Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Конкурсы

   
П
О
И
С
К

Словесность




НОВАЯ  ЭПОХА


Отчим получил новое назначение.

Приехали и мы.

Проспект назывался Сталинским.

В номере бодро пахло "Тройным". На тумбочке книги "Саламбо" и "Танк". Размалеванный моими дошкольными каракулями том для служебного пользования знал я наизусть - до сверхтяжелых.

Вот он, "Иосиф Сталин". А вот и "Маус", уронивший ствол. Другая была без картинок.

Начал читать, и сразу понял, как он без нас скучал.

Шинель висела в шкафу. В нижнем ящике валялась знакомая щетка и темно-зеленая бархотка - наводить лоск на хромовые сапоги.

Окно выходило на проспект и площадь за ним. Вот именно: проспект с разметками для пешеходов, тротуар, а дальше разлив торцов. Побольше самой большой, которую я видел в жизни. Памятник посреди. Но меньше Александрийского столпа.

Отчим пришел со службы и взял меня за папиросами и пивом. "Купите заодно колбаски", - сказала мама. - "Какой?" - "Ливерной, если будет". Со вздохом он надел фуражку, приложив указательный к носу и козырьку: отцентровал.

Подкрутил кончики усов.

- Вперед!

Навстречу увеличивался памятник.

Мы переждали пару "побед", троллейбус. Перешли проспект. Торцы на площади были аккуратно подогнаны.

- А я ведь видел Его...

Никогда об этом мне не говорил.

- Живого?

- На Красной площади. На параде в сорок первом. Наше дело правое, победа будет за нами. Как сказал Он, так и вышло...

- Наше дело правое, мы победили.

- Верно, сынок.

Вождь стоял лицом к дощатым трибунам по ту сторону проспекта, откуда мы к Нему пришли. Он остановлен был в движении - навстречу нам и далее к Востоку, откуда восходит солнце человечества. Усы улыбались, правая рука приподнята. Как отчим, был в фуражке, только в зимней форме. Длинные гладкие складки шинели. Не в галифе, а в брюках, но при этом в сапогах. Подошвами прирастая к постаменту, зеркальные бока которого красиво отражали закат. С четырех сторон разбиты квадраты клумб с казенными нарциссами. Ступени к Нему завалены сиренью и черемухой. Всходить я не стал. Обошел и вернулся к неподвижному отчиму.

- Отца не любил, но к матери привязан был всю жизнь...

При этом вздохнул, и я подумал, что отчим к своей привязан тоже. Хотя, когда мама говорит: "Написал бы матери письмо", всегда отвечает: "Ты напиши". Сам же максимум приписку. Но я знал, что мальчиком в Сибири свою маму он в обиду не давал. Бросил чугунной гирей в отца. Не попал, но вышиб доску из двери. И больше отец к ним не являлся - маму обижать.

Я высказал идею принести Ему цветы.

Кончик усов дернулся.

- Не по-мужски. Это вон пусть штатские...

С болью почувствовал себя я невоенным. Но как может стать военным мальчик? Только если в Суворовку отдадут.

Но меня не отдали.

Путь возвращения из новой школы мне понравился. Особенно, когда на фоне серого ОДО - Окружного Дома офицеров - появлялся Танк-Освободитель. Под постаментом ветерок шевелил тюльпаны. Красная звезда, темно-зеленая башня. На фоне облаков он выглядел, как только что с конвейера. Но я знал, что этот Т-34 - боевой. И что не просто так его орудие приподнято на Запад, откуда приходит все херовое, как, например, стиляги, которым на Сталинском проспекте отрезают галстуки.

Мама мне тоже хотела чик-чик, чтоб нечего было трогать. Давно это было. В Ленинграде.

С книжкой "Восстание на Стерегущем" я забирался на гладкий широкий подоконник, упирался ногами в простенок ниши - и выходил в море, в тревожную Балтику семнадцатого года. Если бы большевики не победили, не было бы ни меня, ни всей этой нашей жизни. Я знал, что победят, но все равно было тревожно. Тогда я отрывался от страниц, чтобы взглянуть на памятник в фуражке и шинели. У подножья сновали штафирки. Мимо проезжали троллейбусы, "москвичи", "победы". Изредка "ЗИМы". По нашу сторону проспекта рабочие пристраивали к балюстраде парка гранитную трибуну. Первомайский парад прошел здесь без меня - тогда еще жившего в гарнизоне у западных границ. Но предстоял Ноябрьский - по случаю Сорокалетия. Я знал, что юбилейный парад должен превзойти все ожидания. Мама давила на отчима, чтобы скорее выбивал квартиру, но мне отсюда не хотелось никуда. Разве что на море, которого еще не видел. Но чтобы с возвратом к этому окну.

Такого НП - с видом прямо в центр жизни - никогда у меня не было.

Вид я не потерял.

Но вот что произошло.

В октябре проснулся я от грохота.

Было сильно накурено. Отчим высился надо мной в фуражке - козырек надвинут на глаза. Ворот шинели поднят. Яростно отдергивая папиросу, он смотрел в окно на площадь, где что-то по-танковому лязгало и надсаживалось.

С надеждой я рванулся из-под одеяла:

- Война?

Но мама приложила палец к губам, и я отпал обратно, решив, что началась генеральная репетиция парада.

Утром отчим оказался не на службе. Лежал на диване с высокой спинкой. Накрытый шинелью. На лице фуражка, которая упиралась козырьком в кадык. К цинковому тазику на полу свисала рука, покрытая черным волосом и набрякшая венами. Сапог с него мама не сняла - наверно, не сумела. Будто почувствовав мой взгляд, он застонал, перевернулся кверху каблуками и вниз лицом. Фуражка слетела на пол. Покатилась бутылка, со звоном врезалась в другую.

Я приподнял шинель за ворот, увидел вороненую скулу.

- Где мама?

Раздался недобрый рык.

- Мама где, Гусаров?

Щетина скребанула по обивке.

- Исподтишка-а-а, - простонал он страшно. - Под покровом ночи! В своей державе яко тати. Ну, осквернители, ужо вам!..

Захрипел и вылез из-под своей шинели, и навис - в белой рубахе, как Чапай. Надсаживался, головой над тазиком мотая, нехорошо ругался в перерывах, но не мог.

Над площадью занималось утро - серое и мозглое. Туман такой, что не видно даже.

Я бросился к окну.

Вождя не стало.

Глазам не поверил. Продрал их, влез на подоконник и лбом, ладонями к стеклу. Нет! Не было Вождя. Никаких даже признаков того, что еще вчера перед сном в самом центре центральной площади своего имени, озаренный вперекрест прожекторами, Вождь высился. Где это было? Глаза скользили и не находили. Потому что центра не стало тоже - все плоско и безбрежно. Сквозь рвань тумана тускло сиял сплошной разлив торцов.

Весь черный и со лбом, являвшим нечеловеческую муку, он нависал над тазиком.

- П-прости. Пойми меня, сынок...

Я открыл рот - но ничего сказать не смог.

- Присягу дал Ему. Седьмого, в снег, в метель... Мы все тогда давали. И на передок. За Родину! За Сталина! А они... они ему...

- Папа...

- На горло трос, и в грязь...

- Папа! - вскричал я. - Не надо, папа!

Как рвёт мужчину, я не видел. Тем более, как он, мужчина, плачет. Это было без слез. Да и рвало всухую. А между спазмами он и стонал по-детски тонко, и крепко выражался и кулаком грозил, клятвенно мне обещая, что Армия такого не снесет. Поднимется! А вот увидишь! Попомнишь, что отец сказал!..

Но не случилось ничего.

Пасмурным праздничным утром 7-го Ноября колонна танков пронесла свои орудия мимо битком набитых правительственных трибун и опустевшей площади. Пролязгала по проспекту, который теперь назвали Ленинским, и скрылась за пределами моего наблюдательного пункта, уступая место рокочущим издалека частям ракетной артиллерии - оружию эпохи новой.




© Сергей Юрьенен, 2006-2018.
© Сетевая Словесность, 2006-2018.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Макс Неволошин: Психология одного преступления [Это случилось давным-давно, в первой жизни. Сейчас у меня четвёртая. Однако причины той кражи мне все ещё не ясны...] Тарас Романцов (1983 - 2005): Поступью дождей [Когда придёшь ты поступью дождей, / в безудержном желании согреться, / то моего не будет биться сердца, / не сыщешь ты в миру его мертвей, / когда...] Алексей Борычев: Жасминовая соната [Фаэтоны солнечных лучей, / Золото воздушных лёгких ситцев / Наиграла мне виолончель - / Майская жасминовая птица...] Ирина Перунова: Убегающая душа (О книге Бориса Кутенкова "решето. тишина. решено") [...Не сомневаюсь, что иное решето намоет в книге иные смыслы. Я же благодарна автору главным образом за эти. И, конечно, за музыку, и, конечно, за сострадательную...] Егавар Митасов. Триумф улыбки [В "Стихотворном бегемоте" состоялась встреча с Валерией Исмиевой.] Александр Корамыслов: НЬ [жизнь на месте не стоит / смерть на месте не стоит / тот же, кто стоит меж ними - / называется пиит...]
Словесность