Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




ОФИС-ДЗЕН


  • Я себя не одобряю
  • У неё розовые цветы на жопе
  • Сейчас прожуёт
  • С младых ногтей
  • Ну да, о секретарше
  • Они реагируют на движение
  • Она говорит по телефону в толчке
  • Златая цепь на дубе том
  • Психолог
  • Эту землю нужно любить



  • Я себя не одобряю

    Я себя не одобряю. Как только проснусь, так сразу и не одобряю. Лежу, зажав будильник, чтобы заткнуть его "Ви а зе чемпионс" и не одобряю. И что самое удивительное, не работу не одобряю, не друзей-алкоголиков, не губернатора, с которым не знаком, не президента, который не знаком со мной, но давеча прислал три года как покойной бабушке поздравление к девятому мая. Нет. Себя не одобряю.

    Соседей ненавижу, особенно, когда они скандалят в пять утра. Терпеть не могу, но одобряю. Молодцы! Вчера бухали, сегодня как огурчики поскакали на работу. Один в Мерседесе, другая в Ауди. У одного на носу пластырь, у другой вокруг глаз заштукатурено. Орлы! А я глажу себе рубашку, выбираю, какой галстук нацепить и не одобряю себя за то, что нужно гладить рубашку и брюки, а не просто воткнуться в джинсы, накинуть ковбойку на голое тело и поехать куда-нибудь творить доброе и вечное.

    Нет. Еду заниматься чужими деньгами, за что себя так же не одобряю. Тот, чьими деньгами я занимаюсь, даже не знает, что я ими занимаюсь. Я могу их потратить, могу не потратить, могу положить в карман. Могу вынуть из кармана и раскидать по всему Интернету. Подозреваю, что он даже не заметит. Но я не делаю ни того, ни иного. Я их честно направляю по назначению. Я покупаю время и продаю пространство. А потом наблюдаю, как от реактивного эффекта чуточку ускоряется вращение планеты, и растут продажи, и дрейфует магнитный полюс, и повышается спонтанная узнаваемость бренда, и создается парниковый эффект, и от этого всего опять повышаются продажи, и киты выбрасываются на берег, и дети, бля, в Замбии пиздец как голодают. И за это я себя опять не одобряю.

    И отправляюсь набирать лишний вес за бизнес-ланчем. И связываюсь с "человеком на другой стороне земного шара", чтобы узнать у него, что он думает о нашей "биг айдие", о наших "ризн ту беливах", о наших "бенефитах", которых мы собрали в одну кучу. Мы их собрали в огромную кучу. В огроменную кучу, чтобы все вокруг охренели и бросились увеличивать нам продажи. И человек этот меня одобряет. Он говорит мне "Ол Райт!", он говорит мне "Вандефул!" И от этого я хочу ужинать с водкой. Лучше всего, с целой бутылкой и в одиночестве. Но я покупаю себе минеральной воды. Я сажусь за руль и еду на презентацию. И там разговариваю ни о чем с нетрезвыми людьми. Я говорю им "Круто!", я говорю им "Ты классно выглядишь!", я говорю им "ну, созвонимся". И выхожу, и сажусь в машину, и еду два часа расстояние, которое пешком прохожу за пятнадцать минут. И в эти два часа особенно не одобряю себя.

    И если ты, сука, ещё хоть раз спросишь: "А что это Вы сегодня какой-то грустный?", или только подумаешь, что нужно осведомиться у меня, почему моя рожа мешает тебе жрать свой "файв о клок", я тебя ударю по голове. Я подбегу к тебе лёгкой походкой девяностокилограммового греческого бога и надену на твою голову корзину для бумаг. А потом ударю по ней креслом. И очень громко и очень красиво запою "Ви а зе чемпионс". На весь офис. На всё здание. На всю эту сраную планету, чтобы услышали меня дети в этой Замбии, которые пиздец, как голодают. Чтобы услышали и поняли, что голодать - это ещё пол беды. Переедать гораздо хуже. Гораздо.




    У неё розовые цветы на жопе

    Яркие розовые цветы с блёстками. Когда она поднимается впереди меня на свой пятый этаж, то до своего третьего этажа я чую ветер в ивах, слышу шорох в камышах и пенье в терновнике. Меня впирает так, что я практически осязаю эти райские кущи. Синие джинсы с розовыми цветами на жопе. Нет, не так. Пятьдесят пять килограммов блондинки в синих джинсах с розовыми цветами на жопе. Скорее всего, дура. Уже по тому, как она здоровается со мной и улыбается, можно определить, что дура. Я это определил. Отдел персонала совсем потерял соображение. Что ей делать на пятом этаже, где только аналитики и инвестиционная группа?

    Я жду её утром у входа в здание. Я курю, она идёт через дорогу и улыбается. Она здоровается, я тушу сигарету и иду за ней до второго этажа. Я иду за розовыми цветами на жопе. Она свистит в дудочку. Я ухожу из города мысли и духа в горячие воды вожделения и идиотизма. Каждое утро. Три недели подряд. Даже когда она приходит в серых бриджах или в клетчатой юбке, я всё равно иду за розовыми цветами на жопе.

    Я просыпаюсь без десяти минут семь. Я включаю новости в телеке и зажигаю лампочку на прикроватной тумбе. Лежу ещё пять минут, ожидая, когда всё опустится, угомонится и овянет. Я всегда жду эти пять минут. Не люблю идти в ванную с пирамидой в трусах. Пусть никого нет в квартире, но мне самому не кажется это зрелище эстетичным. Пять минут сообщений про падение фондовых индексов, про встречу президента с премьером, про встречу премьера с патриархом, про поездку патриарха к муфтию. Прекрасно. Опускается всё, что стояло. И уже хорошо. Можно принять душ, побриться и поставить чайник. И гладить брюки, рубашку, отпаривать пиджак. Плавно и неторопливо отпаривать пиджак. Без всякого ритма. Пиджак отпаривается без ритма.

    Розовые цветы. Они распускаются. Они начинают благоухать. Они начинают колыхаться. От тропического бриза. От горячего сырого бриза. От ветра. От солнечного ветра, летящего со скоростью миллион парсек в секунду из галактики А в точку Б в самом низу моего живота. И можно только сходить к почтовому ящику и взять утренний номер газеты, где ещё более подробно написано про фондовые индексы, которые падают. Падайте индексы! Падайте! Игроки играют на понижение. Понижены ставки по процентам! Снижен уровень преступности. Занижен уровень инфляции. Унижен уровень цен. В министерстве транспорта повис вопрос о. Он там повис давно и висит. Он висит спокойно без всякого напряжения со стороны министерства. Это хорошо. Это прекрасно.

    Выпить кофе, съесть бутерброд с мягким сыром и спуститься в гараж к машине. И срочно включить радио, которое говорит об индексах. Радио прекрасно справляется с задачей. Оно позволяет въехать в город, пробраться через пробки и припарковаться у здания. Теперь несколько минут, чтобы перекурить у входа. Несколько минут, пока она ещё не выбралась из чрева метро и не поднялась (о боже!) по эскалатору. По длинному-длинному стремящемуся вверх эскалатору. Три минуты, пока она не перешла дорогу. Минута, пока она не обогнула припаркованные машины. Сегодня опять между моей БМВ и БМВ директора финансового департамента. Мимо Сашкиного синего БМВ.

    Он сидит в соседнем крыле. Он не видит этих цветов на жопе. Он женат на огромной как ложь жене. Он спит с ней в разных постелях. Он приезжает на работу к семи утра, а уезжает в десять вечера. И он в соседнем крыле. И там лифт. И ему никогда не увидеть розовых цветов на жопе. Потому никаких шансов. Никаких шансов.

    - Здравствуйте! Сегодня совсем лето.

    - Доброе утро. Совсем уже лето.

    И теперь пять пролётов до третьего этажа. Восемьдесят ступенек за розовыми цветами на жопе. За розовыми цветами с блёстками. С люрексом. Со стеклярусом. За розовыми цветами на синей жопе. Вверх. Вверх. Вверх.

    Работать невозможно.




    Сейчас прожуёт

    Сейчас прожуёт свой диетический салатик и начнёт звездеть о любви. Ещё мгновение и что-нибудь такое выдаст. Прямо вослед похабному анекдоту Шуркафана. Даже поржать не даст. Вся в белой дымке от своих манерных сигарет. Вся в белой пене от нефильтрованного Хёгардена. Голову наклонит, гидроперидную чёлку свою отбросит и выдаст. Хорошо, что между нами этот стажер на испытательном сроке. Она только рот откроет ляпнуть что-то, тот сразу приборы аккуратно кладёт, голову к ней поворачивает. Слушает. Культурная столица. Чинные разговоры за обедом. Абстрактные темы. Любовь. Выставка Шемякина. Погода на острове Джерба.

    - Мальчики, неужели вы так относитесь к женщинам?

    Это она нам, сразу всем, после анекдота про доктора. "Мальчики" - это пиздец. Три сорокалетних лысых лба под центнер в костюмах - это мальчики? Я сейчас разрыдаюсь. Я буду плакать и ронять сопли на судака, пока он не превратится в заливное. Стажёр губы салфеткой вытирает. Ответит за всех. Пусть.

    Пускай, расскажет про наши ранимые души. Пропоет ей о наших сложных судьбах, о девочке из дома напротив, или о девочке на даче в Комарово. Да-да, о той девочке, что набирала воду в сложенные лодочкой ладони и бежала навстречу: "Смотри, у меня солнышко в руках!" Смотрел. А потом залезали на сосну и устраивали там дом. Потом играли в больницу за лодочным гаражом. Потом целовались на дискотеке в Репино. И вот уже ты приехал к ней в городе, на улицу Софьи Перовской, в огромную светлую квартиру на четвертом этаже с окнами на Александрийский столп. Приехал, чтобы пить кислое вино "Вазисубани", курить сигареты "ВТ" из твёрдой пачки, переписывать "сержанта" и "раба соул" на её Шарпе и, если получится, то говорить о любви. И ты ещё не знал, чем должны заканчиваться эти разговоры. И тот парень у тебя в штанах тоже об этом не знал. И ты сидел с этим своим вином, со своим сраным битлзом, со своими сигаретами одна за одной, а в соседней комнате происходило что-то такое, что не должно происходить, когда кто-то сидит на кухне и курит сигареты "ВТ" из твёрдой пачки и переписывает "раба соул" поверх "Моден токинг"с кассеты "Сони" девяносто минут на кассету "Басф" шестьдесят минут.

    - Мне кажется, что впереди всего должны быть именно чувства. И чувства эти - залог верности.

    Персонаж Паноптикума. Гарпия, фурия и немезида в одном лице. Я буду иметь чувства благодарности к тому, кто наконец трахнет её. Пусть это будет стажёр. Ему нужно вливаться в коллектив, нужно занимать нишу в эвтрофической пирамиде. Есть у пирамиды ниши? Для него найдём. Вытащим пару абзацев из правил по поеданию себе подобных и поместим туда его фотокарточку. Только пусть же он её трахнет. Скоро месяц, как сбежал человек по имени Станислав. "Станислав, ты сегодня заберешь меня? Я немного выпила вина за обедом". Нет не так... "Станислав, почему ты так со мной разговариваешь? Ты думаешь, что ты можешь со мной разговаривать, как со своей секретаршей?"

    Он оставил ей Ситроён "Ц-четыре". Он оставил ей четыре чемодана её маечек, блузочек, шортиков, платьиц. Он не забрал их с собой в неизвестность. Он бежал, роняя даже собственные пиджаки, банные халаты, аквариум и гантели. Он оставил всё, что мешало ему взлететь. Он разбежался вдоль проспекта имени грузинского писателя Шота Руставели. Он раскинул руки, поднял подбородок и взлетел над районом. Он взлетел над её домом и насрал сверху огромным голубем. От полноты переполняющих его чувств. И теперь она рассказывает о том, какой он мудак. Теперь она имеет на это право. Он не просто бросил её. Он насрал ей в душу. Любовь там, то да сё.

    - Мужчина и женщина должны сперва уважать друг друга. На этом строятся гармоничные отношения. Разве не так?

    Я не хочу больше есть. Это была вкусная рыба. Но я не хочу больше рыбы. Я хочу курить и пить. Но я мечтаю это делать где-то в другом месте. Я стражду, чтобы меня немного поуважали, а потом оставили в кровати курить сигарету. Хочу выпить чистого вермута без всяких оливок и прочих сухофруктов и ещё поуважать кого-нибудь. Потом я хочу одеться и выйти на улицу. На улице я хочу найти кафе и выпить крепкий кофе по-мавритански или по-йеменски, или по-хрензнаеткакому с шафраном, перцем, имбирём, мускатным орехом, куркумой и купоросом. Чтобы всё это полыхало во рту. Чтобы сесть за руль баварского автомобиля. Чтобы проехать вдоль длинной набережной, длинного проспекта, длинного лесопарка и длинного виадука к себе домой. И там опять уважать себя журналом про автомобили и дивиди. И у меня настанут с собой самые гармоничные отношения. Я буду рад окружающему миру. Мир отплатит мне прекрасной погодой и пеньем соловьев в кустах жасмина.

    Коллеги отодвинули тарелки и пьют пиво. Они ещё пытаются рассказывать анекдоты. Они ещё пытаются отстреливаться из окопа. Они передёргивают затворы. Они лязгают пулеметными лентами. Но всё напрасно. Это уже напрасно. И даже чудесное чудо в тонком шифоновом платье с причёской героини фильмов Клода Шаброля улыбается как-то растерянно. Она пьёт сок. Она раньше смеялась и радовалась общему веселью. Она слушала анекдоты про доктора и анекдоты про другие смешные профессии. Она заказала себе свинину под майонезом и прекрасно её съела. Она успела её съесть, пока не началось. Ей тоже хочется говорить о любви, верности и уважении. Ей тоже хочется любви, верности и уважения. Но она лишь растерянно смотрит на нас через стакан с соком. И мне кажется, что она сейчас упадёт ногами к взрыву и закроет свою голову руками. Чтобы не накрыло взрывной волной этой пошлости. Чтобы не долбануло электромагнитным импульсом банальности. Чтобы не пропитало радиацией цинизма разговоров о любви, верности и уважении.

    Когда же наконец кто-то трахнет эту дуру? Трахнет, наплевав на все эти разговоры. Потому что ей нужно, чтобы её трахали, давали денег, возили на курорты, выгуливали в ресторанах и покупали шмотки. И это её любовь верность и уважение. И больше ничего. Скромно. Без абстракций. По-земному. Человеческие ценности. Скорее бы.

    Давай, стажёр! Вливайся в коллектив. Идиот.




    С младых ногтей

    С младых ногтей. С рядом стоящих горшков. Один с цветочком (у него), другой с грибочком (у меня). И ему пригадился именно с грибочком, потому что у моего с грибочком черная глазированная ручка, а у его сральника просто эмалированная. Я его понимаю. Чужое завсегда кайфовее. Нас разнимали. Нам вытирали задницы и отправляли в разные углы стоять и думать. Чем думать? Мозгом с кулачок? О чём думать? О том, что Андрюха - гад и фашист? О том, что я его ненавижу? Об этом я конечно думал. Ещё думал о запеканке на полдник, которую не люблю. Меня накормят запеканкой, - облюю им всю столовую. И станут ржать. И этот урод громче всех. Горшок ему мой понадобился. Пису к носу!

    И на флоте оказались в одной команде. Ползём под кроватями. На локтях. Ночью. Это погружение. Это тайный рейд вдоль вражеского берега. А сверху на кровати прыгают дембеля. Не тощие долговязые очкарики-дембеля из авиации наземного базирования. Хрен! Настоящие ДСФ. Огромные, накачанные, в кедах и спортивных свитерах. Они прыгают и кричат: "Глубинные бомбы, мазута" Они орут: "Пиздец, мазута! Вешайтесь!" А потом ремнями по чреслам. Так, чтобы военно-морской якорь с военно-морской звездой отпечатался на наших сухопутных жопах. И в сортире нет ни грибочков, ни цветочков. Восемь дырок вряд. Восемь эмалированных дырок, очищенных тормозами до блеска. До белизны арктического льда. Льда, под которым сидеть глистами внутри огромной черной селёдки. И мечтать дышать вкусным воздухом. И думать о воздухе.

    Потом я облысел. А он отрастил длинный хайр. Он завязывает его в хвостик. У него манерный хвостик, баки и козлиная бородка. У него аккуратные ногти. У него респектабельная внешность успешного мерзавца.

    И год назад он мне говорит, что ему нужен свой человек.

    - Ну, ты понимаешь. Чел, которому я могу доверять. Типа, свой чувак. Моя команда.

    Он бы ещё расплакался от пафоса. Денег сколько? Сколько денег? Сколько денег и сколько из них моих денег? Я не привык воровать. Я привык зарабатывать тем, что я - это Я. А за меня надо платить дорого и платить мне. Он согласен. Он рисует мне картину в стиле импрессионистов. Яркие краски и широкий уверенный мазок прекрасно передают атмосферу июльского полдня, когда усталые после трудовой недели горожане (их на картине двое, вон там, чуть выше центра ближе к левому краю полотна) ложатся в тень и наслаждаются гармонией окружающей их природы, - прекрасной природы северной Франции.

    И я поверил. Вдохновился. Влез по самые пятки головой вперёд. Так, что дышать стало тяжело и невкусно. С девяти утра до одиннадцати вечера невкусно дышать. Мне думается, что это вредит здоровью. Это вредит здоровью больше чем сигареты и просмотр новостей. Это вредит здоровью без всякого удовольствия. Мне хорошо, когда я курю. Мне прекрасно, когда я выпиваю. Про наркотики мне рассказывали, что там тоже всё вначале ура. А когда мне невкусно дышать - мне невкусно дышать.

    Он сидит в соседнем кабинете. Общается со мной через секретаршу служебными записками. На них написано "To emu! Srochno" или "ОК. Ya". Или по электронной почте: "Мляха!" Иногда, впрочем, он звонит по телефону. Говорит невнятно, что-то такое шелестит-прожёвывает в эфир. Словно ему и общаться со мной впадлу. За хрена что-то объяснять? И так я должен всё понять, подорваться и быстро начать невкусно дышать вдвойне глубже.

    Раньше было иначе. Раньше он кричал в трубку: "Привет Брателла!" Он кричал: "Как дела, Брателла?! Что-то давно тебя не слышно! У тебя всё нормально, Брателла? Тебе не надо помочь, Брателла?". А дела шли прекрасно. Мне не нужно было помогать. Меня не было слышно, потому что я занимался делами, а между занятием делами я любил женщин, читал книги, смотрел картины и дружил с друзьями. И с ним дружил. Он приезжал ко мне на мудацком корейском ведре и подолгу отмокал в моей сауне. Он методично выжирал содержимое моего холодильника. Он трахал найденных в моем доме девок (чужое завсегда кайфовее). Он рассказывал им о своей великой идее, и они сами расставляли ноги. Иногда даже на моей кровати. Я прикрывал дверь и уходил спать в кабинет. Один. С томиком Умберто Эко. Как импотент. Или как друг.

    Теперь он приходит в своем английском пиджаке, купленным в Лондоне за английские деньги. Он садится жопой на край стола, поправляет английские очки и начинает пиздеть на меня при подчиненных. Обычно это происходит после того, как его вызывают к главному директору. Главный директор Андрюху не любит. Он его любил вначале, посылал ему цветы и посвящал премии. Но потом появился другой. И любовь как-то забылась. Думаю, что главного директора раздражают воспоминания о былых чувствах. Потому он трахает его по обязанности, без удовольствия и грубо. Когда не трахает, то игнорирует. А этот дурень мучается. Он же влюбился, как мальчик. Он же поверил, что всё будет хорошо. И про север Франции поверил. И про юг Италии. Теперь ему обидно и страшно. И он винит меня, что я стал свидетелем. Он винит меня за то, что обманул меня. Он винит меня за то, что я продал своё Я. Я продал Я, и теперь ему уже не приехать ко мне и не трахнуть кого-нибудь, кто попадётся по пути или того, кого он найдёт у меня дома. Ему не пригласить меня к себе. Это неправильно приглашать к себе в гости подчиненных. Нет. Не так. Недопустимо поддерживать внерабочие отношения с персоналом. Да... Как-то так.

    И он грустно смотрит из окна своего кабинета, как я галантно открываю дверь баварского автомобиля, как я сажаю на переднее сидение прекрасную жопу с прекрасными ногами, как я затягиваю ремень безопасности на прекрасной груди. На третьем размере груди его секретарши. И я отъезжаю от поребрика тяжело и неотвратимо. Как подводная лодка от причала северного города. Как длинная чёрная атомная подводная лодка. Ядерный запас на борту. Двадцать четыре ракеты. По две в час. По шесть за ночь. А что поделать? Возраст...




    Ну да, о секретарше

    Ну да, о секретарше. О моей личной, персональной, единоутробной секретарше. Об этой некогда вечно плачущей Ярославне. О её печальной груди и всепрощающих сутулых плечах. Её хотели убить. Её собирались расстрелять во дворе компании. Там, где детские грибочки, детский паравозик из фанеры, бабки на лавочке и пьяницы в кустах. Её уже прислонили к стене трансформаторной будки между надписями "Зенит - чемпион!" и "Санька - хуесос". Её должны были расстрелять тихо, без свидетелей. Не зачитывая приказ и командуя расстрельной бригадой шёпотом. Чтобы не дай боже, кто-то это не увидел и не разразился долгими аплодисментами. Ей бы перед расстрелом даже выдали деньги за неиспользованной отпуск. Какой отпуск? Куда? С кем?!

    А тут я пришёл в компанию. О чудо! Открылась вакансия. Разверзлись небесные хляби. И мне отдали её даром. В нагрузку к шкафу с папками-органайзерами. Спустили с четвертого этажа на третий в авоське.

    Я напоил её крепким кофе. Я сам приготовил кофе. Сходил в магазин, купил кофе, наладил кофеварку и сварил злодремучий кофе. Я подарил ей зажигалку BIС и пачку дьютифришных сигарет "PRINCE". Я сказал ей: "Вы только не волнуйтесь. Для начала найдите мне дополнительные соглашения по всем договорам за все годы на все объекты". Думал, что занимаю её на три месяца. Утром она сидела с красными глазами, пахла вчерашним свитером и сиплым голосом сообщала в телефонную трубку: "Вас не затруднит оставить координаты? Так будет удобнее для контакта в случае необходимости принять скорое решение по интересующему обе стороны вопросу". У меня на столе убедительно высилась стопка документов с зелеными листочками пояснений. На двери, распятый кнопками, сушился график моих встреч на неделю. И тут я решил, что мне повезло. Мне неожиданно крупно повезло. Я выиграл, даже не сдав карты. Я спустился вниз, дошёл до угла и в магазине "про духи" купил ей флакон Нино Ричи "Любовь в Париже" и дезодорант. Я принёс ей это в бумажном пакетике с логотипом магазина. Принёс и поставил перед ней на стол. И мне стало хорошо. И ей стало хорошо. И нам стало так хорошо, как может стать хорошо двум людям после того, как всё случилось и случилось долго и без удивлений.

    И нам было хорошо, пока я не "стал водить девок". А стал я их водить уже на второй день. Девки являются в образе представительниц рекламных агентств, коммерческих директоров контрагентов, начальников отделов аналитики и логистики. Они гримируются под ведущих проектов и просто курьеров. И она ненавидит их всех. Закусывает губу, покрывается красными пятнами, пахнет и ненавидит. Она швыряет телефонную трубку и хлопает дверью. Смотрит на них свысока своих метра пятидесяти четырёх. Она подозревает каждую. Каждую она видит в моей постели. Она примеряет в мою постель всякую женщину, входящую в приёмную. И любая, по её мнению, туда замечательно подходит. И тогда она звонит по телефону несуществующей подруге, отвечающей ей то короткими то длинными гудками, и громко рассказывает о худых жопах и вульгарной помаде, о мерзком смехе и нечистых зубах. И я это слышу. Я же не глухой, чтобы это не слышать. Иной раз и "девки" это слышат. Тогда я краснею и предлагаю кофе. Я предлагаю кофе, который варю сам. Я варю его сам, поскольку если его сварит она, то меня заберут в тюрьму, а её в сумасшедший дом.

    Я не хочу в тюрьму. Я хочу на север Франции. Я хочу лежать на траве и на траве же завтракать. Я вижу себя в белом спортивном пиджаке, парусиновых (никогда у меня не было именно парусиновых) штанах и лёгких теннисных туфлях. Что такое эти теннисные туфли? Кеды что ли? Пусть в кедах. У меня даже не будут в них пахнуть резиной ноги. Потому что на севере Франции ноги не могут пахнуть. Они там благоухают. Там всё благоухает. Цветами. Туманами. Красками барбизонской школы. Дымком от барбекю и духами "Любовь в Париже". Хотя нет. Только не этими духами. Теперь любыми другими, только не этими. Иначе у меня случится культурологический шок. А потом шок случится у той, кто попытается этими духами пахнуть. Эта Кто-то будет заламывать руки в постели, а я буду курить у окна и материться по-русски, по-французски, по-английски и даже на мертвом языке древних шумер. Ибо это обидно и несправедливо. Превозмочь столько мук. Вынести столько унижений. Стольких хороших людей послать на хер, чтобы прилететь на север Франции. А тут на тебе...

    Но подо мной ещё два этажа. Целых два этажа с кабинетами. И там наверху услышат, и вновь разверзнуться небесные хляби. И я буду готов. И авоська, в которой я спущу эту сверкающую очками королеву Элизабет тоже готова. Заштопана и постирана. И тогда пошлите святые угодники, ей молодого. Другого. Такого же. Но не меня...




    Они реагируют на движение

    Они реагируют на движение. На движение договоров. Так устроены их органы чувств. Как только от меня начинает двигаться договор, они на него реагируют. Они возникают возле моих камышей с выпученными глазами и широко расставленными плавниками. Щёлкают зубами, сверкают чешуёй и курят сигареты "Пётр Первый". Они топорщат усы и подозревают меня. Они даже не подозревают. Они убеждены: я краду.

    У меня дом в пригороде, дом в городе, черный баварский автомобиль, девяносто килограммов веса и улыбка на лице. Это означает только одно - я краду. О нет! Я не размениваюсь по мелочам. Я не имею свой маленький гешефт с каждой визитки, с каждой сувенирной ручки или воздушного шарика на выставке. У меня черный баварский автомобиль. У меня не зелёный французский и не серый корейский. У меня черный, баварский, двухсполовинойлитровый сверкающий снаружи и пахнущий кожей внутри автомобиль. Тут явно не визитки и шарики. Тут что-то посерьёзнее. Тут на лицо все признаки организованного преступного сообщества (в просторечье "шайки"), во главе которого стою я. Или Андрюха. Или Шуркафан. Или Элизабет.

    На неё они смотрят особо подозрительно. Они садятся напротив её стола и смотрят. Они смотрят, а Элизабет пахнет. Чем пристальнее они смотрят, тем сильнее и фатальнее пахнет Элизабет. Ей страшно. Ей неуютно. Ей хочется к маме или ко мне в кабинет. Второе скорее первого. Но я не пущу её. У меня совещание. У меня три человека. Три посторонних человека, которые должны компании свое время и труд, а компания им за это ничего не должна. Это сложная ситуация, и я её решаю. Я уже договорился о двукратном увеличении труда при трёхкратном уменьшении времени. Теперь осталось убедить их, что за это счастье им придётся компании заплатить. Во имя дальнейшего сотрудничества. Во имя далёких перспектив. Во имя их имени рядом с нашим именем. Во имя возможности войти в высшую лигу, куда уже все вошли и ждут только их. О да. Я умею быть убедительным. Мне верят. Мне трясут руку. Мне дарят полиэтиленовый пакет с кружкой, кепкой, футболкой и календарём на прошлый год. Я дарю им ручку, визитницу, ежедневник на этот год и трясу руки. Они счастливы. Им сегодня необычайно повезло. Они не поняли, почему им повезло, но они это чувствуют. Чувствуют, теперь в их жизни всё будет иначе. И это так. Кажется, я сам в это верю.

    Трое выходят. Двое входят. Кабинет. Открытое окно. За окном лето. В кабинете пахнет моим Живанши, моим кофе рабуста, моим букетом сирени и их "Петром Первым". Их зовут Анатолий и Анатолий. У одного в руках паяльник, у другого утюг. Они ангелы.

    "У нас самая эффективная служба безопасности", - говорит Андрюха. "Пойми, у них такая работа, и они её качественно выполняют", - говорит Андрюха. "Надо принимать это как неизбежное", - говорит Андрюха. "Ментяры херовы! Штирлицы злопиздрючие!", - говорит Андрюха и бежит к главному директору объяснять очевидные вещи. Он помнит, что его уже не любят. Он ещё надеется.

    - Объясните мне вот это, - говорит Анатолий, и кладёт мне на стол второй том "Мёртвых душ".

    - А мне хочется понять, почему сумма квадратов катетов равна квадрату... Я сверюсь по документам... Квадрату гипотенузы, - говорит второй Анатолий.

    Нет. Всё нормально. Я поначалу подробно всё объяснял. Я раскладывал на столе счета и акты о выполненных работах. Я рисовал схемы. Я чертил графики. Я доставал папки, из папок картинки и показывал картинки. Я жестикулировал руками и строил из ладоней треугольники и квадраты. Я проходил на пуантах вдоль стены и ввинчивался в фантастической красоты фуэте. Я аплодировал сам себе, поскольку я был прекрасен. Не так прекрасен, как Барышников в роли Барышникова, но практически так же как Адриан Пол в роли горца. У меня была тысяча жизней, чтобы прочитать им вводный курс маркетинга и курс управления предприятием. Курс бухучета и курс коммерческого права. Я готов был провести с ними лабораторные работы по физике твердого тела, сопромату и электротехнике. Мне даже хотелось заняться с ними основами композиции, сцендвижением и теорией цвета. Хуй!

    От обилия информации они начинали нервничать. Они спрашивали разрешения закурить, и когда я разрешал, они радостно вставляли паяльник и утюг в розетки. Они расстегивали воротники рубашек, приспускали галстук и нехорошо улыбались. Если раньше они были уверены, что я краду и краду много, то теперь они  з н а л и ,   что я краду. Краду всё. Включая номерки из гардероба Большого театра и озонный слой. За озонный слой им становилось особенно обидно. От обиды они пытались повышать голос. Они начинали игру в доброго и очень доброго следователей. Но играли бездарно. Неизобретательно. Тускло. Провинциально. Кто им пишет монологи? Кто этот дебил? Из какого колледжа его выгнали за полную профнепригодность?

    В конце концов, мне это надоело. Когда Анатолий позвонил мне и попросил прокомментировать второй закон термодинамики, я коротко ответил: "Пошёл в жопу, мудак!" Анатолий вежливо поблагодарил и повесил трубку. Другой Анатолий попался мне на пути в бухгалтерию. Он распушил усы. Он достал из папки договор. Он предвкушал, как я буду юлить и сыпать терминами.

    - Почему мы хотим печатать на плакатах три на шесть метров, если дешевле это будет делать на листочках А4 и на принтере?

    - Печатай у себя на залупе, Хайдельберг-недоучка. Так ещё дешевле.

    И он понял. Он просветлел лицом. Он так и сказал: "Я понял!". Он понял и посмотрел на меня с уважением и любовью. Он стрельнул у меня "PRINCE" и рассказал о рыбалке в Псковской области. Там прекрасная рыбалка. Щука берёт и на спининг и на дорожку. Но лучше всего не воблер, а рапполовская незацепляйка. Реальная тема. Хватает как мама-дорогая. На любой заброс. В любую погоду. И в полночь. И в полдень. Чума, а не рыбалка.




    Она говорит по телефону в толчке

    Она говорит по телефону в толчке. Она начинает разговор в кабинете, где их сидит ещё четыре. Три смертных при ней. У них нет имён. У них есть функции. Она раскручивает разговор, как раскручивает пращу умелый воин. Её учил умелый воин. Старый, мудрый, весь в шрамах предвыборных кампаний. Он убил разговорами не один десяток редакторов деловых журналов. И он посвятил её в тайное знание. Лучшая ученица. Гордость. Красавица. Заройте её по пояс в говно, она и там будет смотреться памятником. При таком-то бюсте! Античность.

    Она начинает тихо, словно извиняется за способность разговаривать. Потом добавляет в речь множество слов с буквой А. Потом ускоряется и переходит на шипящие. Что-то уже рокочет под её альвеолами. Что-то кипит. И вот уже она стремится по коридору мимо кабинета Андрюхи. Она говорит на ходу. Она несётся вослед потоку. Мимо моего кабинета. В самый конец коридора. В толчок. Она врывается внутрь, отметая вместе с петлями виртуальную дверь и с грохотом закрывая реальную. Она хлопает стульчаком. Она уже почти кричит, артикулируя каждую букву, каждый слог доводя до скорости пули.

    - Да! Да! Высылайте нам текст на визирование. В этот номер. На всю полосу. С фотографией? С двумя! Портрет за рабочим столом в кабинете с фотографией президента на заднем плане. Портрет на фоне губернатора на объекте. С лопатой в руках. И с прямой речью. Договорились. И мне было приятно. И я рада.

    А мы как рады. Как же мы рады! Спускается вода. Шумит сушилка. Защёлка. Дверь. Топ-топ-топ по коридору.

    Она великая. Она самая великая. Она знает в лицо редактора "выдропужского курьера недвижимости" и её знают в лицо секьюрити всех пригородных саун. И не надо хмурить брови. И только посмейте воротить нос. Это часть работы. Это важная, востребованная и приятная часть её работы. Она оплодотворена духом успеха. Она демиург. Она творит мир по образу и подобию главного директора. Мир получается упругим, гладко выбритым, без прямых углов и параллельных линий. Он мягкий, если его трогать и твердый, если трогает он. А он трогает.

    Не говорите с ней в прозе. Ей не до вас. Она уже мыслями в другом месте. Другое место тоже мысленно в ней. Говорите с ней стихами и в электрических письмах. Прыскайте на монитор духи, чтобы письмо пахло дорого. Возможно, что тогда она снизойдёт. Ибо она занята. Ибо она творит мир, а мы говно. Она великая, мы - говно. Особенно я. Я пиздец, какое говно. Я даже чувствую фрейдистскую гордость. Но чувствую её тихо, без принятия картинных поз и заказов с себя статуй из шоколада.

    На моей памяти это третья такая на должности. Первая была плоская и великая. Излишне великая и слишком плоская. Главный директор не простил ей этой геометрической плоскости. Даже папа бизнес-партнёр не помог. Амбиции должны быть подкреплены ещё чем-то.

    Вторая была размером с моего ризеншнауцера. Такая же кудрявая и весёлая. Такая же весёлая, как мой ризеншнауцер, когда ему кидают мячик. Однажды ей кинули мячик, и она не вернулась. Пропала. Она не казалась великой. Потому пропала. Её схарчили прямо в кустах, куда она прыгнула за мячиком. Раздалось чавканье, посасывание, а потом полетели косточки. Маленькие белые косточки. Два месяца отработала. Только два.

    Эта третья. Великая и с бюстом. Иногда мне приходят от неё служебные записки: "Выполнить срочно!" Это трогательно. Формально она моя подчинённая. Но лишь только Андрюха увидел это бюст, то занялся вопросом сам. Ошибка. Очередная ошибка. Как скоро бюст оценил главный директор, Андрюху подвинули и тут. Ему припомнили, что его не любят, попросили выйти из кабинета. Бюст оставили. Чавканье. Посасывание.

    - Люда, два кофе со сливками и не соединять.

    Ни с кем не соединять. Теперь все соединения только через этот бюст. Бюст, как основа коммуникационной политики. Кстати, здравая мысль. Это работает. И прошу не путать бюст с сиськами. Здесь вам не сиськи. Здесь бюст.

    В год, когда она родилась, случилась олимпиада. Летом. Она родилась летом. И когда американцы отказались от участия в олимпиаде, я ещё не знал, что она родилась. Я смотрел по телевизору прыжки с шестом и бокс. Я смотрел водное поло и не подозревал, что она уже тут. И даже когда награждали наших золотыми медалями, я не знал, что в этом уже её заслуга. Ибо великие - велики с рождения. С первого крика "давай!", с первого откушенного пальца. Они приходят в мир, и мир меняется от умиления. От вожделения. От ужаса. От осознания своего несовершенства. Мир чувствует себя жалким прототипом. Миру стыдно.

    Она пишет текст речи. Она творит. Она пьёт кофе из кофейного аппарата и творит. На её челе мысль. Под её пальцами слова. В её прекрасных влажных глазах любовь. На это стоит посмотреть. Недолго. Секунд тридцать. Иначе она посмотрит сама. В упор. Из двух стволов в район четвертой пуговицы. Словно выше меня нет. Словно я начинаюсь от четвертой пуговицы. Ибо я мешаю ей творить новый мир. Старый несовершенен. Старый неправилен. А всё, что мешает ей творить мир, не может быть высокого роста. Мелочи, не достойные внимания, но достойные раздражения. Шипения. Скепсиса. Снисходительного "не видно разве, что я занята?" Видно. Очень занята. Очень. Чавканье. Посасывание.




    Златая цепь на дубе том

    Златая цепь на дубе том. Нет. Не на дубе. Дуб - это былинное. Дуб - это сказки Пушкина. Дуб - это заготовка для мебели. Это паркетный пол в кабинете и панели по стенам. В конце концов, это жёлуди. Из них в детском саду делают человечков, оленей и лошадей. Немного пластилина, немного клея, высунутый от старания язык.

    - Мама, смотри!

    Мама смотрит. Мама умиляется. Всё как у людей. Нормальный ребёнок. Среднестатистический.

    А здесь платан. Огромный. Самодостаточный. Загорелый. Упругая плоть. Гладкая кора. Особая стать. За неделю не обойдёшь. За месяц не залезешь. Хрен там, - вообще не залезешь. Это он скорее взгромоздится сверху. На раз. Ибо он главный директор. У него вес, масса, рост и голос. От ласкового "присаживайтесь" до "вы совсем охуели!". И от первого до второго - время облизать губы и сглотнуть.

    Я знаю, что без него прекрасно проживу. Он мне не нужен. Его подпись на договоре нужна, а он не нужен. Только мешает. Он не знает, нужен ли я ему и не уверен, проживёт ли без меня. Вначале вроде бы знал. Особенно тогда, когда у них с Андрюхой была любовь. Но потом перестал знать. Он бы и рад без меня, но не совсем в курсе того, чем я занимаюсь. Возможно, что я занимаюсь чем-то таким, что очень важно. Не исключено, что если я этим перестану заниматься, всё рухнет, утонет в зыбучих песках и упадёт вместе с акциями.

    Он смотрит на мои служебные записки и видит в них лабиринт вселенского знания. По крайней мере, в тех двух абзацах, что он успевает прочитать, пока не наталкивается на выражение "детерминанты поиска у потребителя". Он икает, матерится и сразу натыкается на "аффинити кард", затем на "некомпенсационную оценку варианта" и дальше уже на совсем шефнеровский "континиум процесса решения". Дальше читать у него не хватает терпения. Он опускает глаза на последнее предложение, где указан бюджет. Вздыхает. Делит его привычно пополам на калькуляторе и подписывает.

    Он мог бы позвать меня и спросить, что ему непонятно. Он мог бы позвать Андрюху, которого он больше не любит, и спросить его. Он мог бы смять бумажку в аккуратный шарик и засунуть её в жопу Шуркафана с пожеланием никогда её оттуда не доставать. Но он же главный директор. У него статус. У него харизма. И у него сомнения. Он сомневается, что, засунув Шуркафану бумажный шарик в зад, он поступит правильно.

    И он главный директор, а не унылая лошадь. Он зовёт Анатолия и Анатолия. Он кладёт перед ними служебную записку. Он кладёт перед ними мой отчёт. Он вручает им свежий паяльник и свежий утюг. Он даёт указание разобраться и в трёхдневный срок дать ответ по вопросу. И они выстраиваются по стойке "смирно". Рука к руке. Усы к усам. Они готовы. Им страшно, но они готовы, потому как здесь ещё страшней. Здесь могут выдрать усы, намотать их на паяльник и засунуть в жопу. И не в жопу нашего финансового директора Шуркафана. У того бумажный шарик только помещается. Им в жопы! Орлам гордым. Им, операм бывшим. А это обидно. Это обиднее, чем озоновый слой, который я краду у них под носом.

    И он может это сделать. Запросто. Способен. Он окончил институт физкультуры. Он много лет работал по специальности. Как все, кто закончил институт физкультуры, он специализировался по ларёчникам и кооператорам. Он оказывал "консалтинговые услуги". За двадцать процентов от оборота. Говорят, что одновременно защитил диссертацию. В области коммерческого права. Сразу докторскую. Он абсолютно компетентен в вопросах паяльника и утюга. Мастер оф бизнес администрейшн. Гроссмейстер. Очень гросс.

    Анатолий и Анатолий приходят ко мне. Они курят "Петра Первого" и рассказывают о малых детях. О своих малых детях. Одному двадцать, другому двадцать. О первом поцелуе и последней любви. О щуке на озере Ильмень и окуне в устье Невы. Они даже по привычке играют в доброго и очень доброго следователя, но их только жаль. И я пишу за них служебную записку по результатам проверки. Там один абзац. Там написано, что если мы не заплатим бабла, то скоро придёт пиздец. Снизятся продажи, упадут арендные ставки, начнётся массовый исход операторов, потом исход покупателей, потом потрескается асфальт перед входом, и через него прорастёт Иван-чай. Иссохнут каналы инвестиций, акции превратятся в фантики для горьких леденцов. Для горьких леденцов на плохо оструганных дубовых палочках, которые придётся сосать главному директору. И он будет их сосать, но только уже в другой компании. И на другой должности. Апокалиптическая картина.

    Я наливаю Анатолию кофе, а другому Анатолию минеральной воды. Я глажу их по головам. Я угощаю их коньяком "Реми мартан". Я говорю, что всё будет хорошо. Всё будет лучше, чем было, и лучше, чем у всех. И они верят и спрашивают: "А почему это мы заказываем пластиковые карточки, а не картонные? Картонные в три раза дешевле. Мы узнавали" Я незлобливо посылаю их на хуй. И они радостно уходят, забрав служебку и остатки коньяка.

    А я остаюсь. Я совершил очередной подвиг для компании. Я продвинул, протолкнул, придал движение. Я поборол энтропию в одном месте и увеличил её в другом. Но обо мне не сложат стихи, не напишут песни, не посвятят квартальных премий. Ибо я не легенда. Легенда - другой человек. И зовут его главный директор. И про него известно, что он никогда не спит. Он уезжает из офиса в два часа ночи, а в час ночи он приезжает в офис. Он должен бы был столкнуться с самим собой, ещё не уехавшим, но он не сталкивается. Он находится одновременно в зале для переговоров и в своем кабинете. Он летит на другой край страны решать вопросы, просто раскинув полы пиджака и поймав ветер. Он решает вопросы. Его целует губернатор. Его целует народ. Он идёт в баню с народом. Там он пьёт ящик водки на троих с народом. А в пять утра он уже в своём кабинете проверяет отчёты по дыркам под дюбели. Он считает каждую дырку. Он знает, где какая находится. Он знает, что там за этими дырками. За этими дырками вечность.




    Психолог

    Психолог. В принципе, тут уже можно ставить точку. Закрывать дверь. Опускать шторы и доставать из заначки. Ибо жить в мире, которым правят психологи, могут только милиционеры. В форме и при табельном оружии.

    Тест для выявления дефективных детей. Тест на совместимость дефективных детей с агрессивными детьми и тест на выявление доминантных самцов среди немногих оставшихся после лабораторного совмещения (тренингов). С этими проводится душеспасительная беседа. Они это называют "дать обратную связь". Дайте мне денег, а связь я себе обеспечу. И обратную и прямую. По взаимной любви и согласию. С шампанским, вермутом и плавающими свечками.

    Последний заживо съеденный мной психолог был женщиной. Это была красивая женщина с красивыми ногами, красивой грудью, красивой причёской, скрывающей красивые уши. Ей исполнилось двадцать три. Она вышла из того места, где людей учат учить людей. Она писала диссертацию. Она входила в квартиру, снимала с себя всё, включая кольцо на пупке, заворачивалась в моё одеяло и усаживалась перед компьютером курить, пить кофе и писать диссертацию. Она роняла пепел на кафель и растирала его красивым большим пальцем красивой левой ноги. Она копила в раковине полную коллекцию грязной посуды. Она очень громко слушала диски с розовыми и желтыми разводами. Она храпела. А иногда она требовала невозможного. В моём возрасте невозможное уже вредно. За это однажды я съел её вместе с одеялом, сигаретами Galuase, очками Ray-Ban и кольцом в пупке. Невкусно.

    Этот одет в серый костюм и розовый галстук. Костюм один и тот же. Галстука, похоже, два. Постоянно улыбается. Таким образом старается расположить к себе. Говорит мягко с повышающей интонацией на концах фраз. Иногда почти шепчет, чтобы собеседник напрягал внимание. В этот момент ловит взгляд, устанавливая контакт. Скучно. В очереди за зарплатой стоит на общих основаниях. В этот момент социально отстранён, самоуглублён, подавлен несправедливостью и унизительностью положения. На внешние раздражители не реагирует. Психологи в очередях подобны поднятым за шерсть овцам. Очередь для них - это последовательность побудительных мотивов, отнесенных к различным индивидуумам, организованная по временному принципу участия в процессе достижения. Это обидно.

    Один мой приятель после окончания института холодильной промышленности отправился за добавкой на психологический факультет. После семестра обучения купил сто нарциссов и раздал по одному всем встретившимся на пути девушкам. Мы улыбнулись. После второго семестра учинил скандал на футбольном матче. Был бит и отправлен в травму. Мы насторожились. К диплому он трижды женился, трижды развёлся, переругался со всеми друзьями детства и побрился налысо. Сейчас работает конфликтологом в консалтинговой фирме. Звонит раз в год сообщить, что помнит про долг и вернёт в скором времени. Я благосклонно соглашаюсь. Тем паче, что он ничего у меня не занимал. Я бы ему и не дал.

    Интересно, наш покупал цветы? Может быть, у них там это вроде лабораторной работы. Тайное общество. Герметичное знание. Уровни посвящения. Кто выжил, - уже не человек. При встрече с себе подобными делают пассы руками. Не поднимают глаза выше уровня губ. Они тайный орден. Они соль глины из которой лепят людей. Высшая каста. Если они соберутся вместе, то всем наступит полный пиздец. Существуют пророчества, по которым они однажды соберутся. Слышал, что компания намеревается брать второго такого же. Может быть, это уже началось? Может быть, мне уже пора?

    Сидит передо мной в кресле для посетителей. Поза открытая: руки в стороны, ноги в стороны, глаза в кучку. Вещает.

    - Я военный человек. Я кандидат наук. У меня трое детей. Мне тридцать семь, моей жене двадцать восемь.

    Это ничего. Это нормально. Если человек так говорит о себе, значит, имеет право. Если он хочет говорить об этом, я не против. Утешу, как смогу. Психолог. Бывший военный. Фамилия Кутузов. Клиническая картина налицо. Лечить практически бесполезно. Нужно изолировать и наблюдать, пока он ещё прикомандирован к отделу персонала. Это вполне безопасно. Там у него есть стол, стул и шкаф с папками. Девочкам он нравится. Женщины его избегают. Мужчины брезгуют.

    Галочки в тесте рисую как попало. Стохастический эксперимент. Предвкушаю реакцию. Не без людоедства, конечно. Реакция классическая: яркая, как реакция Вассермана. Разговаривает со мной сорок минут. На двадцатой дарит собственный автореферат с дарственной. В ответ раскрываю ему секретную методику расчёта по тесту Кеттелла. Бедолага плачет и долго трясёт руку. Прописал ему Андрюхину секретаршу и отвар петрушки натощак. Сам не верю, что поможет.




    Эту землю нужно любить

    Эту землю нужно любить как свою. Сидеть посреди огороженного бетонным забором участка и любить её. Среди кусков арматуры, битого кирпича, испачканных в цементе тряпок. В самом центре территории. На растрескавшихся бетонных перекрытиях. На нагретых солнцем и поросших мхом чьих-то фантазиях. Курить "PRINCE" и ковырять носком ботинка пробку из-под мартовского пива. Пробка вросла в эту землю. В землю, которую я полюблю, как свою. Вросла вместе с чьими-то иллюзиями. Ушла в землю, которую я уже почти люблю. Ушла, как ушло в землю мартовское пиво, транзитом через почки. Такого пива больше нет. Или, как и в прошлый раз, "ещё нет". Может, там, под пробкой, спит чутким сном коричневая гладкая бутылка. И пробка - это только шлем.

    Шлем спящего под землёй воина. И таких воинов тысячи, десятки тысяч. Один к одному. Как терракотовая армия. Зубы дракона. Посеянные зубы дракона. Хуйня какая-то. Да плевать мне на эти зубы дракона! У меня есть невдолбенский оракул. Мне уже сообщили, что всё будет зашибись. Я гадал на внутренностях жертвенного бренд-менеджера. Я смотрел, как разлетаются в небе птицы. Они правильно разлетаются. Вдоль транспортных потоков. И я верю. И заставлю поверить ИХ.

    Я приведу их сюда со всего города. Со всех районов, включая Центральный. Со всего цивилизованного мира, как Ясон привёл своих аргонавтов. В блеске лат. С горящими глазами. С испариной на лбах. С капающей от нетерпения слюной. Построенных в фаланги. Рассчитанных по пять сотен. По десять. По двадцать. И я введу их в стеклянные двери прекрасного как мечта лабиринта. Того, что построили для них боги. И они останутся там навсегда: жрать, пить, покупать, катать шары, переться в огромные экраны и опять покупать. И я помогу им это сделать. Я создам сладкоголосых сирен. Я населю ими воздух в городе. Я буду вежлив с бореадами, отгоняющими конкурентов и ласков с нереидами, ведающими щитами "три на шесть" и щитами "пять на двенадцать". И прекрасные Гипсипилы станут уговаривать меня остаться в редакциях своих газет, чтобы родить от меня тысячи и тысячи знаков с учётом пробелов. И я соглашусь, но покину их перед самым рассветом. Во чреве мифического железного быка по имени ОТИС. Под звук "донг-донг". Двери открылись. Двери закрылись.

    Пять минут пешком до метро. Полтора километра от кольцевой. Четырнадцать месяцев до открытия. Можно всё. Даже мечтать. Даже писать картины в смешанной технике. Даже ставить спектакли с приглашёнными английскими актёрами. На тему любви и добра. Добра и любви между туалетной бумагой и сорочкой с вышитым воротничком. Скакать на лошадях. Летать на воздушном шаре. Стрелять в воздух из восьмизарядного револьвера с длинным стволом. Запускать на орбиту радиоспутник. Клонировать Мерелин Монро. Вязать носки. Дудеть в волынку. Можно всё. Пока не утверждены бюджетные ограничения. Пока не проведён тендер. Пока не прошли скромные похороны первых двух ведущих проекта. Ибо потом будет поздно. Неинтересно. Скучно. Потом настанет пора утверждений.

    Два месяца на согласование оттенка буквы "Ё" в слове "Покупай!". Три месяца на кастинг девушки для фотографии счастливых глаз крупным планом, (Сиськи маловаты. Ну, что это за сиськи? Нахрен такие модели!) Полгода на утверждение написания адреса комплекса. Это я понимаю. "Улица Мичмана Поджопенникова 5" - звучит не очень. Будем переименовывать улицу. Срочно. В проспект. А ещё лучше в шоссе. Кто он, этот Поджопенников? На каком флоте служил? На северном? Прекрасно. Будет Новоархангельское шоссе. А Поджопенникову бюст. Или памятник во весь рос. Во дворе детского садика. Садика, который мы отремонтируем. В который купим новые занавески и две тонны плюшевых обезьян. И поставим компьютеры. Да. И параболические антенны. Да. И сауну туда же. И конференц-зал. Зачем? Чтобы был! Дети - это будущее! Их надо любить.

    Их надо любить даже сильнее, чем надо любить эту землю. Их надо тащить за руку в игрушечный магазин и демонстрировать прилавок с расстояния много метров. И поселять в их маленьких глупых сердцах желания. И давать им надежду. И обещать им весь мир.

    - Если ты будешь себя хорошо вести, мама пойдёт с тобой на аттракционы и присмотрит себе новую шубу. Если ты без троек окончишь четверть, папа поведёт тебя в кино и купит себе костюм. И новый телефон. И ноутбук, набор для гриля и ботинки Carlo Pazolini. Ибо так хорошо, когда вся семья вместе. И даже дедушка, которому просто прекрасно в ряду дрелей, электролобзиков и шуроповертов. Счастья ему и долгих лет жизни.

    Когда я призову их, они уже будут готовы. Я размотаю свои серебряные клубки. Я накидаю крошек от гамбургеров. Я нарисую стрелки. И стрелки покажут "пора!" Они покажут "пора!" в нужном направлении. В том направлении, где я встречу их с надувными шариками, шпагоглотателями, вежливыми секьюрити, канатоходцами, улыбающимися администраторами, клоунами, певцами-педрилами и салютом. Хотя, салют - это лишнее. Это же не день рождения директора химчистки и не четверть-финал кубка. Нет. Салют - это лишнее. Тут мы сэкономим. Тут мы реально сэкономим бабло.




    © Даниэль Орлов, 2008-2018.
    © Сетевая Словесность, 2008-2018.





     
     


    НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
    Макс Неволошин: Психология одного преступления [Это случилось давным-давно, в первой жизни. Сейчас у меня четвёртая. Однако причины той кражи мне все ещё не ясны...] Тарас Романцов (1983 - 2005): Поступью дождей [Когда придёшь ты поступью дождей, / в безудержном желании согреться, / то моего не будет биться сердца, / не сыщешь ты в миру его мертвей, / когда...] Алексей Борычев: Жасминовая соната [Фаэтоны солнечных лучей, / Золото воздушных лёгких ситцев / Наиграла мне виолончель - / Майская жасминовая птица...] Ирина Перунова: Убегающая душа (О книге Бориса Кутенкова "решето. тишина. решено") [...Не сомневаюсь, что иное решето намоет в книге иные смыслы. Я же благодарна автору главным образом за эти. И, конечно, за музыку, и, конечно, за сострадательную...] Егавар Митасов. Триумф улыбки [В "Стихотворном бегемоте" состоялась встреча с Валерией Исмиевой.] Александр Корамыслов: НЬ [жизнь на месте не стоит / смерть на месте не стоит / тот же, кто стоит меж ними - / называется пиит...]
    Словесность