отношениях признана незаурядной и была переиздана в США в 2016 г с предисловием известного американского поэта Питера Гиззи (NYRB Poets, 2016).
Его поэзия основательно повлияла на последующие поколения английских поэтов. Стихи Принна отличают интеллектуальная жесткость и формальные эксперименты. Он черпает из широкого круга предметов, включая философию, экономику, точные науки, объединяя технические термины со сложным синтаксисом в своих стихах. Такая поэзия одновременно сложна и приносит удовольствие, требуя пристального внимания и активного участия читателя. Стихи Принна исследуют темы языка, знания, власти, обращены к современным социальным и политическим реалиям. Несмотря на сложность, его поэзия не лишена лирики, красоты и интеллектуальной глубины, которая увлечет и наградит внимательного читателя 1 . Дэвид Уитли писал, что если сравнивать разные виды искусства, то творчество Принна можно сравнить с тем, что сделал Карлхайнц Штокхаузен в музыке 2 .
Ян Пробштейн
Из книги "Белые камни" – White Stones (1969)
A Figure of Mercy, of Speech
On the hills of fortune: so that he
asks the time and it's grey, with
almost solemn insistence. Yes it is, so
that perhaps only the smell of resin
holds him to a single
hopefulness. She knows
that, there is an oblique
incitement, between them.
The branches dissolve upwards, into slivers
of the horizon: for each, the fear of this, or too
far into the side. The rift that she loves
to play, as forward, the sound of his breathing kind.
In the light, that each
might, running from both
in reach to the distance
that is unspoken, in the eye
where love is, and the sound of water, euterpe
shall it be called. They will play over
the slip, making the flesh and nails on the
handsome fingers, to the action of the light,
will play the open palm
hoping to keep to it, the fearful
exaction of love: in grey light
and hope in columns, by the river side.
Фигура милосердия, речи
По рукоять в удаче: так что когда он
справляется о времени, и оно серое, с
почти мрачным упорством. Да, оно такое, так
что возможно только запах смолы
и скрепляет его с единственной
надеждой. Она знает,
что есть косвенное
волнение между ними.
Ветки растворяются кверху, в щепки
горизонта: каждая страшась этого, либо
слишком далеко сбоку. Прогалина, с которой она
любит играть, как вперед, звук дыханья такого как он.
На свету, который каждый
мог бы, лиясь из обоих,
достичь расстояния
о котором не сказано, в глазу
где любовь, и звук воды, евтерпой
пусть назовут. Они будут играть
над оползнем, подчиняя тело и ногти
на красивых пальцах действию света,
будут играть открытой ладонью,
надеясь придерживаться этого, страшного
домогательства любви: в сером свете
и надежда в колоннах, на берегу реки.
From End to End
Length is now quite another thing; that is,
waiting or coming right up slap into the sun,
spreading into the land to cross, the smell of
diesel oil on the road. The friends there are,
as if residing in what instantly goes with it,
as if longer than the infinite desire, longer
and across into some other thing. Keeping
the line, running back up into the mountains,
denied. And so in the actual moment dis-
honest, actually refusing the breakage, and
your instinct for the whole purpose
again shows
how gently it is all broken
and how lightly, as you
would say, to come in.
All the milky quartz of that sky, pink and
retained, into the sun. See such a thing climb
out of the haze, making the bridge straight
down into the face-which way, this way,
length beyond this, crossed. The dawn thing,
suddenly isn't tenuous, and the reach back to
the strand is now some odd kind of debris:
how strange to
say this, which abandons of
course all the joy of not
quite going, so far.
I would not have recognised it if the sun
hadn't unexpectedly snapped the usual ride,
and with you a real ironist, your length
run off out into some other place. Not the
mountains, nothing to do with the sacred child.
The continued quality I know is turned down,
pointed into the earth: love is a tremor, in
this respect, this for the world without length.
Desire is the turn to a virtue, of extent
without length. How
I feel is still along this path,
down the cancelled line and
even in the dawn
as almost a last evening, coming back the
day before. Where they all live, and to say
such a thing is as you say it, promptly no
clouds but the sun. How else, in the face
of so much prudence, as the total staff of life;
as the friends, glittering (who would ever have
been ready for that? The sun, the red
shift; your hair
is at the moment copper, a
bronze mark, and the absurd
gift is just some
allowance, a generous move. How would that
ever have been so, the length taken down and
my nervous rental displayed. Not just holding
or drawing the part. You are too ready, since I
know you still want what we've now lost, into
the sun. Without either, the mark of our light
and the shade as you walk without touching
the ground. Lost it, by our joint throw,
and the pleasure, the breakage is no longer, no
more length in which we quickly say
good-bye, each to each at the meridian. As now
each to each good-bye I love you so.
© by owner. provided at no charge for educational purposes
Из конца в конец
Длина – это теперь совсем другое дело, то есть,
ожидая или шлепая прямиком на солнце,
простираясь по земле, чтоб ее пересечь, запах
дизельного масла на дороге. Друзья – там,
словно проживая в том, что мгновенно сопутствует этому,
словно длиннее, чем бесконечное желание, длиннее
и через это к чему-то другому. Держа
строй, убегая назад в горы,
отвергнуты. И так, в текущем моменте не-
честны, фактически отказываясь от разрыва, а
твое чутье всего намерения
снова показывает,
как нежно это все сломано
и как легко, как ты
сказалa бы, войти.
Весь молочный кварц того неба, розов
и сохранён, устремлён к солнцу. Смотри, как такая штука
выкарабкивается из мглы, строя мост прямо
к лицу внизу-каким путем, этим вот,
простираясь сверх этого, пересекаясь. Эта штука заря
вдруг уже не хрупка, и если обратиться назад к
прибрежью, там теперь какие-то странные обломки:
как странно
высказывать это, что оставляет,
конечно, всякую радость не
вполне пойти, пока.
Я бы не распознал ее, если бы солнце
неожиданно не прервало обычную езду,
и у тебя, настоящей насмешницы, твоя
протяженность убежала куда-то. Не в
горы и ничего общего со святым младенцем.
То непрерывное свойство, известное мне, отброшено,
обратилось к земле: любовь-это дрожь, в этом
отношении, это для мира без длины.
Желание – это поворот к добродетели, размаху
без длины. Как
я ощущаю себя – все еще на этом пути,
вдоль по отменённому маршруту и
даже на заре,
как почти последний вечер, возвращаясь в
предыдущий день. Где все они живы, и сказать
такое – это как ты говоришь, сразу, не
тучи, но солнце. Как еще перед лицом
такой осмотрительности, как весь состав жизни;
как друзья, блистают (кто был бы когда-нибудь
готов к этому? Солнце –красное
смещение; твои волосы
в этот миг бронзовые,
бронзовая отметина, и абсурдный
дар – просто некая
награда, великодушный шаг. Как это
так могло произойти, длина отменена и
моя нервозная аренда выставлена напоказ. Не просто держась
или играя роль. Ты выказываешь излишнюю готовность, так как я
знаю, что ты все еще хочешь то, что мы утратили, отдав
солнцу. Без них, отметины нашего света
и тени, пока ты идешь, не касаясь
земли. Утратили это, нашим совместным броском,
и удовольствием, разрыва нет больше, нет
больше длительности, когда мы быстро говорим
прощай, друг другу у меридиана. Как сейчас,
друг другу прощай я так тебя люблю.
The Wound, Day and Night
Age by default: in some way this must
be solved. The covenants that bind
into the rock, each to the other
are for this, for argon dating
by song as echo of the world.
O it runs sweetly by, and prints over
the heart; I am supremely happy,
the whole order set in this, the
proper guide, of a song. You can hear
the strains from so far off: withdrawn
from every haunted place
in its graveness, the responsive
shift into the millions of years.
I am born back there, the plaintive chanting
under the Atlantic and the unison of forms.
It may all flow again if we suppress the
breaks, as I long to do,
at the far end of that distance
and tidings of the land;
If we dissolve the bars to it and let run
the hopes, that preserve the holy fruit on the tree,
casting the moist honey, curing the poppy of sleep.
"And in variety of aspects
the sum remains the same,
one family"–
that it be too much with us, again as
beyond that enfeebled history: that we be
born at long last into the image of love
Рана – днем и ночью
Век по умолчанию: каким-то образом это должно
быть решено. Заветы, которые приковывают
к скале, одного к другому,
предназначены для этого, для аргона * за которым
ухаживает песня как эхо мира.
О она льется сладко рядом и отпечатывается
на сердце; я счастлив свыше меры,
весь порядок основан на этом, должная
маска, песни. Вы можете услышать
напевы издалека: отделенные от
любого преследуемого призраками места
в его суровости, ответный
сдвиг в миллионы лет.
Я родился там, жалобное пенье
у Атлантики и унисон форм.
Оно может пролиться опять, если мы подавим
паузы, как я стремлюсь,
в дальнем конце этого пространства
и вестей земли;
если мы растворим преграды и позволим течь
надеждам, это сохранит священный плод на дереве,
пролив влажный мед, исцелит мак сна.
"И в разнообразии аспектов
сумма остается той же,
единая семья" –
это будет слишком много для нас, вновь как
поверх одряхлевшей истории: что мы будем
рождены в конце концов в образе любви
__________________________
* Аргон – самый инертный газ.
A Sonnet to Famous Hopes
Then the mind fills with snow the
free, open syllables of reward. All the
limbs respond, to this my eyes see, there
the sense of immense patch-the north
atlantic wake. A line of scrubby trees, those
fields still not ready but the snow, is still
the physical rain. Also hopeless, as if dead
with strain and every nerve, in the dismal
cathedral a grey waste. But the freedom plant
springs alert, in its curious way and reserved
in guesswork, now in biblical sense. O
Jerusalem you are no less than this, Cairo
and Massachusetts, trust your eyes only
when they fill with more than, the price of
what you see. As what I feel about it &
meanwhile, the retinal muscle is bound to
another world, the banks of snow are
immense. The patch of salvation, so we are
too late not paranoid or jewish yet but
the snow fills, me with reward & with me, the
road is the tariff: above all then great
banks of cloud tether my elate muscle, to
nothing less & its fields-still fresh and green.
Сонет к знаменитым надеждам
Затем разум заполняется снегом
свободными, открытыми слогами награды. Все
члены отзываются, это мои глаза видят, там
ощущение огромного лоскута – северо-
атлантических поминок. Ряд кустистых деревьев, те
поля до сих пор не готовы, кроме снега, который до сих пор
фактически дождь. Также безнадежно, словно мертво
с напряжением и каждым нервом, в унылом
соборе серое запустенье. Но росток свободы
взвивается тревогой, своим любопытным образом и занят
догадками, теперь в библейском смысле. О
Иерусалим ты не меньше этого, Каир
и Массачусетс, верь глазам своим только
когда они наполнены больше того, цену чего
ты видишь. Как я отношусь к этому &
тем временем, мускул сетчатки прикован
к иному миру, снежные берега
безмерны. Клочок спасения, так что мы
слишком опоздали, не параноики или евреи пока, но
снег все заполняет, меня вознаграждением & мной,
дорога –это пошлина: и надо всем тогда огромные
берега туч сковывают мои ликующие мускулы к
не меньшему чем & его полями – всё еще свежими и зелеными.
One Way at Any Time
Through the steamed-up windows it says
"Thermal Insulation Products" I can’t see
where it’s come from. as the warm steamy
sound puffs out from the jukebox. The girl
leans over to clear my plate, hey I’ve not
finished yet, the man opposite without think-
ing says must be on piecework and his
regular false teeth gleam like sardines. But
the twist here is that it’s all in that yokel
talk they have for the rustics and this man
is in overalls, his boy about nine silent
beside him. The driver opposite looks
as if from some official car, he carries unworn
black leather gloves & wears a black cap
with a plastic vizor. He has a watch-
chain across his waistcoat and a very
metallic watch on his wrist-he is not
functional in anything but the obvious
way but how will he too speak? Mc-
Cormick International rumbles past
in truly common dialect. diesel in low
gear but the boy is still quiet. His teeth are
the real thing, crooked incisors as he
bites into B&B his father’s mate sways
with natural endorsement back and forward
in his chair left by six he says and I don’t
know whether a.m. or p.m. The girl shouts
and the young driver in uniform gives
an urban, movie-style flick of a nod as
he pushes back his chair it is Bristol it
is raining I wish I were Greek and could
trust all I hear but suppose anyway
that one of them turned out to be Irish?
Один путь в любое время
Сквозь запотевшие стекла надпись:
"Продукты Теплоизоляции" не вижу
откуда она появилась, так как теплый запотевший
звук клубится из музыкального автомата. Девушка
наклоняется, чтобы очистить мою тарелку, эй, я еще
не закончил, мужик напротив меня не ду-
мая говорит должно быть на сдельщине и его
обычные вставные зубы блестят как сардины. Но
трюк в том, что все в этом неотесанном
разговоре, который они выдают за сельский, и этот мужик
в комбинезоне, его сын, около девяти молчаливо
сидит рядом с ним. Шофер напротив похож на
водителя какого-то официального автомобиля, он держит
ненадёванные кожаные перчатки и носит черную кепку
с пластиковым козырьком. Цепочка от часов пере-
секает его жилет и очень металлические
часы на руке– он ни в чем не участвует кроме
очевидных вещей, но как бы он заговорил? Мак-
Кормик Интернэшинэл* грохочет мимо
на взаправду общем диалекте, дизель на
низшей передаче, но мальчик до сих пор молчит. Его
зубы настоящие, кривые резцы, когда
он кусает бублик B &B, напарник его отца
раскачивается с естественным одобрением взад и вперед
на стуле вышли в шесть он говорит и я не
знаю утра или вечера. Девушка орет
и молодой шофер в форме делает
городской, как в кино быстрый кивок, пока
он отодвигает стул это Бристоль идет
дождь хотел бы я быть греком и мог бы
поверить всему что я слышу, но предположим
что один из них вдруг окажется ирландцем?
__________________________
* Компания, производящая тракторы
и другую сельскохозяйственную технику.
Rich in Vitamin C
Under her brow the snowy wing-case
delivers truly the surprise
of days which slide under sunlight
past loose glass in the door
into the reflection of honour spread
through the incomplete, the trusted. So
darkly the stain skips as a livery
of your pause like an apple pip,
the baltic loved one who sleeps.
Or as syrup in a cloud, down below in
the cup, you excuse each folded
cry of the finch's wit, this flush
scattered over our slant of the
day rocked in water, you say
this much. A waver of attention at
the surface, shews the arch there and
the purpose we really cut;
an ounce down by the water, which
in cross-fire from injustice too large
to hold he lets slither
noting the herbal jolt of cordite
and its echo: is this our screen, on some
street we hardly guessed could mark
an idea bred to idiocy by the clear
sight-lines ahead. You come in
by the same door, you carry
what cannot be left for its own
sweet shimmer of reason, its false blood;
the same tint I hear with the pulse it touches
and will not melt. Such shading
of the rose to its stock tips the bolt
from the sky, rising in its effect of what
motto we call peace talks. And yes the
quiet turn of your page is the day
tilting so, faded in the light.
Poems, AGNEAU 2 (1982) © by owner. provided at no charge for educational purposes
Богат витамином С
Под ее челом снежное надкрылье
приносит истинное удивленье
дней, скользящих под солнцем
мимо болтающегося стекла двери
в отражение чести, размазанного
по незавершенному, надежному. Так
темно минует пятно, как покров
твоей паузы, как яблочное зернышко,
возлюбленная балтики, кто спит.
Или как сироп в туче, далеко внизу в
чаше, извиняешь каждый сложенный
крик острословия зяблика, этот прилив,
разбросанный по нашему косому склону
дня, сотрясаемый в воде, столько-то
ты можешь высказать. Колебание внимания
на поверхности являет аркаду там и
цель, которую мы на самом деле отсекли;
унцию, внизу у воды, которую под
перекрестным огнем несправедливости, слишком большой,
чтоб удержать, и он дает выскользнуть
замечая травяной толчок кордита
и его эхо: это ли наш экран на какой-то
улице, которую мы едва угадали, может
пометить идею, доведенную до идиотизма
ясными линиями видимости впереди. Ты
входишь в ту же дверь, несешь то,
что нельзя оставить ради его собственного
сладкого мерцанья разума-его ложную кровь;
тот же оттенок я слышу с пульсом, которого он
касается и не тает. Такой отсвет
розы на ее стебле вызывает гром среди
ясного неба, возрастая в эффекте до девиза,
который мы зовем мирными переговорами. И да,
тихий переворот твоей страницы – это день,
склонившийся так, померкший на свету.
Из книги "AGNEAU 2" ("Агнец 2", 1982)
For you I’do
the whole thing through
below, above,
Дж. X. Принн
Все для тебя
ниже, свыше, все свои
силы сейчас ради любви
|
© Jeremy H. Prynne, 2026.
© Ян Пробштейн, перевод, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Эльдар Ахадов. О Лермонтове. Цикл статей. [Жизнь, смерть и бессмертие Михаила Лермонтова.] Яков Каунатор. А я иду, шагаю по Москве.... Эссе. [О жизни, времени и творчестве Геннадия Шпаликова. Эссе из цикла "Пророков нет в отечестве своём..."] Джeреми Халвард Принн: Стихотворения Переводы с английского языка Яна Пробштейна. [Джeреми Халвард Принн (Jeremy H. Prynne) – значительная фигура в послевоенной британской поэзии, в частности, его связывают с "Британским поэтическим...] Виктор Волков. Ведический дар (Жизнь и творчество Владимира Алейникова). Эссе. [К 80-летнему юбилею поэта Владимира Алейникова. /
Ещё не одно десятилетие литературоведы, филологи и всевозможные специалисты в области культуры...] Владимир Алейников. Стихотворения. [Может, наши понятья резонны, /
И посильная ноша терпима, /
И пьянящие чаши бездонны, /
А судьба у людей – неделима...] Владимир Ив. Максимов (1954-2024). В час, когда душою тих... [Не следовал зарокам и запретам, /
Молился тихим речкам и лесам. /
Жить хорошо не признанным поэтом, /
Когда в стихах во всём признался сам...] Елена Албул. Знак. Рассказ. [Когда умирала жена, показалось – вот он, знак. Последние годы жили они с ней плохо, то есть вместе практически и не жили...] Вахтанг Чантурия. Золотое тело Афродиты. Рассказ. [Когда Афродиты не было рядом, всё превращалось в надоедливый скрежет случайных и в основном неприятных звуков, и я больше не слышал музыки...] Лев Ревуцкий. Грустные ангелы. Рассказ. [Когда наступают сумерки и пустеют улицы города, случайный прохожий может встретить трёх мужчин в мятых брюках и старых пиджаках. Они неторопливо идут...] Александр Карпенко. "Ковёр летающий..." (Борис Фабрикант о бессмертии). Статья. [Борис Фабрикант пристально следит за изменениями, которые происходят с нами...] Василий Геронимус. Поэтика антиповедения (О книге стихов Алексея Ильичёва "Праздник проигравших"). Рецензия. [Ильичёв – поэт ментально непредвзятый, чуждый стереотипов и сердечно непосредственный. Алексей – поэт, всецело отвечающий за свои слова и готовый к...] Владимир Коркин. Тропинка во снах и в тумане... [Ничто не предвещало ничего, – /
дождь проходил по саду аутистом /
и нас не замечал. И что с того, /
что очищалось небо от нечистых?..] |
| X | Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
|
