Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




БУДИТЛЯНИН, ИЛИ ПРИСНИВШАЯСЯ ЗМЕЯ


Если судить по фотографиям в семейном альбоме, предки К. все как один были интеллигентами. С пожелтевших карточек смотрели: родители - оба сельские учителя, одетые строго и опрятно; дед с бабкой, сфотографированные в своей библиотеке (неизменный задник из пухлых томов); дяди и тети - кто за письменным столом, кто за кафедрой, кто в лаборатории. Был даже снимок младшего брата дедушки (мать говорила, таких принято называть "старый малый"), где родственник стоял едва ли не в обнимку с Курчатовым. Еще один неизвестный предок был облачен в рясу и скуфью - не интеллигент, конечно, но и обычным человеком не назовешь.

Разглядывая альбом, К. всегда испытывал легкое уныние. Иногда - тревогу. Ему чудилось, будто у него внутри шевелятся "интеллигентские гены" - пробуждаются, намереваясь и его посадить за письменный стол или превратить в ученого. Частички голубой крови содержались в организме, как бациллы туберкулеза. Полностью их не искоренишь, но можно сдерживать, контролировать, чтобы зараза не множилась. Собственно, для этого К. и пересматривал старые фотографии - чтобы не забывать, в кого со временем может превратиться. Курильщикам и алкоголикам ведь показывают снимки запущенных больных.

Становиться интеллигентом К. не планировал; ему претила даже мысль, что он станет носить очки и шляпу, разговаривать чеховским языком и рыться в книгах. Все это казалось разновидностью деградации. Чтоб обезопасить себя от интеллигентской угрозы, К. поступил в колледж и выучился на автомеханика. Окончил кое-как, на тройки. Любые проявления творчества и тягу к знаниям глушил пивом, марихуаной и голливудским кино. Не читал ничего, кроме надписей на стенах подъезда и газеты "Советский спорт", где его интересовали статьи о футболе.

В девятнадцать лет в его жизни появилась постоянная подруга Варя, которая через полтора года сделалась женой. Родилась дочка с непролетарским именем Сюзанна. Жизнь потекла размеренно и просто. Все как он хотел.

И вот однажды, когда К. подзабыл и про семейный фотоальбом, и про "интеллигентский туберкулез", вирус прорвался снаружи, причем из самого, казалось бы, безопасного источника - от Ромки Козакова, напарника по автомастерской.

Ромка носил спортивный костюм, в котором меньше всего походил на спортсмена, всегда коротко стригся, не стесняясь бугров и шрамов на голове, и сплевывал после каждого произнесенного предложения - будто точку или восклицательный знак ставил.

- Вчера с Бурым абсент пили, - доложил Ромка, вытирая ладони тряпкой. - Чувствую себя, точно подвергся Загадочному Ожесточенному Воздействию - ну, как в том фильме у Гринуэя. Хочется летать, а приходится под машинами ползать.

Он только что вылез из-под автомобиля, и на страдальческом похмельном лице блестело машинное масло.

- В каком фильме? - не понял К.

Он даже фамилии такой не слышал - Гринуэй.

- Ну, "Падения". Это псевдодокументалистика, про людей, якобы подвергшихся Загадочному Ожесточенному Воздействию. Они мутантами стали, заговорили на инопланетных языках и прочее... - Ромка сплюнул на бетонный пол. - Не смотрел, что ли?

К. немного удивился, но особого значения словам напарника не придал. В конце концов, абсент и правда действует странно. Особенно если с папиросами, которые Ромка вечно курит.

Однако разговоры становились необычнее день ото дня. Ромка упоминал Верди и Кандинского, повествовал про малоизвестного кубинского поэта Гастона Бакеро и художника Чюрлениса - автора картины "Соната моря". Ромка умудрялся сплетать истории о пьянках со стихами испанских мистиков, а байки о своих любовных похождениях украшал постулатами бусидо.

Встревоженный поведением товарища, К. обратился к мойщику Геннадьичу - суровому мужику пятидесяти лет с медным от никотина лицом и словно из того же набора ладонями.

- Не кажется тебе, Геннадьич, что Ромка странным стал? Книжки всякие читает, журналы толстые. Он будто не в сервисе работает, а в университете преподает.

Геннадьич впал в недолгое раздумье - рот серпом, чугунный подбородок, усы как два ятагана.

- Человек всегда на своем месте, - ответил он наконец. - Просто иногда ему кажется, что он хочет другого. Вот Салман Рушди сказал однажды Кроненбергу: "Я, Дэвид, всегда хотел фильмы, как и ты, снимать". А Кроненберг, кобель канадский, удивляется: "Надо же, а я мечтал писателем сделаться!"

- Какой шалман?

От неожиданности К. совсем растерялся.

- Салман Рушди. Букер Букеров. "Шайтанские аяты"... - пояснил Геннадьич, пронзая К. недоуменным взглядом. - Не читал? Может, и Кроненберга не смотрел?

Несколько дней К. ходил на работу как с полиэтиленовым пакетом на голове. Общался мало, все больше по делу. Ему казалось, что наваждение пройдет, если не обращать внимания на странности.

Однако странности не прекращались. Ситуация обострилась однажды вечером, когда в дверь квартиры постучали. Варя и Сюзанна находились на кухне - что-то там жарили и смеялись. К. поднялся с дивана и отпер дверь. На пороге стоял вдрызг пьяный Ромка. Карман на его куртке был оторван, материя свисала изнанкой наружу.

- Ты чего? - удивился К. - Где так нализался?

Он отступил на шаг, но Ромка заходить отказался, поманил в темный подъезд. Они присели в закутке у мусоропровода и закурили.

- Странным ты стал, Ромка, - сказал К. - Прямо не узнаю тебя. Случилось что-то?

Напарник повернул к нему хмельное лицо.

- Я ведь раньше ничем таким не интересовался, - покаялся он. - Пока тебя не встретил.

- При чем тут я?

- Сам не знаю. Какие-то флюиды от тебя исходят - эманации, как сказали бы теософы. Поработаю с тобой в смену - и внутри что-то шкварчит, пробивается. Вот и сейчас...

Он затянулся так сильно, что красный огонек на сигарете сделался продолговатым.

- Что сейчас?

- Чувствую, душу во мне будто вскапывают.

- Кто вскапывает?

- Да ты, ты! - Ромка бросил окурок в мусоропровод, с лязгом закрыл люк и вдруг заговорил высоким штилем: - Иногда испытываешь неприязнь к слишком правильному и честному персонажу кинофильма. Так и меня начинает воротить от собственной жизни - спокойной и бессмысленной. Моя жизнь - постное блюдо! Ой как хочется каждую секундочку солью заправить! И даже не солью - перцем пополам с порохом! Горлодером на крови!

Это прозвучало как цитата - эдакая смесь Шекспира и Шукшина, но К. понял: Ромка говорит сам и от души. Что-то клокочет у него внутри, будоражит, мешает спокойно жить. И винит в этом напарник его, К.

На следующий день Ромка на работе не появился - отзвонился в обед, сказал, что заболел. А вечером загромыхал телефон. К. снял трубку и услышал бодрый голос.

- Я понял все! - кричал Ромка воодушевленно. - Ты будитлянин!

- Кто?

- Русские футуристы Хлебников и Маяковский так называли себе подобных. Только они говорили: будетляне. Через "е", от слова "будет". А я этот термин видоизменил, втолкнул в него новый смысл. Я произношу: будитляне, через "и". От глагола "будить". Вот ты, К., и есть будитлянин: ты пробуждаешь людей духовно и нравственно, выводишь из спячки.

К. опустил трубку на рычаг. Что за бред? При чем тут он? Как может ничем не интересующийся человек у других пробуждать тягу к знаниям? Не говоря уже о духовности.

Утром К. сам позвонил в автомастерскую и сообщил, что заболел. Он решил провести хоть один день вдали от безумных коллег. Побыть с женой и дочкой - что может быть полезней для разгоряченного ума?

День прошел прекрасно. Варя начала делать заготовки на зиму. Закатывали овощи в банки, шутили, смеялись. Жена напевала: "Я режу, режу морскую капусту", хотя капусту резала обыкновенную. Сюзанну это жутко веселило, она покатывалась со смеху. Девочка пока ничего не говорила, хотя педиатр еще год назад уверял, что это вот-вот произойдет. Впервые за несколько лет они наделали пельменей. А за ужином, когда дочка уже спала, распили с женой бутылочку перцовки - "малютку", как они ласково называли емкости в двести пятьдесят грамм.

В постели перед сном Варя сказала:

- Какое счастье, что ты у меня есть! Ты - моя приснившаяся змея!

- Что это значит? - насторожился К.

- По-моему, это из веданты, - объяснила Варя. - Парадокс заключается в том, что змея, укусившая во сне, может пробудить человека, хотя сама, по сути, нереальна. Так же и в майе может найтись что-то иллюзорное, что разбудит человека, приведет его к просветлению.

И это говорила жена - ничем, кроме кулинарии и вязания, не увлекающаяся! Варя, у которой чередовалась подписка журналов: год - "Работница", год - "Крестьянка". К. ощутил, как земля (а точнее, кровать) уходит из-под него, а вокруг закручивается невидимая спираль - удавьи кольца или что похуже.

"Приснившаяся змея... - повторил он про себя. - Хм. А образ-то красивый!"

Следующий день он решил побыть в одиночестве, занимаясь накопившимися делами. Однако везде, куда бы он ни сунулся, его подстерегали сюрпризы.

Женщина в киоске "Союзпечати" посоветовала взять "Литературную газету" вместо "Советского спорта".

- Там интервью с Кшиштофом Занусси, - обосновала она. - Недурно, можете мне поверить! Сама трижды читала.

Озарение накатило и на ремонтника в обувной мастерской.

- Вы думаете, молодой человек, будто я от скудоумия ваши кроссовки чиню? - спросил он. - Увы, мало кто понимает, что профессия обувщика более всего располагает к размышлению. Недаром Яков Бёме - тот, кого Гегель назвал первым немецким философом, - постукивал молоточком, когда сочинял эзотерические трактаты. Да, он был сапожником, молодой человек! И Сократ чинил сандалии или что там они носили у себя в Элладе.

Старичок кондуктор в трамвае заговорщицки подмигнул, точно их с К. объединяла некая тайна. Выходя из вагона, К. даже осмотрел билет - нет ли на нем масонской символики или секретного шифра? Два ноля на номере слились в горизонтальную восьмерку - символ бесконечности. Может, это и есть знак? Свидетельство того, что мир вокруг преисполнился высшим смыслом.

Дома за ужином К. с опаской поглядывал на Сюзанну. Не подверглась ли пробуждению собственная дочь? Но нет, двухлетний ребенок неумело орудовал ложкой, как веслом, и шипел что-то свое.

"Слава богу, - подумал К., - есть хоть какая-то опора в мире, и эта опора - дети, которые пока не разговаривают".

А назавтра К. ушел в ретрит. Он заперся в комнате, объявив жене через дверь, что отныне будет выходить только за едой и в туалет. И в такие моменты ему нельзя докучать вопросами. Он сказал, что в дом запрещено приводить посторонних людей. И вообще нужно оставить его в покое на неопределенное время.

К. уединился не с целью просветления. Он решил избавить человечество от своего влияния. Иначе гибель. Что станет с миром, где каждый читает Кафку и смотрит Гринуэя? Некому будет работать в автомастерской. Не о ком будет писать в "Советском спорте" и в "Крестьянке". Толпы интеллигенции - это не только излишне, но и губительно. Интеллигенты и интеллектуалы вымрут без подавляющего большинства рядовых граждан. Недаром же Платон изгонял из своего идеального государства поэтов и...

К. схватился за голову: откуда он это знает? Какой Платон? Что еще за Кафка? Он прошелся от окна к дверям и обратно. Теперь, в одиночестве, он ясно ощутил, что заряжен некой силой, действующей помимо его желания. Это и есть подарок предков. Столетиями сила копилась и множилась, пока на нем не достигла критической массы. Вот что произошло! Крупицы активных изотопов уже сложились, и ядерную реакцию не остановить.

В дверь постучали.

- К., открой! - попросила Варя. - Моя мама приехала, Кристина Анатольевна. Хочет с тобой поговорить.

- Ни в коем случае! - взмолился К. - Не приводи ко мне новых людей!

- Что значит "новых"? - обиделась Варя.

- Никого не приводи!

- Тебе придется с ней поговорить! Она сюда сорок минут на трамвае ехала, с пересадкой.

- На трамвае? - переспросил К. и вспомнил вчерашнего кондуктора.

Что-то знал этот старик, но ничего не говорил, лишь загадочно улыбался. К. выскочил из комнаты, пронесся мимо жены и изумленной тещи. Он прибежал к трамвайной остановке, уселся на скамью и стал вглядываться в подъезжающие и отходящие вагоны.

"Удивительно, все кондукторы такие разные, - думал он. - Грузные женщины, девчонки - едва ли не школьницы, мужики с военной выправкой, суетливые старушки. Ни один не похож на другого".

Только после часа наблюдений К. увидел знакомую фигуру и прыгнул в вагон. Для начала он, как положено, сел и взглянул в окно. Трамвай двигался по четвертому маршруту. К. часто добирался на нем до работы, однако сейчас ехал в противоположном направлении, куда-то в промзону. Падал первый снег, укрывая белым осеннюю грязь, опускаясь на желтые листья.

- Снова вы! - заметил подошедший кондуктор. - Обычно в другую сторону ездите. А тут уже дважды... Работу поменяли?

- Я вас искал, - признался К. и почувствовал себя неловко.

- Чем могу?

Старичок принял плату, протянул сдачу и билет.

- Даже не знаю, с чего начать... Ничего необычного не ощущали рядом со мной? Знаков не замечали?.. Извините, я не сумасшедший. Просто вы так подмигнули в прошлый раз. Я подумал...

- Да вы не тушуйтесь, - успокоил старичок и присел рядом.

Его седые усы очень гармонировали с серебристой бляхой "Гортрамвай" на жилете.

- Знаки - они же везде, а в трамвае особенно. По трамваям можно будущее предсказывать, получше, знаете ли, чем астрологические прогнозы будет. А вы просто не на то смотрели.

- Я на восьмерку из двух нолей смотрел, - сказал К. - А на что надо было?

- Ноли ничего не значат, это обычный дефект. Последние две цифры - вот настоящий знак, послание Вселенной.

К. вынул из кармана билет.

- Двенадцать? - удивился он.

Именно единицей и двойкой заканчивался номер на билете.

- Что же это за послание?

- Ну как, двенадцать - сакральное число. Это количество людей, которых может пробудить один человек. Самое, так сказать, оптимальное число, заложенное природой, гармоничная система. Не зря же платоновская модель Вселенной была додекаэдром.

К. с интересом заглянул в стариковские глаза. Голубые зрачки словно плавали в мелких лужицах, раскачивались.

- То есть я пробужу двенадцать - и все закончится?

- Конечно. Всегда так было. Двенадцать олимпийских богов, двенадцать месяцев, двенадцать присяжных, двенадцать нидан, образующих круговорот сансары... Все видят эту закономерность, да никто не обращает внимания. У преподобного Сергия Радонежского было двенадцать общинников, а если кто-то уходил, ему тут же находилась замена. Историки пишут, что Сергий набирал учеников по количеству апостолов, но ведь такое утверждение - кощунство! Преподобный Сергий был очень скромен и смирен, разве мог он таким образом подражать Иисусу? Даже думать об этом нелепо! Как вы себе это представляете? "Товарищи монахи, сегодня из общины в мир удалился Иосиф. Нужна замена, какие будут предложения?" Или: "Ты, Никифор, конечно, праведный человек, почти святой, но у меня все укомплектовано - двенадцать, как у Христа".

Старичок сам же и посмеялся над этой фантазией, а потом вздохнул, будто мир его смертельно утомил.

Трамвай остановился, и в салон зашли четверо работяг.

- Ну все, мне пора, - сказал кондуктор и поспешил обилечивать пассажиров.

"Двенадцать", - проговорил про себя К. и начал подсчитывать: Варя, Геннадьич, Ромка Козаков, сапожник-философ, Варина подружка Настя, на детской площадке составляющая мандалу из песка и стеклышек... Он насчитал одиннадцать человек, и больше никто в голову не приходил. Разве что соседка с первого этажа, неожиданно принявшая обет молчания. Хотя она, скорее всего, просто сумасшедшая. У нее и раньше закидоны случались.

К. сошел на незнакомой остановке возле пожарной части. Он пересек рельсы и сел на трамвай в обратную сторону. В вагоне было полно замученных людей. К., как и все, угрюмо уставился в окно, но мысли его одолевали особенные, не как у всех.

"Слава богу, скоро все прекратится, - думал он. - С двенадцатью пробудившимися уж как-нибудь справлюсь. Дюжина гармонична - это гораздо лучше, чем просветленный мир с обычным автослесарем в центре Вселенной... Но кто станет этим двенадцатым? С кем я еще не общался?.. Да какая, собственно, разница? Пускай это будет теща. Приду домой - осчастливлю Кристину Анатольевну, и делу конец!"

Дверь квартиры отворила Варя. Вид у жены был радостный, ей явно не терпелось поделиться новостью.

- А где твоя мама? - спросил К., оглядывая из прихожей комнаты.

- Мама уехала. Сказала, что ты странный. Обиделась, кажется... Представляешь, Сюзанна наконец заговорила!

- Ого! И что сказала? Мама?

- Нет! Сидела на полу и вдруг сказала: "Папа".

- Папа?

- Я ей показывала старые фотографии из твоего альбома, а она говорит: "Папа". А потом еще: "Папа выскочил. А то сидел как Пифагор".

- А потом?

- Какое "потом"? Больше ничего. Что ты хочешь от ребенка? Это же ее первые слова! Раздевайся уже, ужинать будем. Я и "малюточку" взяла - отпраздновать.




© Денис Гербер, 2021.
© Сетевая Словесность, публикация, 2021.
Орфография и пунктуация авторские.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Ростислав Клубков: Разговоры птиц [А после он, она (ее зовут Овцебык) - стоят на ступенях школы в теплом тумане ноября, под медленным, падающим на маленькие ивы школьного двора снегом,...] Ирина Кадочникова: "Слово, ставшее событьем" [Читая "Почерк голоса" понимаешь, что право сказать "ты - только слово" дано лишь тому, кто по-настоящему верен собственному выбору и кто способен переживать...] Александр Корамыслов: Поэт и финифть [выйду-ка я в темень, посвечу-ка мордой - / может быть, увижу за гнилой Смородиной - / для кого-то Родину, для кого-то Мордор, / а для самых ушлых...] Иван Клочков: В ребяческих руках [во сне ко мне приходит страшный Он / садится на краю моей постели / и шепчет мне тихонько колыбели / чтоб я заснул и видел страшный сон...] Денис Гербер: Будитлянин, или Приснившаяся змея ["Слава богу, - подумал К., - есть хоть какая-то опора в мире, и эта опора - дети, которые пока не разговаривают".] Поэт перед взглядом тьмы: о стихах Юлии Матониной [В рамках цикла вечеров "Уйти. Остаться. Жить" (куратор - Николай Милешкин) в Культурном Центре им. академика Лихачёва состоялся вечер памяти поэтессы...] Александр Щедринский: Молчания ночного антитеза [мне нравится это (не знаю, как это назвать): / деревья в цвету и бегущие автомобили. / рассветная сырость, примятая телом кровать. / звонящий мне...] Андрей Баранов: Изгнание из Рая [Играя на трубах, в литавры звеня, / чумные от пота и пыли, / мы сами в ворота втащили коня, / на площадь его водрузили...]
Словесность