МИХАЙЛОВНА
К вечеру Федька таращил глаза, перебегая из одного тёмного закоулка в другой. Благо в мазанке Михайловны их было немерено. Алька закрывала медицинский атлас и отслеживала перемещения. Особенно любил домовой стукать за печкой, хоть как он это делал - непонятно. Печка - массивной частью, почти Иванушки-дурачка печью из сказок, прилеплена намертво к стене. И где там шебуршаться - не ясно.
Михайловна, перекрестившись, наливала Федьке молоко в крышку из-под банки, где торжественно значилось: "Икра трески" и выходила на порог дома, завалившегося набекрень. Смотрела на закат. Яблони тихо роняли лепестки белого цвета и запах, который сумеречнорадостно накрывал двор и забор разбитый, и часть улицы с разобранной почти полностью брусчаткой. Она думала, что Пасха поздняя и Радоница вот, на днях. А тесто у неё не замешано. Куличи пасхальные с изюмом и посыпкой да и яйца, свяченые в Никольском храме, всё съели да раздала она. Надо бы поминального испечь. Руки же разболелись. Да и Федька не в духе последнее время - муку с гречкой смешал. Надо лампадку зажечь, да масло закончилось, а купить-то забыла. Ещё квартирантке обещала. Что обещала Альке никак не вспомнится. Ну, да ладно.
Рано утром, когда петух соседский ещё и не запел, хозяйка уже ходила по кухоньке. Чайник пытался хрипло свистеть, но не выходило, словно давился, булькал придушенно. Алька ещё спала. В больницу рядышком добежать. И Михайловна старалась сильно не шуметь. Случайно, порывшись в поисках чая из Шри Ланки, который как-то передали племянники из Москвы, она нашарила в углу буфета пакет. Вытащила на свет божий, а там мука. Когда она его задвинула и забыла - вспомнить никак не могла. Ну и хорошо. Всё-таки будет с чем на кладбище пойти. Ещё конфет собрала, вот и будет не стыдно перед людьми. Будет чем помянуть.
Алька примчалась вовремя, до того, как главврач докурил сигарету и собирался входить в массивные двери больницы. Уже дверь открывал, а тут и санитарка, почти прижавшись джинсовым боком к нему, ужом проскользнула в холод помещения. И её - Здрррасте, Степан Иваныч, утонуло возле хирургических палат.
Здание больницы - мощное, из старых торговых складов дореволюционных переоборудованное, так и красовалось красным кирпичом да арочными узкими окнами на окраине города. Длинным коридором оно тянулось внутри по отсутствующему полу, как и мазанка Михайловны. Так, на земле утрамбованной, и стояла больница, пережив все плохие и хорошие события, которые то накатывали на город, то неожиданно странным образом исчезали. Палаты выстроились с одной и другой стороны коридора, умудрившись впустить весь сонм больных и малое количество медицинского персонала. Здесь равное количество дверей принадлежало терапии, хирургии, лаборатории, рентген.отделению, операционной, неврологии, всему, что положено находиться в больничном солидном здании.
Сюда привозили на скорой, шли своим ходом, приезжали машинами. Вокруг больницы даже и двора как такового не было. Ни забора, ни опознавательных знаков, ни парковок. Она являла собой цитадельный вид или скорее даже монастырский, одиноким отрешённым островом вросла в эту землю и не собиралась никому из жителей города показывать беды, скорби, борьбу за жизни, надежды - если вы не сопричастны таинству медицинскому, не больны, не родственники больного, не лечащий персонал, зачем вам эта тайная странная жизнь. Клумбы с цветами, украшавшие территорию прибольничную, напоминали больше подступы к охраняемому объекту. Сверхсерьёзному. А как же - ангелы там взлетали. То Хранители жизни, то Ангелы смерти.
Михайловну привезли на скорой. И вроде ничего не было. На кладбище, возле могилы Петровича незабвенного, она словно видеть перестала, узелок платка тёмно-синего сжал шею смертельно - дышать нечем. Сняла его, но никак не могла нащупать корзинку с куличами и конфетами. Вроде полегчало, но потом завалилась на бок и всё. Очнулась уже на кровати в реанимации, куда её торжественно внесли и положили вместе с корзинкой.
Алька в белом халате и серых медицинских брюках примостилась на краю кровати и внимательно слушала, что говорит главврач Элеоноре Павловне, заведующей реанимацией. Затем они вышли, а Михайловна потянула простынь, которой её прикрыли, и зашептала. На самом деле ей казалось, что говорит она очень громко и даже стеснялась, что почти кричит. Но Алька её так плохо слышит. Даже наклонилась, чтобы разобрать, чего хочет хозяйка. Вот беда. А хотела она, чтобы ей из дома принесли ночнушку, ту, в васильках, которую на стуле положила. И халат тёплый с унтами - больно холодно в больнице. Да уж раз такая незадача случилась, пусть Алька раздаст всем поминальное из корзинки. И не забудь молока, как домой появишься, Федьке налить-то.
Михайловна вроде не тяжёлый пациент, но решили положить в реанимацию, думала Алька, в терапии сейчас всё занято, а здесь, как раз никого нет и тихо, спокойно. Завтра место освободится, Вострикова выписывается, та, что с сердцем больным, вот Михайловну на её место и определят, наверное. Как раз я на сутках, сейчас сбегаю и всё принесу. И присмотрю заодно.
Ночь шла спокойно. Алька, притащив кресло, оббитое кремовой кожей, ненатуральной конечно, уселась удобно и надолго, смотрела, как хозяйка, помостившись среди двух одеял, что ей выдали, не снимая домашних унт, заснула. И сама начала кунять, глаза её закрылись - сон поборол.
Она даже не знала, что её разбудило, но Михайловны на месте не было. Алька вскочила в полумраке и чуть не полетела. Это Михайловна лежала на земляном полу. Так тихо и умиротворённо. Алька проверила пульс, еле слышные толчки прослушивались. Она рванула за дежурной медсестрой. Когда они прибежали с врачом, Михайловна так и лежала, только подхрипывала чуть.
Дежурный врач видно позвонил главному. Пока они крутились все, делали уколы, осматривали, что-то записывали, что-то говорили, появился Степан Иваныч. Михайловна в себя не приходила. Альку послали за капельницей и лекарствами, главврач вышел из палаты с дежурным, а медсестра звонила по мобильному Элеоноре Павловне. Глядь, а Михайловна сползла на пол. Мужчины подняли её и вновь уложили на кровать. От земляного пола халат чуть испачкался, а васильки на крае ночнушки немного покоричневели. Степан Иваныч сел в кресло, внимательно смотрел на Михайловну. Дежурный врач стоял возле капельницы, которую принесли уже. Алька суетилась и нервничала. Что-то в воздухе было такое, как ангел пролетел. Михайловна снова начала сползать на пол. Алька заплакала. А Иваныч внезапно сказал: "Не плачь. Земля тянет. Старые люди на земле помирают."
Через какое-то малое время Федька просочился через всю эту закрытость больничную и спрятался в тёмном углу под кроватью. Он впервые вышел из дома. Михайловны не стало.
© Ирина Жураковская, 2019-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2019-2026.
Орфография и пунктуация авторские.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Игорь Муханов (1954-2025). Рассказы колонковой кисти. Книга миниатюр. [Ты знаешь, мне кажется порой, что мысли мои способны заглянуть в будущее. Придать ему форму и оживить, как это делают волшебники. И показать то, что...] Алексей Мошков. Ангельская строгость препарации (О книге Бориса Кутенкова "Критик за правым плечом"). Рецензия. [Это не просто записки "от скуки" либо "у изголовья", но совокупность фрагментов, то есть, исходя из их внутренней логики, законченных либо...] Виктория Измайлова. Черная курочка. [А Тот, ступающий по водам, /
Забытый мной незнамо где, /
Следит ли он, как год за годом /
И я – шагаю по воде?..] Мила Борн. Пробелы важнее. [я приеду к тебе самозванкой в ночи /
с чемоданом, грохочущим по мостовым, /
и останется только – в кармане ключи /
перебрать и найти тот, что...] Юрий Метёлкин. Окрик. [... я за поэзию в оплату жизни, /
за достоверность, эшафот листа, /
за спазмы горла, муку рифм капризных, /
за дух бессонный на краю моста...] Дмитрий Аникин. Из Андрея Шенье. [Мои стихи пошли б народу /
для песен радости земной! /
Но пережил свою свободу, /
и правды больше нет со мной...] Евгений Антипов. Ракурсы. Цикл эссе. [Как ни странно, чтобы творческому человеку достичь стадии фантастического обожания окружающими, ему нужно быть фантастическим эгоистом...] Муминат Абдуллаева. Что такое поэзия? Эссе. [Это было задолго до понимания чего-то о себе. Из тех лет, когда тебе ещё не нужно понимание о себе. Когда эхо – не повторение твоего голоса. Когда у...] Юлия Великанова. Каким замыслил его Бог... (О романе Эдуарда Резника "Терапия"). Рецензия. [Прочтите роман, и автор раскроет вам причину и смысл всех войн. Почему это происходит с нами снова и снова.] Ольга Оливье. Премьера Марка Розовского "Кто убил Симон-Деманш" в театре у Никитских ворот. Рецензия. [Спектакль посвящён судьбе великого русского драматурга Александра Васильевича Сухово-Кобылина, обвинённого в убийстве француженки, с которой он был в...] Дмитрий Зотов. Свет мой. [Вновь судьба тебе серебрит гортань, /
Оставляя золото немоте, /
Слово – камень, но, рифмой шлифуя грань, /
Ты увидишь ангела в темноте...] С. К. К. (Сергей Кудрин). Пневматические блуждания. [Резвиться посреди Бермудского треугольника.] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
