Олег Постнов. Страх.
Изд-во "Амфора", СПб, 2001.
[заказать книгу]
Рецензия Льва Данилкина
("Афиша")
ANGST
(Originaltitel: Strach)
von Oleg Postnow
Aus dem Russischen
von Ganna-Maria Braungardt.
Rowohlt Berlin 2003 -
Gebundene Ausgaben - 256 S.СТРАХ
(главы из романа)
XI
Бирс пишет в "Словаре Сатаны", что любовный корабль пригоден для двух, когда тепло, зато в ненастье и одному в нем тесно. Теперь мне пришлось испытать на себе простую истину этих строк, что лишило их, кстати, цинизма, на который рассчитывал автор. Признаюсь, на пятый или шестой день я стал приходить в отчаянье. Помимо телепрогнозов, довольно бодрых, я уже взглядывал, как и дед, порой на анероид - "оригинальный прибор, позволяющий вам узнать, какая сейчас погода" (тот же Бирс, тот же "Словарь"). Но - всему на свете приходит конец, тем паче дождю летом. Неделя кончилась, я выскочил в сад (я опять уже привык к ранним подъемам и к крепкому сну) чуть не с первым лучом солнца. С крыш и листвы текло, в небе не было ни тучки, где-то вдали, как шмель, гудел мопед, гудел и шмель, атакуя на клумбе розу-неряху, перезрелую, старую, с отвисшей вниз рыхлой губой и подгнившими лепестками. В лужах у дома плавали звездочки флоксов. Сирень скинула на крыльцо грязный густой крап. Земля дышала водой. Это тотчас смутило меня: мне вдруг почудилось, что нужны дни, может быть, много дней, чтобы летний мир вновь обрел свой порядок. Даже ряска в реке вся была пробита насквозь, там и сям, как зеленый флаг после боя. Я специально пошел посмотреть, выйдет ли греться на кладки моя знакомица-черепаха. Но вода была еще высока, кладки сырые, и черепаха не вышла. Я и сам замерз, но, борясь с дрожью, засучил штаны и полез в лодку, залитую до краёв, вычерпывать поскорей всю эту лишнюю влагу, готовую и впредь вредить мне, мешая попасть в заветный свиток амура. Я почти выскоблил дно той самой банкой, удостоверившись, кстати, что течи меж досок нет, и лодка ко всему готова. Это открытие слегка утешило меня. Солнце меж тем набрало силу и уже стало чувствительно печь мне лопатки. Всё же я сбегал за веслами и, против всех правил, проплыл раз два мимо Плакучих Ив днем: я этого давно не делал. Впрочем, я ничего не добился: берег был пуст, и усадьба в тени казалась такой же необитаемой, как и прежде. Разочарованный, я вернулся домой. Было лишь десять утра, и я с ужасом подумал, куда девать время до полуночи.
Память падка на такие проделки: именно этот день я и сейчас помню так, как вчерашний. Нет, лучше вчерашнего (Люк, кафе), ибо в нем уже много туманных скважин. А там, двадцать лет назад, всё осталось, как было, будто в драгоценном ящике, из которого нужно лишь вынуть тихий украинский полдень, влажный сад, кучки сбитой дождем листвы и сучьев, которые дед нагреб метлой и готовился сжечь, как только просохнут, завтрак, свистульку из стручка акации, которую я с упорством маньяка хотел довести до совершенства, до точности камертона, пока она не распадалась надвое, как крылья кузнечика, уже тоже давно давшего себя знать в соседских зарослях крапивы. Видя, что я маюсь, дед, не любивший безделья, отрядил меня вдруг в магазин: кончилось масло и хлеб (два священных продукта, не срываемых с грядки). Молоко мы брали у "кумы", жившей напротив и державшей коров - ее дед время от времени навещал под вечер и пил с ней чай. Звали ее Клара Ивановна, она была из чухонских немок, так что вряд ли дед с ней кого-то когда-нибудь в самом деле крестил. Она говорила с небольшим акцентом и пекла пирожки из старого хлеба. Молоко, однако ж, считалось у нас "своим" и было всегда в избытке. Магазин тоже был "наш", лесного ведомства, рядом с конторой деда. И эта контора, и магазин стояли с краю села, на выезде, как раз у шоссе, что вело в Мигалки. Ехать туда было проще через лес. Я лишь поддул слегка шины велосипеду, отчасти выдохшиеся за пустую неделю, и, дребезжа багажником (он всегда дребезжал из-за слабых пружин) покатил по проулку к лесу. Я пару раз увяз в мокром песке, но в лесу обнаружил с приятностью, что луж уже нет совсем и тропинки сухие. Это мне показалось особенно важно, поскольку тут была тень, а везде солнцепек, значит... Магазин был почти пуст. Он и вообще-то больше напоминал склад или оптовую лавку, не слишком богатую. В скользких бочках стояли сельди. Хлеб помещался на крашеном стеллаже во всю стену, на мой взгляд, излишнем, ибо более чем на треть он всегда был пуст. С лампы свешивалась липкая лента для мух, способная отпугнуть посетителей. Что касается масла, то оно хранилось в витрине, рядом с салом, и стекло этой витрины было таким мутным, будто этим салом его вымазали изнутри. Был еще, правда, отдел промтоваров, но и там, главным образом, висели во всю ширь ткани, которые, сколько я помнил, никто никогда не брал, и дорогие, не нужные никому, ковры. Заправлял торговлей продавец Артём - огромных размеров дядька, похожий на казака, в приказчичьих сапогах и фартуке из клеенки. Он был сух и надменен со мной, хоть я и говорил по-малоросски, и прочих посетителей тоже любил держать в строгости, благо, они были редки в "нашем" магазине, при этом, однако, оказывали Артёму всякий раз свой почёт. Но именно сегодня, несмотря на близкий уже перерыв, возле прилавка двигалась небольшая очередь: подвезли варенец. Сурово поглядывая на баб с их бидонами, Артём наливал из кадки порцию и отсчитывал сдачу, которую звонко, с размаху, клал на весы. Близ весов народ безмолвствовал. Чуть дальше от Артёма меж собой говорили. Я вдруг услыхал:
- ...умерла.
Я не понял, ктo. Мне это, впрочем, было всё равно, хотя, кажется, на миг я подумал, что вот, завтра или через день, будут похороны и, конечно, по нашей улице, с обычным оркестром и завываньем собак. Вслед за тем толстая тетка с бидоном, украшенным синей листвой на боках, сказала жалостно:
- Отмучилась.
- А что ей мучаться? - возразила другая. - Это те, что работают, те мучатся. А она, прости господи, и тяпку в руки, поди, не брала.
Первая вздохнула.
- Ну - божевильна...
- Знаем мы их, божевильных. Пила, как стелька, вот и всё. Мой покойник к ней таскался щодэнь...
Уже была их очередь. Весь вспотев и глядя в пол, молясь про себя, чтобы уши у меня не горели, я не смел шелохнуться, и лишь когда грозный казак навис, наконец, надо мной, я распахнул кошелку и прошептал своё "хлiба та масла" так, словно тыждэнь (неделю) не ел: он так мне и сказал, но я не поднял глаз. Сзади новые покупцы тоже шептались о смерти старухи.
Я думаю, мой велосипед вилял, когда я катил на нем вспять по тропкам, и надо радоваться, что ни одна сосна не заступила мне путь: в сказках это бывает. Дед встретил меня хмуро.
- Знаешь, - сказал он, - баба Глашка померла.
Я кивнул. Мы вошли в дом.
- Всё это, конечно, дурныця, - сказал дед (это тоже было его любимое слово, как и "гра"). - Но говорят... - тут он хмыкнул, а может быть, кашлянул. - Говорят, она была ведьма.
Я смолчал опять. Он строго на меня взглянул, пожевал губами, но больше не сказал ничего. До сих пор не знаю: может быть, он хотел меня остеречь? Что-то было такое особенное в его взгляде.
XII
Еще не было полуночи, хотя смерклось совсем, когда я бежал по аллее Плакучих Ив к усадьбе. Конечно, Тоня не ждала меня. Берег был пуст и размыт, и даже следов костра я не нашел на песке - как и ничьих следов. Но среди деревьев, между их ветвей, свисавших и впрямь почти до земли, я тотчас увидел еще с реки, что окна усадьбы ярко горят, как никогда прежде. Я бросил весла в лодку, едва зацепив цепь за куст, и уже был на дорожке, слабо соображая, чтo именно делаю и зачем. Детская писательница на миг пришла мне на ум, как-то ободрив меня, хотя я догадался сразу, что вряд ли найду ее здесь. Я вовсе не был уверен, что она вообще существует.
Я после не раз удивлялся, как я долго бежал. Песок под ивами, рябой от дождя, был, однако ж, утоптан в аллее и не мог помешать мне. А между тем берег, как приклеенный, всё был у меня за спиной, точно я только что вышел из лодки, и к тому же, казалось мне, я видел кругом куда больше, чем следовало бы теперь, в почти полном мраке. Я видел следы дождя на земле и на листьях. Побеленный сарай сбоку выступил и обрисовался ясно, с облупившейся дверью и гнилой, в двух местах проваленной крышей. Двор старухи за ним маячил пятном, и я различил подсолнух у его забора. Мне вдруг почудилось, что я не бегу, а иду, к тому же не по той аллее - но никакой другой, я знал, тут не могло быть. Однако я не был уверен, что это вообще аллея. Мне казалось, вокруг лес, черные стволы стояли стеной по сторонам от меня, словно я шел просекой. Взглянув вверх, я увидел над головой крупные золотые звезды; странные, незнакомые мне созвездия слагались из них. Но это было лишь миг - и вновь под ногой шуршал песок, а впереди были окна усадьбы. Всё же я помнил очень явственно чуднoй зеленоватый свет этих звезд и луны, уже урезанной справа... Я поискал ее взглядом. Она была сзади, в стороне реки. Я меж тем подходил к дому. Новая странность: окна были все тёмны, только в проем двери, открытой настежь, выпадал углом свет. Тут же у входа стоял пустой гроб. Я взбежал на крыльцо, спугнув откуда-то стаю птиц, и был поражен, увидав, что это голуби. Я прежде ни разу не встречал их в деревне - только лесных, и то очень редко - бежевых, с темным кольцом у шейки. Эти были не те. Или, напротив, те. Говардовские. Всей стаей они унеслись прочь, но было мне уже не до них. Я шагнул в прихожую - и замер, вдруг обнаружив, что стою в дверях, на пороге большой низкой комнаты, полной народу. Свечи горели в шандалах. Пахло хвоей. Старуха мертвая лежала посередине, головой к входу, на двух досках, укрытых рогожкой и поднятых на табуреты, и я поразился еще - почему не в гробу? Может быть, его только что подвезли? Кругом нее было человек десять-пятнадцать селян. Из них я тотчас узнал в углу кузнеца, приятеля Иры, а рядом с ним огромного продавца Артема. И вдруг съежился весь: все, кто тут был, молча смотрели на меня, смотрели так, что хотелось уйти. Было видно, что надо уйти - но тут я увидел Тоню.
В черном платье и с черной лентой в косе она показалась мне едва знакомой, совсем взрослой, - однако вдруг прямо мне улыбнулась (это было почти невозможно, я был уверен, она опустит глаза!) и, ничуть не чинясь остальных, подошла ко мне и взяла меня за руку. Покорствуя ей - она тянула меня куда-то, - я шагнул в сторону, к стене, - и сразу потухли все взоры, отворотясь от нас, и все замерли так, как, должно быть, до этого, молча смотря на старуху. Я хотел что-то спросить...
- Молчи, - шепнула Тоня.
В сенях послышался шум - и новый человек взошел со двора. Оттуда, где я стоял, был виден его профиль - огонь свечей очертил его, - и я вздрогнул, ибо это был тощий зловещий старик с очень крупным носом и удивительно голым, каким-то бугристым лицом. Я мог бы поклясться, что где-то уже видел его прежде, но даже и близко не мог представить, где бы это могло в самом деле быть.
- Платон Семёныч... - прошелестело в комнате. На малоросский манер говорили Сэмэныч. Он быстро окинул взглядом всех, не пропустив и меня, а Тоне кивнув, и шагнул к покойной.
- Окно видчинялы (открывали)? - спросил он сквозь зубы, не спуская глаз с ее лица.
- Видчинялы, батько, авже ж (конечно)... - прошелестел опять шёпот.
- Бачу, - он кивнул. Потом снова обвел всех взглядом. - Что робыть будем?
Все как-то замерли на своих местах, а кое-кто и поежился.
- Гроб с крестом? - спросил снова Сэмэныч.
- С хрестом, батька, с хрестом, - поспешно уверил его кто-то.
Он наморщил едва видные, белые брови.
- Венки есть?
- Е, батько...
Артём вдруг выступил из угла, держа в руках по венку, совсем маленькому, круглому, свитому из цветов и хвои.
- Добре, - кивнул Семеныч. - Покрывала сюда. Свечи.
Команда тотчас была исполнена. Откуда-то явилось вмиг два покрывала - белых, с тканой каймой, - и одним накрыли по грудь старуху. И затолкались у двери: вносили гроб.
Теперь в комнате все двигались. Кто-то что-то говорил, кто-то принимал доски и ставил к стене, кто-то сворачивал рогожу, и вот уж старуха лежала в гробу, всё на тех же двух табуретах, укрытая покрывалом, меж тем как Сэмэныч о чем- то шептался с Артёмом. Артём при своем росте весь изогнулся дугой, снизу вверх глядя на старика, и вдруг я услышал своё имя. Я думал, мне померещилось.
- Гарно (хорошо), - сказал, однако, Семеныч, и впрямь поглядев на меня. Все уже опять выстроились у стен, и только какая-то бабка спешно подошла к Семенычу и сунула ему что-то в руку.
- Гарный хлопчик, - услышал я вдруг над собой его голос: но уже он был не твёрд, как прежде, а вкрадчив. Он стоял надо мной, как-то странно сощурясь.
- Нэхай вин и будэ... - зашуршали вокруг. "Кем я буду?" - в недоумении успел подумать я. Тоня держала меня за рукав, но тут опять схватила из всех сил за руку.
- Нет, не он, - сказала она.
- Ты сама его привела, - ответил Платон Семеныч.
Он ступил к гробу, поднял край покрывала с ног старухи и задрал ей подол. Мгновение он что-то делал там - потом бросил на пол кусок угля и придавил сапогом. В тот же миг венок был возложен ей на голову, три свечи скрестились, как в церкви - бессменный Артём держал их, - Платон Семеныч быстро повернулся ко мне и кивнул пальцем.
- Йды-но сюды, парень, - велел он негромко.
Сам не знаю зачем, я вырвал руку - пальцы Тони разжались - и подошел к нему. Второе шитое покрывало легло мне плечи. Я увидел тень: кто-то держал надо мной венок. Платон Семеныч вдруг забормотал - скоро и неразборчиво, растягивая по временам слова. Я различил славянский и малоросский. Но ничего не понял. Всё плыло и качалось вокруг, словно пламя свечей от ветра, комната стала совсем низкой и длинной, и таким же низким и длинным, как стол, был предо мной ведьмин гроб. Я оглянулся. Десятки глаз из тьмы смотрели на нас - прямо и страшно. И впереди всех стояла Тоня, вцепившись пальцами себе в платье. Её лицо было бледно.
- Дай руку, - сказал старик. Я поднял руку. Словно общий вздох прошел по комнате у меня за спиной. Я увидал кольцо - и всё окончательно предо мной помутилось...
Среди книг, что продал мне Люк, а также и тех, что привез я с собой из России, есть много редких, странных и, верно, уже мне не нужных изданий. Порой я листаю их. Путешественник-англосакс, много лет живший средь дикарей, пишет о них между прочим так (перевод мой): "Чёрный цвет, как и белый цвет, есть, разумеется, символ смерти. Но он имеет порой добавочный смысл. К примеру, бесплодным холостякам, по их кончине, делают круг черной краской внизу живота в знак прощения и просьбы умершему больше не рождаться в наш мир". Прогрессист-антрополог из русских, либерал восьмидесятых и девяностых годов, к тому же известный общественный деятель и политик (кажется, даже депутат одной из дум) замечает не без учёной грусти в своей книге, посвященной женской эмансипации, что народ часто глуп: "Малороссы, к примеру, до сих пор верят, будто умершим холостякам нет места на том свете. Оттого в глухих местах Украины похороны паробков и особенно девиц напоминают свадьбу. Со смертью девушки ей на тот свет назначается суженный, обычно, родственник или близкий друг. Он идет за гробом до могилы и после становится членом семьи".
Как я узнал в ту ночь, слух о немцах и их бесчинствах был только слухом. Проклятая ведьма не знала мужчин. Она была пьяницей - это так. Но она была к тому же еще старой девой.
XIII
Мне десятки раз снилась эта черная свадьба. Потому эндуастос в моем случае вполне оправдан. Я и впрямь не знаю, где именно была явь - тогда, той ночью, - а что затем добавил к ней сон. Все снова толпились у гроба старухи. Я был как-то оттеснен и даже забыт - и тут Тоня опять схватила мой рукав и уже решительно направилась со мной к двери. Может быть, Платон Семеныч и окликнул ее - или меня, - но мы не обернулись. На дворе луна была уже высоко и ровно светила по всему подворью. Резные тени лежали повсюду, как палые черные листья в ноябре. Тоня тотчас сняла с моего пальца кольцо и спрятала где-то на своем платье.
- Откуда у вас голуби? - спросил я, вспомнив вспугнутую мной стаю. Но она не ответила. Мы перешли двор, миновав аллею, и уже безо всяких тропинок углубились в тень ив. Скоро я понял, что идем мы к сараю. Он уже белелся рядом - и вот Тоня отвалила визгливую и кривую его низкую дверь.
- Входи, - велела она. Она чиркнула спичкой - не знаю, откуда взяла она спичку, - и я увидел перед собой грязную камору с глиняным полом, усыпанным золой, поленницу в углу, такую старую, будто ею не пользовались уже много лет, с серым бревном поперек и кусками мшистой коры сверху, а рядом дробину, шаткую лестницу у стены, ведшую, верно, как и у нас, на чердак.
- Лезь, - велела опять Тоня. Спичка погасла, кое-как я залез наверх и очутился на сеновале. Тоня поднялась следом, с новой спичкой в руке, на сей раз осветившей грязное сено и посреди него - раскинутую вместо подстилки широкую казацкую бурку с рваными рукавами и капюшоном вверху. Всё это было сыро, густо напитано водой, и тлен коснулся уже всего тут: пахло погребом - или склепом. Белые пятна селитры вперемешку с плесенью образовали на скошенных балках словно бы арабеск. Луна лила свой свет сквозь проломы в крыше, и тут спичка не была нужна.
- Что мы здесь?.. - начал я было, но Тоня опять зажала мне рот. Я ощутил на губах солоноватый вкус ее ладошки. Я замолчал, она же, присев на корточки, стала меня раздевать, причем, я помню, пробовал сопротивляться, но снова был оборван решительно, с первых слов. Затем она разделась сама. Но теперь это было не так, как в лодке. Тогда она просто вскидывала вверх платье, теперь же, словно в полусне, медленно расстегнула крючки на груди и на шее, распустила пояс - платье упало кольцом у ее ног, - и так же медленно, томно сняла с себя трусы и носки. Я совсем продрог, ожидая ее. Голые, мы стояли друг перед другом, посреди бурки.
- Теперь ты мой муж, - тихо сказала она.
- Почему? - спросил я, дрожа всем телом.
- Потому что отныне она - это я. Понял?
- Нет.
Я и впрямь ничего не понимал. Но Тоня не думала объяснять. Вместо того она велела мне лечь - и сама легла рядом. Мы обнялись - кое как, неуклюже, хотя она была совсем теплой. Удивительно: я сам тоже сразу согрелся в ее руках, и даже влажный испод бурки, шершавый и колкий, больше не досаждал мне. Я, впрочем, совсем не думал о нем и не знал, чтo нужно делать. Нам было по десять, одиннадцать лет и, вероятно, нам этим вовсе не следовало заниматься... Наконец, я овладел ею. Она вскрикнула, но не разжала рук, даже локти ее стали словно бы тяжелей у меня на бедрах.
- Запомни, - шептала она. - Покойниц нельзя трогать. Дома согрей печку. Приложи к ней ладонь. Потом не мой, спи до утра. Потом - потом что хочешь...
Голос ее стал невнятен. Она шептала, уткнувшись лицом мне в плечо. Я был весь в поту и снова мерз.
- Я не трогал старуху, - сказал я.
- Нет. Ты трогал меня.
Внезапно глухой далекий стук послышался с улицы. Казалось, где-то колют дрова.
- Что это? - спросил я, подняв голову.
Она ответила - "щось роблют" - так мне показалось. Она словно уже дремала и шептала во сне. Но тут же я понял, что это не так: она не говорила со мной никогда по-малоросски, и глаза ее были открыты. Я повторил:
- Что-то делают? Да?
- Да! Да! - вдруг вскрикнула она громко, и, дернувшись, освободилась от меня. В свете луны я видел ее искаженное лицо.
- Потолок! Потолок рубят, дурак! - крикнула она мне, дико на меня глядя. Безумие было в глазах ее.
- Потолок? Какой потолок?
- Для ведьмы! А ты не знал? Она не может уйти, она всё ещё здесь! Беги скорей! Беги же! Сейчас она выйдет - и тебе конец!
Ком одежды оказался у меня на коленях.
- Божевильна! - в ужасе заорал я. И вдруг тугая пощечина обожгла мне скулу. Потом Тоня метнулась к лестнице - голая, как была, - и нырнула в черный лаз.
Не помню, как я сбежал к реке. Сарай остался позади, в усадьбе снова горели окна, и тот же стук, мерный и сильный, шел оттуда сквозь отверстую дверь. Он стих лишь тогда, когда я сел в лодку.
Вряд ли я когда-нибудь еще так греб, как в ту ночь. Мне казалось, минуту спустя я уже был на кладках. Я занозил ногу - я забыл обуться, - но все же поднялся наверх, в дом. И тут меня ждал сюрприз.
Светало. Желтая скучная луна ползла к горизонту. Она казалась вырезанной из жести крышкой от плоской банки: в таких, как и в кадках Артёма, хранили сельдь. И этим же желтым, унылым жестяным светом была залита наша веранда. Горела лампочка. Был первый предутренний час. Дед сидел за столом, за остывшим чаем, и исподлобья, из-под густых бровей с проседью молча смотрел на меня.
- Дед, - сказал я. - Дед! Как звали того священника, - ну, того - помнишь? с его дочкой. Что тебя исповедовал. А? Ну - как?
Брови скакнули вверх.
- На что тебе?
- Надо.
Не удержавшись, я громко сглотнул.
- Отец Платон, - сказал дед. - Он помер в войну. Да что с тобой такое? Ты весь мокрый. Где ты был?
Мы прошли на кухню. Со мной и впрямь не все было ладно - я понимал сам. Горький смех душил меня, особенно от того, что Сэмэныч был тезкой сгинувшего иерея, как я, впрочем, и думал. Я уже стал кое-что сознавать, но я не был уверен, что не расплaчусь. Судороги сжимали мне горло.
- Где ты был? -повторил дед.
- Там, - я махнул рукой. - Разожги печь.
- Какую печь?
- Мазепину. Эту. - Я опять засмеялся.
- Ты объяснишь, в чем дело?
Смеясь, я мотнул головой.
- Это же всё дурныця, - сказал я. - Ты всегда говорил... А знаешь ли что? Бабка Глашка-то сдохла. Только я ее муж. Проклятый Артём! Теперь - всё. То не наш магазин. Цэ нэ гра. Понимаешь?
Лицо его стало серым.
- Тебе холодно? - спросил он.
- Конечно, нет! Мне жарко! Мне очень жарко, видишь же, я в поту...
- Ты дрожишь весь.
Я и впрямь трясся. Но меня опять душил смех, и я сел на пол.
- Зажги печь, - повторил я как мог убедительней. - Мне нельзя мыть руки. И вот что я тебе скажу, дед: астролябия - это не фонарь. Фонарь весь прогорел. Я крал твой керосин - для Тони. Потому что она русалка. Как та певичка в журнале.
Моя бабка вспомнилась мне и даже почудилось, что она похожа на Тоню.
- Боже мой! Как тепло в реке! - продолжал я, перейдя вдруг на малоросский, чего сам не заметил, но тем сильней напугал деда. - Давай польем сад. У ней титьки - как помидорки... - прибавил я вдруг с бесстыдной откровенностью, мне вовсе чуждой. Но мне теперь страстно захотелось всё рассказать деду, даже пожаловаться ему, я только не знал, с чего начать; правда, мне чудилось, что я говорю связно, и он и так всё понимает, но лицо его было темным, странным, и таким несчастным, каким я не видел его никогда; я даже, наконец, сам испугался. - Но долго-то так нельзя, всё равно нельзя, старуха убьет, - утешил я его. - Потолок ведь уже прорубили. Артём прорубил. Дама пик означает скрытую неблагосклонность... - Я опять говорил по-русски. - И всё ходит, ходит... По ночам она ходит сюда, дед! - вскрикнул я наконец. Это была главная тайна: эндуастос больше не держал меня. И тайны разверзлись, как ямы... - Дай мне воды, мне жарко, - попросил я. - Да вот еще скабка (заноза) в ноге. Это я случайно занозил... - Я попытался ее вытащить.
Но тут всё шатнулось на кухне, я попытался что-то сказать - не помню, сказал ли, - и ухватился двумя руками за пол.
Помню, впрочем, что дед щупал мне лоб и качал головой как-то очень картинно; что я вдруг оказался в постели: на перине, под одеялом - и снова всё мешалось в уме и в глазах, и приходили ломкие мысли. Узор на обоях гадко двоился, двоился и дед, весь мир двоился: нельзя было понять, ночь или день. Но хуже всего было ночью. Дверь отворялась, и Женщина в Белом склонялась ко мне, тоже щупая лоб, и тоже качала головой, и то это была старуха, то Ира, то - ни с того ни с сего - моя мать.
К концу июля, бледный и вялый, ко всему равнодушный, я шел на станцию вместе с мамой (она прилетела, лишь я заболел) по пыльной и кривой, бесконечно длинной улице. У заборов бродили куры. До электрички был час, но я был слаб и едва плелся, почему-то стесняясь своих шортов на лямочках, в которые меня одели, и мечтая не встретить кого-нибудь из тех, кто меня знал, деревенских ребят, например, впрочем, теперь уже вовсе чужих мне, как из другой жизни. Мой чемодан нес дед. Мы так и не встретили их - и вообще никого - до перрона. Потом я отправился сам брать билет - мне с трудом позволили, но я вяло настоял, - потом был вагон, почти пустой, с маленькой девочкой и ее отцом, который до самого Киева читал газету, меж тем как бедняжка строила мне глазки, но вдруг зевнула во весь свой маленький круглый ротик, показав то место, где был раньше выпавший зуб, и отвернулась. В самолете меня тошнило - впервые и, надеюсь, в последний раз в жизни. Потом такси вдруг миновало гряду чахлых рощ - я никогда их не видел прежде, ибо не бывал в столице летом, - и, наконец, Москва охватила нас со всех сторон - как оказалось, надолго. Отец спрашивал, улыбаясь, всех ли русалок я поймал. Но я знал точно, что он шутит и ничего не знает, что это - так, и лишь кривил губы в ответ. Наша квартира была пыльной и тесной. Я вышел на балкон. Голуби - сизые, городские, обычные здесь - ворковали на крыше. Кот юркнул в подвал - но это был тощий простой дворовый кот. Здание МИДа синело вдали, а ближе - отель "Украина". Мне стало смешно и грустно. Я захлопнул дверь и пошел к себе, в спальню. Там тоже везде была пыль. Но мне это было всё равно. Я ни о чем не жалел. И вовсе, как помню, мне не хотелось - ни тогда, ни потом, еще сто лет подряд - думать всерьез, увижу ли я вновь или нет, хотя бы на миг, хоть когда- нибудь, пусть даже во сне - Тоню.
