* скажешь, жили в золе, и обида скреблась под кроватью... что гайдар ночей не спал, а мать кормила... А. все из наших, кто только способен держать...   houellebecq К. я числился изменник и пролапс... * * * скажешь, жили в золе, и обида скреблась под кроватью, но тогда же из всех на земле мы любили мазаеву катю. что они здесь взялись беглецами из ленинабада - мы бы не доскреблись никогда, но сама была рада, проницая подряд на бетоне рассевшихся тёртом, рассказать, как снаряд занырнул в их окно на четвёртом, как лежал, затаившись жуком, смертию одеянный. и они собрались с кошельком, и ушли с согдианы к нашим выломанным текстилям, вытекавшим красильням, незавидным полям, тополям синеватым бессильным. мы носили её на себе с этажа на этаж неделимо слушать вместе любэ, остальное проматывать мимо. но война не кончалась нигде, и ещё прибывали с приднестровья, чечни и т.д. эшелоны напуганной швали. их же дети, трави не трави, занимали свободные парты, озирались и тоже хотели любви, пониманья, расплаты. так что раз, исступясь без говна на большой перемене, уронили её из окна на бетон у сирени. не нашлось, кто б спустился туда; слишком незабываемо, боже. мы оставили всё там тогда, не притронувшись больше. и подумать нелепо с тех пор, что её не хватило заложить коридор для взыскующих лучшего тыла, чтобы вытоптать сад наш донецких, сирийских и адских. убирайтесь назад, подмосковье для ленинабадских. _^_ * * * что гайдар ночей не спал, а мать кормила грудью губернаторских собак за пакет крупы, осколок мыла, чтобы в бургеркинг или макдак шли теперь все выблядки из тыла - в это мне не верится никак. или чтоб с ветвями краснотала ради поруганья от ментов выдвигались против капитала несколько гуманитарных ртов - нам носили хлопья из подвала, тоже примириться не готов. страшно ждать заказа, но сдаётся общий счётчик, женщина смеётся как ещё до обнуленья лет, но и в забытьи не признаётся: просто лучшего у мира нет. будь же ласков, сядь же вместе с ней: здесь твоя положена расплата слаще крови пролетариата, обморока школьного честней. _^_ А. лес закрыт на маневры, горит его ткань плечевая это из-за плеча говорит сирота лучевая; и ты, трансильванский иприт все здесь жили, и ночью вставали к окну пили воду одну, лёгочными детьми дорожили сосны трогали, ели с земли на цистерны взошли их, и даже не всех положили то есть, тоже внемли сколько хватит песка, и пока что река не срослась видишь, правда такая спаслась, как в пруду одноклассник так слепяще близка; видишь, машут из танковых рощ русский хвощ и бессмертник напрасник немощь гневная их искупает военную мощь не кончается праздник _^_ * * * все из наших, кто только способен держать перф, скребок или тестер, в обугленной "шниве" стремятся вниз по горьковскому, ослепляясь недавней листвой: на фенолоотвалах, ракетных полях обесчещенных, при лагерях укреплять этнопарки, бомжфесты за триста. где стоял нахтиг'аль или чехословаки, теперь их трудом провисает слэклайн, флаги чайных республик борзеют, и ненужная радость саднит обесцвеченно высоко. разве только что прохоров, скрывшийся в ноль седьмом, не участвует в общем строительстве ни с какой стороны. в куртке смотрительской, серым закрашен карандашом, он поднимает над топью и опускает рукава, тяжёлые от муравьев. мы вернёмся сюда после всех, обещает он, на штыках белочехов, отмоем и солью посыпем; ни один не посмеет сказать, что касался этой земли. ни один не расскажет, как добрался сюда. _^_ houellebecq ночь происходит не принадлежа направо от москвы спадает жатва на поездах с остатком тиража когда задрёмывает провожатый и отвечает как из гаража другие дети на вднх лакают кровь, не знают, как распяться но осыпаются, когда проспятся уже как из песка издалека мы всё прошли, и всё нам помогло как бы благословение легло на карты клубные без погашенья всем видно нас, и к нам на afterglow не нужно никакого приглашенья разденься на платформе и оставь иди в свой дом, сестра ничьей свободы ключицами фарфоровыми вплавь пока что марсианские билборды просвечивают мартовский мазут придумывают, как тебя зовут _^_ К. дети, которые бы могли не родиться у нас, уступили мне треть от постели, и рядом тёплым укором легли. прежде днём их не было видно из-за кораблей, но уже в первых сумерках стало можно узнать их: влада, скользящего в маленьком танце под музыку из машин, лену, ждущую после смены на пятой советской. я рассказывал им о тебе, но лучше помню теперь карликовые государства ночных корнершопов, тянущееся удушье одно на троих. а об узниках пензы, олеге сенцове, пытках и остальном, думаю, тебе и самой не хотелось бы слушать от них точно так же, как маму коробило слушать мои пересказы из политковской, но я тебе говорю: это мы, желавшие гибели сборной, как честные большевики, но стеснявшиеся понятно сказать, это мы, неспособные на плакатик или пикет, никого ни в чем не старающиеся убедить, мы наследуем землю, потому что и ей всё равно. вот лежит она в пятнах, но ровно как никогда, так, что я слышу, как далеко ты дышишь над ней во сне. её платные трассы, металлоискатели, фесты и стоп-листы, - всё это наше, иначе зачем ещё. _^_ * * * я числился изменник и пролапс а ты свободная пехота и мой отец записан был ernst kaps а твой что помнить неохота твой был насрать болгарин или серб присыпан пудрой мотыльковой а мой носил на месте фризский герб под спецодеждой бестолковой и я запомнил гончие снега рек оловянные верховья пороховое небо над кирхою а на тебя беззубая лузга налипла от затылка за спиной и перья с птицефабрики пристали как призраки на вечный проездной в двадцатке до электростали мы здесь одни а их не развернуть лицом как не вернуть трамвая но гаснет свет и всех уже по грудь объемлет полость хоровая _^_

© Дмитрий Гаричев, 2019-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2019-2026.