ОТТЕНКИ СВЕТА И ИРОНИИ
РОССИЯ, ЛЕТО...
Россия, лето, Клязьма, лодка.
По берегам туманно, серо.
И ливень мощный и короткий,
как жизнь и гибель офицера.
Кусты смородины (не новость)
все в красных бусах драгоценных.
Бежит до кладбища автобус,
в автобусе битком военных.
Венки, оркестр, руки, лица
и разговоры за победу.
И мост, как древняя граница:
живые в гости к мёртвым едут.
Приехали. Одни мужчины...
Букеты роз, букеты лилий.
Как подобает, чин по чину,
похоронили, закурили.
Но в этот раз всё по-другому:
вдруг от могил дохнуло нечто
нездешним ветром, сном, истомой.
Забыты музыка и речи.
Как будто день застыл в кристалле:
автобус, лиственницы, клёны.
А люди не ушли – стояли
чудно, недвижно, отрешённо...
И, пролетая, видел ворон:
дорогу, Клязьму, ливень с градом.
Затем мигнул и тайным взором
увидел мёртвых с нами, рядом.
_^_
ГОЛЫТЬБА
Вот здесь был дом, вон там была казарма,
их окружала пара пустырей.
И нас манило сладостное завтра,
как насекомых розовый кипрей.
Ах, это завтра, чем оно манило
детей не комиссаров, не дворян?
Казалось, кто-то медленно, но с силой
поочерёдно двери затворял.
И всё же нам, творцам или вандалам,
совсем простым и сделанным хитро,
чего жалеть, когда всего хватало:
любви взахлёб и "пики" под ребро.
Я местный, боль от боли, кость от кости,
поджигу прятал в свой ребячий схрон,
ходил к сидельцу, дяде Паше, в гости,
ловил уклейку и жевал гудрон.
Мне по сердцу советские "нетленки":
сгущёнка, шпроты, чёрная икра.
Но главный вкус – от поцелуя Ленки,
весной, у той казармы, в семь утра.
_^_
ЮБИЛЕЙ ЦАРЯ ГОРОХА
Мышиный горошек и стрёкот коз.
Мушиный взъерошик на стебель вполз,
затем по холстине и к холодцу.
Сегодня полтинник Гороховцу:
вино из заначки, домашний харч
и небо прозрачно, как тот первач.
Мочёная репа на ивасях,
а царь ещё крепок, хоть – пятьдесят
и кличут Горохом (тудыть в компот).
Объелся Взероха, Никитку рвёт.
Так всё и проходит, какая жаль.
Нектаровый хоббит, ты нас не жаль.
Ведь здесь Лизавета, ребята, дом.
Пусть жизнь не конфета – переживём.
Обиды столпились, кума – лиса.
На всё – Божья милость, во всём – краса.
Комар над малиной – "кусай-бочок",
гремит тамбурином своим сверчок.
То песни, то вздохи летят в зенит.
Кемарит Взъероха, взъерошик – спит.
_^_
КЛАССИКА
В прозу столько не влезает,
у неё мало нутро.
По просторному вокзалу
рифма, как Мерлин Монро.
Мы поедем первым классом,
где с поэмой ридикюль,
и по деке контрабаса
червоточины от пуль.
Где в купе вишнёвый тортик,
чай в пакетиках и сыр.
Ты беглец, братишка Кёртис,
а беглец не дезертир.
День сегодня непогожий.
Только есть от скуки шанс:
томик Киплинга, Волошин,
виски, девушки и джаз.
За окном до жути пусто
и в душе проклятый сплин...
Но сверкает нежным бюстом
незабвенная Мерлин.
_^_
ЗАРИСОВКА, НАСЕКОМЫЕ
Золотистый, палевый и синий:
час заката, деревенский край.
До чего всё сладилось красиво,
не пейзаж – слоёный каравай.
В воздухе комар блестит и пляшет,
червячок слоняется в земле.
Жизнь для них – наваристая каша,
но о том нисколько не жалей.
Пара, тройка базовых инстинктов
их накроет раз и навсегда.
Нам-то что, у нас, куда ни кинь ты,
сто желаний за день, как с куста.
Но в деревне тихо, светел месяц.
Ночью будет пар без сигарет.
Нам до холодов всего лишь месяц,
ну, а им, наверно, сотни лет.
_^_
РОДСТВЕННЫЕ ЧУВСТВА
Сижу себе и думаю о том,
Что одиноким страшно, что удача,
Она – когда у человека дом,
Семья, родные, даже мышь на даче.
Но мышь подпортит годовой запас,
На деньги кинет школьная подруга,
Любимый брат обманет и предаст,
Заложит тёща на суде с испугу.
Один – другое. Выжить одному
Возможно, если жёсткий и бесстрастный.
Всё подчиняешь воле и уму,
Тогда тепло родных, как трупу пластырь.
Я не такой, я слабый и притом
Не представляю жизнь свою без близких.
Давно привык ватагой и гуртом,
Да здравствуют семейственные риски!
Да будет близкий навсегда родным,
Далёкий мой, не уходи из виду.
Я буду мышь кормить по выходным,
Ни кошкам, ни котам не дам в обиду.
Всех обниму. На чувственной волне
Ужасно покраснею, как шиповник.
Ведь даже на могилу плюнет мне
Не абы кто, а мой милейший кровник.
_^_
НЕУДАВШИЙСЯ РАЗГОВОР
Я сказал ему: "камушки го", –
он, запнувшись, ответил: "даркнет".
Наверху протекло молоко
прямо в головы наших планет.
У меня улыбнулся шалфей.
У него скорчил рожу кизил.
Помолчав, он продолжил: "забей,
я ведь только что сообразил:
вся реальность – расшатанный стул,
а слова изменяют черты.
Чуешь: Северный ветер подул
вдоль невидимой странной черты.
И пускай перед дверью зимы
мы не два бессловесных щенка,
может, больше не встретимся мы
даже где-нибудь на МЦК".
Потерялся я в камушках го.
Он пошёл по Москве точка ру.
Невозможно, насколько легко,
не поняв, говорить на ветру.
_^_
ДЕРЕВЕНСКАЯ ЛЕГЕНДА
Три женщины готовили обед:
одна в казан лавровый лист бросала,
другая в чугунке топила сало,
а третья нарезала винегрет.
Простая и румяная одна.
Другая вся как брызги апельсина,
вся рыжая, а третья – бригантина:
высокая и славно сложена.
Ох, весело у них ножи стучат.
Они так расторопны не случайно.
Какая в них стихия, что за тайна?
Не спрашивай – не скажут, промолчат.
Но могут сотворить любой изыск,
все яства от Шанхая и до Рима:
бульон с шалфеем, печень с розмарином,
с поджаренным картофелем язык.
На кухне жаркий пар и солнца свет.
В окошке сад, калитка и дорога.
Ни боль не помешает, ни тревога
трём женщинам, готовящим обед.
Неважно кто: рыбак иль атаман,
гурманом величают иль поэтом,
как только ты войдёшь на кухню эту,
от аромата тут же станешь пьян.
Но если ты наполнен мутным злом,
а в сердце кто-то яростный таится,
но если ты насильник и убийца,
то лучше б не ходить тебе в тот дом.
Пусть пистолет под курткой, ну и что ж,
топорик на ремне из бычьей кожи,
тебе ни то, ни это не поможет –
исчезнешь, с потрохами пропадёшь.
Размоет дождик твой последний след,
ведь ты сначала должен превратиться
в свинью, барана или просто птицу,
затем, как мясо, – прямо на обед.
Три женщины очистят крупный лук,
нарежут спаржу, лайм и перец острый.
И только те, кому они, как сёстры,
смеясь, возьмут еду у них из рук.
_^_
НАЙДА
Я помню детство: сосен колоннада,
Внизу овраг, заросший и глухой.
Стояла в парке майская прохлада,
Сосед играл с собакой под ольхой.
И было больше ничего не надо...
Я, прислонившись к дереву плечом,
Смотрел запоем, как собака Найда
Бежала за резиновым мячом.
И мяч летел, и слышалась команда,
И за повтором следовал повтор,
И вислоухая большая Найда
Срывалась и неслась во весь опор.
(А может всё застыло в мире этом
И только Найда мчится за мячом?
И я смотрю и не прошу ответа,
И ствол корявый чувствую плечом...)
Мне было пять. Стремглав бежала Найда.
Бежала вслед прыгучему мячу.
И было больше ничего не надо...
А нынче – слишком многого хочу...
_^_
ЗАРИСОВКА, ОДИНОЧЕСТВО
Был ещё вчера кромешный ливень,
а сегодня костерок и дым.
На земле лежат большие сливы,
синие, с налётом голубым.
Тишина прекраснее, чем пицца,
лучше фильма столбик мошкары,
мелочь хоботковая резвится,
человек, по счастью, вне игры.
Человек сидит, как мудрый Будда,
горьким дымным запахом дыша...
Он спокоен, он всё знает будто,
а на самом деле ни шиша.
Мотыльки отслеживают тени,
ожидают, чтоб нырнуть во тьму.
Стайкой им удобнее быть в теме,
только что до этого ему?
_^_
МАЛЬЧИК ЧУТКО СПАЛ
Мальчик чутко спал, а звёзды пили
молодое лунное вино.
Медленные парусники плыли,
чуть волос касаясь. Так давно
было это, только не со мною,
а в какой-то сказке. Я забыл.
Подойду к окну, затем открою...
Зыбкое мерцание светил
обозначит в сумраке предметы:
книжный шкаф, узорчатый ковёр.
Мальчик, просыпайся.
Где ты? Где ты?
Звёзды начинают разговор.
Огляжу я комнату и странно –
всё, как в детстве, дышит и живёт.
Зеркала и темень под диваном,
сам диван и кресло, и комод.
Воздух весь просеян мелко-мелко
звёздно-тополиным серебром.
Тихо, только звякнула тарелка,
щёлкнуло вверху под потолком.
Лунное вино течёт, играет.
Парусники-мысли в нём плывут.
Даже полусгнившие сараи
за окном, как сказочный приют
и мышам, и кошкам, что притихли,
чтобы всласть сразиться в поддавки.
На луне, наверно, пыль и вихри.
На земле – огни и огоньки
наполняют тёмное пространство.
Мчатся автолайны по шоссе.
Под луною тополей убранство,
словно бубенцы. Во всей красе
двор родной, таинственные дали,
отдалённый шум и голоса,
милые, знакомые детали.
Я в окно гляжу во все глаза.
В детстве отдыхает мир усталый
и давно уставшая душа.
Мальчик спал. Но знал уже сначала,
что земля и вправду хороша...
_^_
ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ
Если только сможешь – не пиши,
ни от скуки, ни от чувств, ни сдуру.
Не смеши свои карандаши.
Не расстраивай клавиатуру.
Хочешь получить кусок халвы:
славу, женщин, модные девайсы?
Но стихи убыточны, увы.
Ничего не выйдет. Обломайся.
Надо ж, с детства в голову вошло,
чтоб тебе внимали стадионы.
Но без бренда ты, дружок, фуфло
(будь хоть Пушкин, музой окрылённый).
К чёрту все поэцкие дела.
Мучиться к чему из-за куплета?
Всё уйдёт, всё выгорит дотла –
книги и культуры, и планеты.
Не пиши, дружок, при свете дня.
Не пиши при свете звёздных бусин.
Пожалей, нет, не себя – меня,
а не то от зависти свихнусь я.
_^_
ЛИСТЬЯ СЛЕТАЮТ
Листья слетают – жалей не жалей,
но ощущаешь свободней и проще
всё многоцветье раскисших полей,
шёлковый ветер берёзовой рощи.
Между стволов реет синяя глубь.
Сыро и топко у леса, по краю.
Ягодку с поля возьми, приголубь.
Белка по дереву славно играет.
Знаем ли, ведаем, что за места
можно увидеть в глубинке России?
Вон – травяная лежит красота
сотней оттенков невиданной силы.
Сад-огород и подгнивший забор,
старый сарай, диким хмелем одетый,
липы и весь покосившийся двор
словно лучатся сквозь трещинки светом.
Тут обстоятельней движутся дни.
Вещи стараются быть долговечней,
но устают постепенно они,
листья слетают, и близится вечер.
Осень приходит в края тишины
и просветляет всё бывшее прежде.
Ясная грусть неземной глубины
только тепла прибавляет надежде.
_^_
ДОХОДНЫЙ ДОМ
Вдали ларьки халяльные,
а он стоит на Лялином.
Глазами изразцовыми
глядит на зиму новую.
И помнит мёрзлой кожею,
что многие не дожили...
И помнит вросшим тополем
о тех, что не дотопали,
не доплясали с чувством и
не докачали люстрами.
Прервали Хиля с Сенчиной,
не дозвонились женщине...
Сто лет под половицами
монеты спят со спицами.
И помнит дом старательно
ушедших обитателей.
На Лялином, на Лялином,
где снег и ни проталины,
а только птица синяя
чивикнет всех по имени...
_^_
ГОЛОСА
Про любовь не ною. Не пою
пошлые куплеты под гитару.
Из бутылки дня реальность пью.
Ровно в полночь возвращаю тару.
И такой бывает отходняк,
так дрожат дорога и автобус,
что рыдает в Глазго Скрудж Макдак,
в Таллине горюет – Старый Томас.
В гулкой пустоте листва осин
не трепещет, а как будто тлеет,
и трещат подрамники картин
в залах иностранного музея...
Нарисуй мне красную траву,
полдень, схожий с обгоревшим стулом,
камень, землю, боль, где я живу –
встань и нарисуй мне, Игорь Вулох.
Если смог бы, то из тех частей,
да ещё из смеха, из стекляшек,
из имён героев, из костей
я б сложил обратно судьбы наши.
И тогда всё то, что здесь мертво
(даже то, что мы убили сами),
зашептало, подняло бы вой
нашими живыми голосами.
_^_
ГРАФИН
Вода наполнила стекло
прозорно, гибко и светло.
Графин приземистый молчал
и линзу дивную качал.
И, будто в гавани немой,
качался бликов лёгкий строй.
И прямо сквозь изгиб стекла,
как парус, радуга плыла...
_^_
ПОДСЛУШАННЫЙ СЮЖЕТ
Ни так, ни сяк, хотя сижу давно.
В том смысле, что не пишется совсем.
Сижу, смотрю в январское окно –
ни птиц, ни НЛО, ни прочих тем.
А у соседа всё наоборот:
возня, девичий шёпот, ха-ха-ха.
Я видел, как впорхнул к нему Эрот.
С мороза, с голой жопкой, впопыхах.
Что делать мне? Ни строчки на листе.
Впустую бьюсь часов, наверно, шесть.
О, вспомнил, суп остался на плите.
Хороший суп. Пойти его поесть?
Ага, поел! Я думал, я мечтал:
покой, скатёрка, супа аромат...
Но за стеной устроили скандал –
орут чего-то, стульями гремят.
Не в радость мне на блюде ветчина.
Не в радость мне печёночный паштет.
Я слышу, как заплакала она.
Зачем обидел девушку сосед?!
Не зли меня, ещё хватает сил,
чтоб взять и постучаться к вам домой.
Сосед как будто музыку включил.
Да, точно – Сальваторе Адамо.
А за окном уставший трактор полз,
снег медленно летел, почти что плыл.
Снег поглотил шумы гигантских звёзд,
а также скрипы маленьких светил.
Утихли страсти. Сделалось тепло.
Пришла на память рифма: сон – спасён.
Я подышал в оконное стекло
и, точно Хармс, в конце поставил – "всё".
_^_
ЛАНДЫШ
Ландыш в серебряной чашке дождя.
Запах сирени смешался с озоном.
Пудель бессовестный роет газоны.
Воздухом шалостей дышит земля.
В жемчуге слёз хороши тополя.
Плачут навзрыд большеглазые клёны.
В парке плавучем и пенно-зелёном
Солнце в воде, как кусок янтаря.
Ливень прошёл золотым колесом
Пьяный, весенний, весёлый, косой.
Улиц лиловых плывут акварели.
Сине-лазурная всюду река.
Окна, черёмуха и облака.
И золотой молоточек капели.
_^_
БОЛЬШАЯ ТИШИНА
Я напишу очень тихо,
я напишу неслышно.
Как шебуршатся мыши
в старом тряпье под крышей.
Слух мой отточен и тонок,
слух мой перу послушен.
Только молчи и слушай:
там далеко, спросонок,
жук расправляет крылья
и проверяет моторчик.
В травах сухих стрекочет
дикая эскадрилья.
Тихо повсюду и чудно,
тихо по белому свету.
Звякнула где-то монета
нищему о посуду.
Слышно, как радостно в мире
радуга произрастает.
Слышно, как где-то в квартире
книгу сквозняк листает.
Слышно шуршанье и шёпот,
слышно шаги, разговоры,
звяканье чашек, споры,
пение, детский топот,
маленький трактор кошки,
лай недовольной собаки,
муху в низком окошке,
старости мягкие тапки.
Я напишу очень тихо,
я напишу неслышно.
Слышишь: а это мыши
моют в корыте лапки.
_^_
|
