ПРИЛЁТ

Повесть из миниатюр

Отъезд Юры

Мы сидели с Борей на улице Маршала Жукова в новом светлом парке, на плато. Среди сосен, которые на солнце источают удивительный запах смолы, поставили удобные скамейки. С плато весь Симферополь был как на ладони. Справа видны мачты стадиона, на котором "Таврия" стала чемпионом, чуть ниже, в ложбине, – улица Пушкина, местный Арбат, левее – труба ТЭЦ, а над всем этим исполином высится Чатыр-Даг.

– Юра уезжает, – как-то спокойно сказал Боря.

Мы только что говорили о Пастернаке и Мандельштаме, поэтому воспоминание о каком-то Юре было странным.

– Какой Юра?

– Ювелир.

– Откуда у русского филолога друг ювелир? – удивился я.

– Учились вместе на филфаке, а потом у него экспедиции, потом – антиквариат, а потом и ювелирный – у него магазинчик на Пушкина. Продал магазин, продал дом и уезжает в Подмосковье: купил квартиру в Подольске, везёт мать, жену и двоих детей.

– А чего уезжает? – ещё больше удивился я.

– Говорит, бензин пропал в Крыму.

Я слышал о перебоях с бензином в Крыму в последнее время, но чтобы из-за этого уезжать в Москву...

– Странно всё это, Боря.

На плато много ласточек. Живут они на крышах девятиэтажек, летают стремительно, вверх – вниз, аж шум стоит. Как приятно слушать шум крыльев ласточек. Иногда из степи дует ветер и распространяется запах диких трав, а если ветер из Николаевки, то можно различить запах моря – солёный и влажный.

– Ну пропал бензин, – добавил я, – бывает.

– Говорит, теперь еды не будет.

– Что за чушь?

– Нет бензина – нет подвоза – нет еды.

В этом мире много сумасшедших. Если присмотреться, то самый обычный ювелир, у которого пафосный магазин на пафосной улице Пушкина Симферополя, может оказаться завсегдатаем психиатрической больницы. В наш век психологов и психотерапевтов этого и стесняться перестали: "А-а-а-а, я шизофреник! А-а-а, я биполярник!"

– А мы-то тут причём?

– Просит завтра в Старом городе помочь загрузить его вещи в микроавтобус.

– Чего грузчиков не мог нанять?

– У богатых свои причуды. Может, он хочет напоследок порыдать на наших мужественных плечах.

Боря живёт на восьмом этаже, у него только что поставили новые скоростные лифты. Сначала поставили, а потом ещё запускали месяца два.

Вообще, Маршала Жукова – район своеобразный. Там вполне можно жить, никуда не выезжая. Татарский рынок – через дорогу, универсамы "Яблоко" и "Пуд", парикмахерские, ветеринарка. "Озон", "Вайлдберриз", СДЭК. Конечная автобусов и троллейбусов, а это очень удобно: уселся в угол и спи, пока не доедешь.

Человек создан для мира. Для взращивания сада – инжир, персики, айва, абрикос, для тихого долгого чтения вечерами, для уютных бесед о Бодлере и Рембо, для любви к тонюсеньким, одухотворённым девушкам, для рождения детей, для воспитания внуков, для счастья и тепла.

– Отпуск скоро, – сказал я Боре.

– Отдохнёшь.

Проводы ювелира Юры

В семь утра мы подъехали с Борей в Старый город.

Дом Юры – старинный, века чуть ли не девятнадцатого, но хорошо сохранившийся. Видимо, за ним хорошо ухаживали. В доме два этажа, даже какие-то архитектурные изыски, есть большой внутренний двор – примерно сто квадратных метров. Когда-то Юра хотел там сделать небольшую сцену и разыгрывать спектакли с актёрами Симферопольского драматического театра, но то ли не успел, то ли не захотел.

Его мама, жена и дети уехали на поезде, а он с вещами решил ехать на микроавтобусе.

Мы загрузили два десятка каких-то коробок, сумок и ещё Бог знает чего.

Пока мы таскали, водитель сидел в машине и слушал новости. В Керчи и Феодосии происходило чёрт-те что. Что-то там взорвалось.

Когда мы всё загрузили, то Юра напоследок накрыл нам стол.

Мы сидели в гостиной уже не его пустого дома и пили зелёный китайский чай.

– А вы чего не уезжаете? – спросил Юра.

– Куда? – спросили мы с Борей хором.

– В Москву, у вас же квартиры в Москве, – добавил Юра.

– У меня тут все лежат, – грустно улыбнулся Боря.

– Кто лежит? – переспросил Юра.

– "Кто, кто" – папа, мама, дед, бабушка, прабабушка. Все на одном кладбище.

– А ты почему не уезжаешь? – спросил Юра меня. – У тебя тоже все лежат на кладбище Симферополя?

– Никто не лежит, – ответил я, – но я хочу, чтобы моя могила была в Крыму.

– Что такое могила? – улыбнулся Юра. – Это кости и прах. Знаете, сколько я курганов раскопал? Кости и прах, иногда скифское золото – не более. Жалкие кости, тленный прах и более ничего. Ничего. Пшик. Не могилы, а пшик. Прах. Песок. И более ничего.

Мы допили чай и усадили Юру в микроавтобус. Водитель приглушил радио и нажал на педаль. Юркий транспорт завертелся по узким улочкам Старого города Симферополя.

Потом мы с Борей посидели в кафе "Мерри Берри". Музыканты играли на гитаре Цоя, цветочницы продавали розы, бывшие школьницы в белых фартучках, только что после выпускного, бродили по древней мостовой Екатерининской улицы, а из собора Александра Невского раздавалось пение вечернего богослужения. И всё наше настроение, все наши помыслы были объяты тем чудом, которое может возникнуть в русском Крыме в начале июля, когда жара ещё не наступила, но уже наступает туристический сезон.

Вечером Боря проводил меня до автостанции. Я сел в маршрутку и поехал к себе в Алушту, а Боря вернулся в свою квартиру на Маршала Жукова. У него ученики. Он ведёт с ними по интернету удалённые занятия.

В Алушту я приехал уже вечером. С завтрашнего дня у меня начинался долгожданный отпуск.

Нет более спокойного и счастливого места в мире, чем Южный берег Крыма. Пальмы и кипарисы, агава и цикады, фланирующие красотки, которых соблазняют накачанные красавцы, шампанское и яхты, тёплый ветер и лёгкая музыка. Это тот рай, о котором мечтает любой московский пенсионер, в тайне собирая свои последние гроши хотя бы на угол в хибаре Ялты или Гурзуфа.

Дроны летят над домом Бори

Утром следующего дня позвонил Боря.

– У меня дроны летят над Маршала Жукова, – сказал он.

– Какие дроны? – удивлённо спросил я.

– Такие, – ответил Боря. – Самолёты такие – маленькие, без пилота, с бомбами.

– Куда летят?

– К Таврической ТЭС.

– Зачем летят?

– Бомбить Таврическую ТЭС.

– Зачем бомбить Таврическую ТЭС?

– Не знаю, – сказал Боря.

"Кому могло прийти в голову бомбить Таврическую ТЭС?" – подумал я.

– И давно они бомбят?

– Уже четыре часа.

Я представил, как прекрасный русский филолог Боря со своего плато на Маршала Жукова четыре часа наблюдает, как бомбят Таврическую ТЭС.

– Их хоть сбивают?

– Не-а. Они с искусственным интеллектом, без оператора, их РЭБ не берёт.

– Свет хоть есть?

– Не-а.

– А вода?

– Не-а. Купил два бутыля в универсаме "Яблоко" и принёс пешком на восьмой этаж. Лифты не работают.

– Забавно. Интернет хоть есть?

– Ну так. Видишь, тебе пока могу позвонить, а переводы не уходят.

– Банкоматы хоть работают?

– Половина.

– Ну сними нал и приезжай.

– Я подумаю, – ответил Боря и положил трубку.

Вечером я спустился со своей горы на набережную. Троллейбусы ходили, мамаши и их малолетние дети бродили по набережной, жуя шоколадные эклеры и круассаны, красные, развесёлые мужики хлестали виски в богатых ресторанах и слушали Лепса и Круга, красотки блистали откровенными нарядами, вид цветущего олеандра никому не давал покоя. Запах страсти и животного инстинкта был разлит по всей Алуште и казалось, что именно это и есть нормальное человеческое состояние, к которому должен стремиться любой уважающий себя человек.

Блогеры пилили рилсы, радио передавало прогноз погоды (температура воды на побережье Крыма +27 °C), чайки боролись за остатки чебуреков, которые им накидали рабочие, электромобильчики развозили розовощёких пенсионерок в соломенных шляпках, в аромате духов "Красная Москва" по санаториям. Откуда-то с гор, с вершин Демерджи, на побережье опускался туман и в этом белом мареве так хорошо было жить и любить, а не страдать и рыдать.

Вечером я спросил яндексовскую Алису, могла бы она убить человека. Алиса ответила, что людей убивать нехорошо. Бедная, глупая Алиса.

Грин

Утром я пошёл купаться. Боря говорит, что зря я хожу в болоньевых шортах, в которых потом купаюсь и сохну под солнцем, как щенок. Вот Грин всегда даже в жару ходил в чёрном костюме и белой рубашке, и с ним были рады познакомиться все девушки: продавщицы цветов, торговки рыбой, очаровательные курсистки и вдохновенные студентки медицинского института. Не знаю, сегодня одна петербурженка с алым бобриком хрипло попросила у меня прикурить, а вчера три студентки из Тамбова размахивали передо мной своими парео. Хотя у меня тоже есть пиджак. Пока я жил в Москве, я в нём ходил на работу. Надо надеть завтра. И туфли "Коламбия" вместо кроксов, и штаны тоже "Коламбия". И где-то у меня была шляпа, прекрасная широкополая шляпа, которую мне подарил покойный Миша Стрельцов, Царствие ему Небесное. В клетчатом пиджаке и белой шляпе я выйду на побережье Алушты и сеньором девятнадцатого века буду сидеть на веранде, пить горячий шоколад и, как герои Куприна, следить за рыбацкими шаландами, несущими свой вечерний улов в пивной бар "Барабулька" восторженным мурманчанам, отплясывающим под "Модерн Токинг" и "Мираж".

А вообще, с девушками очень сложно познакомиться в Алуште. Их всегда сопровождают либо кривобокие бабушки с клюками – бейсбольными битами, либо пара усатых абреков в бурках с отточенными кинжалами.

На Макса и Наташу летят дроны

Макс и Наташа приехали в Крым из Москвы в 2015 году и купили домик в горах в Перевальном. Макс выращивал брюссельскую капусту, абрикосы, персики, инжир, черешню, а Наташа работала учителем в школе. К ним я заезжал нечасто, но на каждое лето отвозил к ним своего кота, предварительно сделав ему тысячу прививок.

Перевальное – идиллическое место. Плодородная долина лежит в котловине гор рядом с Аянским водохранилищем, в котором в жару купались обитатели этой Аркадии. Крымский виноград и терпкое вино, долгие летние вечера, величественные отроги гор, яркое южное солнце, вечерняя прохлада, бесконечные прогулки по горным тропам, сбор грибов и ягод, тонкий запах горных трав, ласковый ветерок, голоса Джо Дассена и Вертинского. Это была не Швейцария Женевского озера – это было лучше Швейцарии Женевского озера. Это был Крым, а что может быть лучше Крыма?

В этот день Макс позвонил мне и сказал:

– Дрон прилетел.

– К Боре тоже, – ответил я.

– Сидим без света, – добавил Макс.

– Боря тоже, – ответил я.

– Странно устроен мир, – произнёс Макс.

– Почему? – спросил я.

– Представь, – сказал Макс, – где-то в бесконечной Вселенной, в миллиарде галактик, на окраине Млечного Пути, в холоде вакуума, на одной-единственной планете, где есть вода, на одной-единственной планете, где есть воздух, на одной-единственной планете, где есть человек, в одной-единственной долине, где лучше, чем в Швейцарии, летает дрон.

– Угу, – угукнул я.

– Не птичка райская, не ангел белоснежный, не шестикрылый Серафим, а дрон. Вот какая польза от дрона? – спросил Макс.

– Не знаю, – ответил я.

– Да никакой! – воскликнул Макс.

– Никакой, – кивнул я.

– Он не выращивает виноград, не пасёт овец, не делает сыр, не строит ульи для пчёл.

– Не строит, – подтвердил я.

– Он лишает света, – произнёс Макс.

– Ну ко мне приезжайте.

– А твой кот?

– Воды оставьте ему побольше и сухого корма насыпьте. У него рекорд – неделя.

– Мир безумен, – произнёс Макс.

– И бренен, – добавил я.

– Мы пирог привезём, Наташа испекла.

– Жду.

– Мир безумен, – добавил Макс и положил трубку.

Пылинка

Дроны обычно вылетают вечером. Приходит сообщение о беспилотной атаке. Если его нет, то мы смеёмся: наверное, шабат. Бомбят ночью. Что заставляет их лететь, мы не знаем так же, как не знаем, что заставляет лететь наши ракеты. Во Вселенной много загадок. Что такое тёмная материя, почему скорость света постоянна, кто создал этот мир? Здесь, в Алуште, у меня накопилось много вопросов к Создателю. Неужели мой первородный грех столь огромен и чудовищен? Я всего лишь откусил от яблока, который мне дала Ева. Я не то что пылинка (пылинки хотя бы искрят и переливаются в лучах света) – я просто чья-то тень, колеблющееся отражение рыб на стенках гигантского аквариума. Только если бы меня не существовало, я мог всё это понять и принять.

Переезд ко мне

Боря приехал ко мне в Алушту из Симферополя утром, Макс и Наташа – чуть позже.

Мы позавтракали брынзой и дыней, сварили колумбийский кофе и расположились на балконе, обсуждая последнюю постановку Мольера в Симферопольском драматическом театре.

– А что это у тебя? – Боря ткнул в пару вышек, которые стояли в пятидесяти метрах от моего дома.

– "Алуштэнерго", – ответил я.

Боря чуть не поперхнулся колумбийским кофе и нехорошо посмотрел на меня, но мы все не придали этому значения.

Потом мы спустились с горы и пошли купаться на пляжи Профессорского уголка. Туда, где расположены музеи Шмелёва и Бекетова. Шмелёв жил в Алуште, именно здесь он написал "Солнце мёртвых".

– Смотрите, смотрите, дельфины! – закричала Наташа.

Мы приподняли головы с лежаков. Остроносые развесёлые друзья-дельфины, прыгая и резвясь, носились по голубой зеркальной глади бухты.

– Дельфины, дельфины! – закричали все вокруг.

– Мама, пойдём в дельфинарий, – заканючил пятилетний пацан.

– Мы на ближайший сеанс не успеваем, – цыкнула многотонная мамаша и поправила белоснежную панамку.

– Слава, ты видел до этого дельфинов? – спросила меня Наташа.

– Слава не с Мальдив, Слава с Камчатки, – улыбнулся Боря.

– Да видел, он тут уже два года, – добавил Макс.

Жизнь – это чудо. Как рождается человек – это чудо, как живёт человек – это чудо, когда умирает человек – это тоже чудо. Мы живём в глубокой тайне, за грань которой не можем заглянуть. Никто не знает, что нас ждёт за чертой, но это незнание и порождает чувство неуверенности, так портящее нам жизнь.

– Дельфины знают смысл жизни? – спросил Макс, чуть приподняв голову с гальки.

– Дельфины были всегда, ещё до человека, поэтому знают всё, – сказала Наташа.

– В знании – печаль великая, – улыбнулся Боря и продолжил: – Когда-то давно-давно, ещё до людей, ещё до дельфинов, ещё до динозавров, на земле жили Боги.

– И у них были дроны, – перебил я.

Все засмеялись, и Боря тоже. Он хотел продолжить, но неожиданно появился разносчик варёной кукурузы.

– Сам срываю, сам варю, сам себя благодарю, – напевал он.

– Кукурузу будете? – спросил Макс.

Мы купили кукурузу и двинулись в сторону Чёрных камней на смотровую площадку, но её не было. Кто-то её своротил, поставив на месте ступенек, смотрящих в море, пивной ресторан. В пивном ресторане, потягивая ирландский "Гиннесс", сидели крепкие мужики в окружении страстных красоток и обсуждали рейтинг бойцов ММА.

Макс и Наташа пошли домой, а мы с Борей решили посидеть в кафе – пили кофе и рассматривали июльское море Алушты. Дети катались на "банане" и прыгали с пирса. Жары в этом году не было, но море было тёплым.

Мы ждали чуда, но Боря в конце концов ушёл на дальние песчаные пляжи, а я остался ждать чуда.

И вот откуда-то с боку – я даже не заметил – ко мне подошли три юные девушки в купальниках и парео. Одна была черноволоса и восторженна, её растрепавшиеся волосы развевались на ветру. Вторая, беленькая, казалась мне снежной и грустной, но счастливая улыбка не сходила с её уст. Третья уселась возле меня и стала поправлять купальник. Вдруг мелькнула тонкая незагорелая полоска кожи, я в смущении отвёл взгляд и произнёс:

– Кто вы, нимфы?

Беленькая, не переставая улыбаться, чуть слышно сказала:

– Мы из Тамбова.

– Тогда, может, вы пифии? В Тамбове есть Дельфийский оракул?

– Мы из меда, – добавила чёрненькая.

А третья, поправив купальник, опустилась на одно колено и стала бороться со шнурком кроссовки.

Как прекрасна Эллада, как чуден звук греческой кифары, как замечателен город Тамбов.

Откуда-то с пляжа доносился голос продавца креветок, зазывала звал прокатиться до Гурзуфа... Нимфы вошли в море и скрылись в его волнах, рассекая пространство где-то у буйков. Их молодые голоса тонули в гуле набережной.

Скоро пришёл мокрый Боря.

– Ты так и сидишь? – спросил он.

– Здесь были нимфы, – ответил я.

– И пифии, – улыбнулся Боря.

– И они ушли в море.

– Последний троллейбус "двойка" уходит через десять минут, – сказал Боря.

И мы двинулись к "двойке".

Прилёт

Вечером этого дня мы в темноте сидели на балконе, курили и наблюдали за звёздами. Над всей Алуштой царила тишина, вдоль отрогов Демерджи фонарями тянулась Судакская трасса, весёлые огоньки Лучистого поражали гигантскими новостройками. Где-то вдалеке гудели "КамАЗы", везущие щебень и бетон для строящейся в ночи дороги на Ялту в обход Алушты.

– Боги же добрые? – спросила Наташа.

– Не боги, а Бог, – поправил Макс.

– Не думаю, – сказал я.

– Ты отравлен скептицизмом, – улыбнулся Боря.

– Если есть рай, то в Алуште, – сказала Наташа.

– Или в Ялте, – добавил Макс.

– Летит, – вдруг сказал Боря.

В воздухе раздалось странное жужжание.

– Кто летит? – спросил я.

– К нам летит, – добавил Макс.

В это мгновение за окном что-то засвистело, заверещало, потом раздался писк. Мы еле успели все выскочить с балкона, прежде чем грянул взрыв, погас свет и посыпались балконные стёкла.

– Многоэтажка горит! – закричал Боря.

Я, Макс и Боря выскочили во двор.

Пылала не многоэтажка, а подстанция "Алуштэнерго", но свет был до того яркий, что, казалось, горит многоэтажка.

Сосед Игорь, соседка Ира, десятилетний Макар, владельцы ларька Илона и Ольга и ещё куча народа наблюдали за горящей подстанцией. Все молчали и только гедонистка, позвякивая банкой тёмного "Козла", бегала по двору и кричала: "Суки, суки, суки, суки!" Гедонистке было лет сорок, она никогда нигде не работала, но её содержали такие же гедонисты с банками пива. От их развесёлой ночной жизни страдал весь двор.

– Ещё летит, – сказал кто-то из толпы.

И точно: новое жужжание раздалось над нашими головами.

– Погасить свет, лечь на землю! – закричал сосед Игорь и стал палить в дрон из травмата.

– Пукалка, – улыбнулся Макс и лёг на землю.

Я тоже лёг на землю, а Боря прислонился к платану спиной, сев на корточки.

Но дрон дрону рознь. Этому дрону, видимо, влом было нас убивать. Он лениво покрутился над нашими головами, посмотрел на горящую подстанцию и, помахивая на прощание крыльями, полетел в сторону военного радара, который стоял на вершине горы. И только сосед Игорь палил ему вслед из травмата.

Генератор

Когда мы вернулись в квартиру, Наташа спокойно курила и собирала осколки разбитого окна.

– Вы что, дети? А если бы добивать прилетел? – сказала она.

– Так прилетел, – улыбнулся Боря.

Я достал светильник, мы уселись на кухне возле выбитого окна и поставили на газ гейзерную кофеварку с колумбийским кофе. Благо вода пока была.

– А ведь они ещё прилетят, – сказал Боря.

– И зимой прилетят, и разбомбят, и тепла не будет, – добавил Макс. – Как зимовать будем?

– Можно у меня на дачном участке построить дом и поставить буржуйки, интернет проведём, – сказал Боря.

– Не успеем до ноября, – ответил я.

– Можно у меня во втором домике перезимовать, там печка есть, но крыша течёт, надо крышу менять, – сказал Макс.

– Не успеем до ноября, – ответил я.

– Я в Москву не уеду, – сказала Наташа.

– А домик Оксаны?

Оксана – наша общая знакомая-москвичка, она год назад построила дом в Перевальном напротив Макса, а сама живёт в Москве.

– Там отопления нет, – произнёс Боря.

– А если ей солнечные панели поставить? – спросил я.

– Вроде ещё летит, – сказала Наташа.

Мы все встали и прошли в коридор, спрятавшись за несущими стенами квартиры так, чтобы если опять полетят стёкла, то не в нас, но и этот дрон, видимо, улетел к радару.

Мы вернулись на кухню и продолжили разговор.

– Нет, солнечные батареи на крыше домика Оксаны не спасут.

– А есть такой мощный генератор, чтобы он и комп тянул, и модемы, и телефон, и пару обогревателей на зиму? – спросил я.

– Есть, – кивнул Макс.

– Ещё летит, – сказала Наташа.

– Да пошёл он в жопу, никуда не пойду, – ответил Боря.

Дрон опять полетел, видимо, к радару.

– Так что ты говоришь, Макс? – снова спросил я.

– Есть такой генератор, говорю, – ответил Макс.

И мы стали в темноте искать на "Озоне" такой генератор, пока сохранялся заряд телефонов.

– Блин, вот это цена, – охнул Макс.

Все замолчали и посмотрели на картинку на мобильном телефоне. Повисла тишина.

Вдруг Боря осторожно произнёс:

– В принципе у меня есть депозит в Сбере. – Потом ещё немного подумал и добавил: – На старость.

– Какая старость? – засмеялся Макс. –Какая может быть старость, где ты в нашей стране видел старость?

Боря посмотрел на меня, на Макса, на Наташу, в пару кликов снял деньги с депозита и купил генератор, и мы все пошли спать по своим комнатам.

Шок

Когда проходит первый шок, то как-то всё налаживается. Окно Овертона. То, что казалось ещё вчера немыслимым, становится будничным. Перестаёшь читать запрещённую сеть, где все уже дошли до Владивостока, отключаешь "Телеграм", только пара каналов в "Максе" – не больше. Делаешь только то, что можешь сделать. Ещё вчера ты мечтал о квартире в Евпатории, а сегодня собираешь на генераторы. У всего есть свои будни. В ста метрах от происходящего люди могут просто ждать маршрутку. Где-то давно прочитал, что в Гражданской войне участвовало всего два процента населения. Остальные девяносто восемь её даже не заметили. Героизация со скальдами и поэтами приходит позднее. Любой каток истории рано или поздно заставляет ему подчиниться.

Зарядная станция

Я проснулся от того, что спокойные, как удавы, дворники в фирменной одежде алуштинского ЖКХ собирали стёкла. Окна вылетели во всех подъездах и в тех квартирах, где не было стеклопакетов. У меня только на кухне: в других комнатах пластик.

Телефоны у всех сели, света не было, воду обещали давать по графику: три часа утром и три – вечером.

По двору возмущённо шаркал восьмидесятипятилетний Семён Петрович. Он всё проспал, ничего не слышал и теперь требовал подать свет немедленно, и никто ничего ему объяснить не мог.

Соседка Ира бродила по двору и искала трёхцветную счастливую кошку Надю – после прилёта её никто не мог найти.

Когда я вернулся в квартиру, Макс стоял у моей книжной полки и листал четвёртый том из собрания сочинений Брянчанинова. Потом он вдруг посмотрел на нижнюю полку, увидел какую-то коробку, охнул и произнёс:

– А это что?

– Не знаю, – сказал я. – Это дяди Жоры, он каждое лето приезжает, а в это, слава Богу, уехал в Турцию.

Макс открыл коробку и достал какой-то пластмассовый ящик с розеткой и входами для телефонов.

– О! – закричал он. – Это же зарядная станция!

– Чего? – спросил я.

– Аккумулятор – часов на двадцать пять, – сказал Макс. – И заряженный! Ура!

– Видимо, дядя Жора купил, когда два года назад у нас света один час не было: футбол не мог посмотреть, – ответил я.

– Господи, Господи, Господи, спасибо тебе, спасибо, спасибо, и дяде Жоре спасибо! – воскликнул Боря, наблюдавший за нами.

В следующие полтора часа мы зарядили телефоны и лампы.

В обед приехал энергетик Иосиф Фёдорович. Весь двор встречал его радостно и долго хлопал. Соседка Ира подарила ему цветок олеандра, а десятилетний Макар назвал его надеждой Алушты. Энергетик долго бродил по пепелищу, грустно глядя на то, что осталось от подстанции, наконец он вздохнул и произнёс:

– Две недели.

А отпуск мой заканчивался через семь дней, а работаю я удалённо. Катастрофа. Меня уволят.

Приёмник

Папа заболел в 2019 году и его на три месяца положили в больницу. Чтобы он не скучал, брат купил ему приёмник. Когда папа умер, мне захотелось что-то взять из его вещей и я забрал этот приёмник в Крым. Зачем забрал – не знаю.

Сегодня я сидел с Максом, Наташей и Борей в кромешной темноте на балконе. Было очень тихо. Двор вымер, не работали телевизоры, не играли магнитофоны, гедонисты не шумели у окон, радостно позвякивая тарой. Книги тоже читать было невозможно. Я полез в шкаф за таблетками на ночь и вдруг рука нащупала папин приёмник.

В темноте я долго не мог найти, как он включается, более того, я был уверен, что он разряжен, так как батарейка в нём давно села. Наконец я чем-то щёлкнул и раздался характерный треск. Я покрутил ручку и трубач Майлз затрубил на своей трубе.

Следующие три часа мы сидели и в темноте крутили ручку папиного приёмника. Шаляпин переходил в "Верасы", Пугачёва пела "Арлекино", Джаггер надрывался сатисфекшн, иногда грустный диктор сообщал о расположении аптек, у которых есть генераторы. Во всём беззвёздном мире была тишина и только папин приёмник, который, как мне казалось, никогда мне не понадобится, проникновенным голосом Утёсова сообщал, как с одесского кичмана сбежали два уркана.

Когда я выключил приёмник и уже был готов идти спать, вдруг раздался снизу, с первого этажа, голос соседа, часто беспокойного, часто мешавшего мне.

– Спасибо, Слава, – сказал он.

Я провёл ладонью по приёмнику отца и произнёс:

– Хорошая ночь, Игорь.

– Хорошая, – ответил сосед, немного помолчал и добавил: – Очень хорошая ночь, Слава.

Огонь и свет

А ведь жизнь изменилась. По одной радиостанции идёт на пятнадцать минут реклама строительных магазинов и бензиновых генераторов (ага-ага), по другой – точек доступа к воде и пунктам помощи (тоже минут пятнадцать). Другие приёмник не ловит. Что лучше – не знаешь. И то, и то приглушаю. Эпично звучит песня про зайцев, которым всё равно. Иногда звучат французский аккордеон и Вертинский – "В бананово-лимонном Сингапуре". Под эту песню мы с женой катались на пароходике лет шесть назад в Ялте.

О, Ялта! О, русская Ялта! Ты тоже сидишь без света. В этой душной котловине, где невозможно выжить без кондиционера, ты которые сутки сидишь без света, воды и мобильной связи. Написали, что беспилотники летят в Партенит и Гурзуф. Я никогда им не прощу, если они разбомбят дачу Чехова. Милый, грустный, добрый Чехов. Ты бы описал всё это, позёвывая, предварительно сняв пенсне и протерев белоснежным платочком стёкла. Как там, в каком это томе? В письмах, что ли. Оказывается, Чехов венчался с Книппер практически тайно. Беспилотники тоже летят тайно, преодолевая в ночи сотни километров, жужжа, как мухи.

А всё-таки огонь, свет, электричество дарят человеку спокойствие и умиротворение. Нет ничего лучше телевизора, из которого несут новостную чушь. Нет ничего лучше шумящего электрического чайника. Как прекрасен гул стиральной машины из чуть приоткрытой ванной комнаты. То, что кажется обыденным, приобретает свою ценность только в период отсутствия.

Если долго смотреть в ночь с балкона, то можно увидеть, как где-то там, в небесах, ангелы для Создателя варят на газу, без света и с водой по графику гречку со свиной тушёнкой или читают с фонариком комментарии Лотмана к "Евгению Онегину", или слушают радио. Не знаю, чем ещё могут заниматься ангелы в темноте, когда нет света.

У моего деда было удивительное чувство прекрасного, у всего того поколения было удивительное чувство прекрасного. Видимо, только хтонические передряги его и обостряют.

Какой-то идиот не выключает ночью генератор (видимо, это универсам "Яблоко" у подножия горы бережёт свои холодильники) и от этого не слышно, летят или не летят. Иногда сидишь и думаешь: "Стих, что ли, написать?" Но стих столь эмоционален, что в нём невозможно передать приземлённую сущность бытия. Если ты регулярен, как часы, то зачем тебе Пушкин?

А ещё, когда нет света не один день, главное – бриться каждое утро. Когда всё нормально, я могу не бриться неделями. Всё равно работаешь на удалёнке. Если света нет, то бритьё становится неким обязательным ритуалом, помогающим держать себя в психологической форме. То же самое относится и к процессу принятия душа. Если вода по графику (утром три часа и вечером три часа), то принятие душа дважды в день – это не гигиена, а спасение.

Райское

Мы сидели вчетвером на балконе и пили колумбийский кофе.

Ни у меня, ни у Бори, ни у Макса света не было, но у меня был газ и немного воды.

– Ты слышал о селе Райское? – спросил Боря.

– Нет, – ответил я.

– А ты, Макс?

– Не, – ответил Макс.

– Говорят, далеко-далеко, в степи в степном Крыму, на берегу огромного озера с лебедями и газовым трубопроводом "Газпрома", находится незаметное село с белыми хатками, покрытыми оранжевой черепицей. В этом селе пасутся стада овец и коров в окружении очаровательных селянок, которые поют овцам песни на давно забытом таврическом языке и делают брынзу и кефир.

– О, райский кефир! О! Райский кефир! – воскликнула Наташа. – Как я его люблю!

– И чего? – спросил Макс. – Зачем нам кефир?

– Праотцы в легендах утверждают, что в Райском бронированная, ещё с советских времён, подстанция – её дроны разбить не могут. Там есть и свет, и вода, и интернет, и мобильная связь.

– Я там на удалёнке смогу работать! – радостно воскликнул я и добавил: – Едем.

Мы спустились с Борей с горы, на которой находился мой дом. Макс и Наташа остались дома. Троллейбусы не ходили (не было света), таксисты не ездили (не было бензина), банкоматы не работали. В полупустых универсамах стояли бесконечные очереди к кассам. Мы пошли к маршрутному такси, благо это было гостакси, а у госов был бензин.

Возле маршрутки в Райское толпился народ: она была забита до отказа.

– В Райское довезёшь? – спросил я водилу.

– Всего одно место осталось, – ответил водила и назвал такую гигантскую сумму, что я просто опешил.

– Переводом можно?

– Только нал.

Мы с Борей порылись по карманам и еле собрали нужную сумму.

– Ну что, едь, Слава, вся надежда на тебя, – сказал мне Боря, и я нырнул в маршрутку.

Водитель даванул на газ, и мы с ветерком помчались по пустой трассе в Райское, а Боря стоял грустный и махал мне вслед рукой.

Ехали мы четыре часа, а когда приехали, то все высыпали на площадь.

В Райском был свет, в Райском была вода, в Райском работали банкоматы. Я снял кучу нала.

До вечера мы, все приехавшие, бродили по Райскому и пытались снять жильё.

Наконец уже под вечер ко мне подошёл странный человечек и представился Дмитрием.

– Жильё надо? – спросил он.

Я засветился от счастья, подпрыгнул и произнёс:

– Да-да, надо.

– Пойдём, – подмигнул мне Дмитрий.

Мы долго петляли по каким-то улицам и наконец вышли на окраину Райского к какому-то ангару.

Дмитрий подмигнул мне и открыл скрипучую дверь. Я чуть пригнулся и пролез в огромное, продуваемое из всех щелей помещение.

Сквозь тусклый свет я увидел сотню нар, на которых совместно копошились мужчины, женщины и грудные младенцы с собаками и кошками.

– Уф, – сказал я.

– Высший класс, – подмигнул Дмитрий.

– А вода есть? –спросил я.

– Две душевые кабинки.

– А интернет?

– Обижаешь.

– А туалет?

– А вот туалет на улице.

Я задумался. Интернет, свет, вода, туалет на улице. Бронированная подстанция.

– Мне надо четыре места, – сказал я.

– Есть только одно, – ответил Дмитрий.

Я стоял и колебался. Одно место. А как же Макс, Боря и Наташа? Одно место, но мне же через неделю на удалённую работу.

– И сколько?

Дмитрий назвал за одни нары стоимость аренды трёхкомнатной квартиры на Арбате в Москве. Это были все мои деньги. Я задумался.

– А договор будет? – спросил я.

Дмитрий как из воздуха достал бланк договора и красную ручку:

– Паспорт давай.

Я достал паспорт.

Дмитрий очень быстро внёс мои данные, хмыкнул и подал мне ручку, чтобы я поставил свою подпись.

Я взял договор. Он жёг мне руки. Я поднял ручку. Дело было за малым. Но тут я неожиданно для себя вдруг сказал:

– К чёрту!

Развернулся и быстро зашагал на автостанцию.

Мечта сбылась

Всю свою пятидесятипятилетнюю жизнь я ходил на работу в костюме и галстуке, а когда в Крыму, в Алуште, перешёл на удалённую работу, подумал: "Ты же, Слава, всю жизнь мечтал о другом: о панковском хаере с бритыми висками, о кислотных шортах и безумной футболке в стиле Миядзаки – с танцующими неграми, квадратами Малевича и звёздным небом Канта".

Виски́ я, конечно, не выбрил, но шорты и футболку такую купил – с бесчисленным смешением геометрических радужных фигур с примесью розового и голубого. В этой футболке я похож на мексиканца. До недавнего времени я ходил в ней только дома, стесняясь выходить на улицу. А сегодня подумал: "Раз нас отбомбили, то какого чёрта?" Я надел безумную мексиканскую футболку, кислотные шорты, фиолетовые тапки и медленно и гордо спустился с горы на набережную. Купил пачку сигарет "Парламент", уселся в самом дорогом кафе на побережье и углубился в созерцание, но вдруг буквально через десять минут я понял, что мир вокруг изменился. Мне вдруг улыбнулась восемнадцатилетняя хиппушка с гитарой, розовыми волосами и африканскими косичками, и я ей улыбнулся в ответ. Гармонист, постоянно портивший мне своей игрой настроение, вдруг сыграл "Караван" и ни разу не ошибся. Два известных алкоголика стрельнули у меня "Парламент" и я его им дал, семидесятилетние пенсионерки из Мурманска, отплясывающие под "Мираж" и "Руки вверх!", пригласили меня в свой круг, а самое главное – я пошёл. И вот когда я отплясался, меня вдруг посетили щемящие чувства красоты, спокойствия и начала жизни. И это меня не испугало.

На пляжах было пусто. Отдыхающих с материка немного, ведь отбомбили. Я лёг на лежак у воды, рядом со мной – пяток красоток, от которых не оторвать взгляда, пара мамаш с детьми, бегают две собачонки, чайки крикливо попрошайничают и бродят по обжигающей гальке. Под зонтиком сидят работяги и играют в "Дурака", потягивая пиво и заедая его янтарными татарскими чебуреками.

Вдруг где-то вдалеке, почти у самого горизонта, в розово-бирюзовой полоске, в облаке брызг, в сонме солёных капель появилась белоснежная яхта с развевающимся российским флагом. Яхта неожиданно сделала поворот и гордо и величественно начала приближаться к пляжу белым исполином. Наконец она причалила. На пирс под звуки "Прекрасного далёка" вышел коротышка в белой капитанской кепи с золотым якорем и в белых шортах. Его заросшая, прожжённая волосатая грудь была оголена. Коротышка сделал один шаг, потом другой и медленно пошёл к бару с алкоголем. Все пять красоток приподнялись с лежаков и наблюдали за коротышкой. Он подошёл к бару, взял бутылку севастопольского шампанского "Золотая балка", немедленно откупорил, налил в бокал и выпил его залпом. Потом он обернулся, осмотрел пляж и увидел пять очаровательных красоток, которые с восторгом глядели на него и его белоснежную яхту.

Какое-то время он молчал, а потом громким голосом произнёс:

– Мы едем в Ялту – город солнца и мечты.

И пять красоток, как заворожённые кролики перед удавом, повторили:

– Мы едем в Ялту – город счастья и мечты. – И медленно поднялись по шатающемуся трапу к нему на борт.

Весь пляж замер, дети притихли, мамаши вспомнили свою молодостьх и только под зонтом продолжали играть в "Дурака" и жевать янтарные чебуреки работяги.

Под звуки "Прекрасного далёка" яхта медленно поплыла в Ялту и розовые купальники красоток и их развевающиеся волосы ещё долго будоражили моё воображение.

Но коротышка не знает, что в Ялте третьи сутки нет света, воды и мобильной связи.

Илона и Ольга

Любая зарядная станция, даже дяди Жоры, имеет предел. Сегодня села и она, а значит, мы не сможем подзарядить не только лампы, но и мобильные телефоны.

Я засунул зарядную станцию в рюкзак и отправился на поиски своего счастья. Сначала я поднялся к магазину "Красное и белое". Солидная всероссийская сеть должна мне помочь, ведь у них явно есть генератор. Я подошёл к магазину: то, что мне надо было, стояло, тарахтело и сверкало. Я радостно крякнул и побежал к директору.

– Прости, братан, бензин дорогой, – ответил директор.

Я вышел на улицу и огляделся. Рядом стоял чёрный "гелендваген". За рулём сидел брутал в коже. А мою станцию можно зарядить от автомобиля.

– Прикуришь? – спросил я.

– Извини, братан, бензин дорогой, – сказал брутал и прикрыл окно автомобиля.

Я поднялся выше, к универсаму, но мне там тоже отказали.

Я вздохнул и побрёл дальше, потеряв всякую надежду. И вот уже тогда, когда я отчаялся, вдруг увидел ларёк Илоны и Ольги, возле которого звучно тарахтел старенький бензиновый генератор. Возле генератора сидел с мобильными телефонами весь мой двор: соседка Ира, сосед Игорь, десятилетний Макар и даже гедонистка. Оказывается, Илона и Ольга подключили к генератору шнур на пять "розеток" и заряжали всем мобильные телефоны.

Я тихонько сел в очередь. Через час моя станция была заряжена.

Я вошёл в полутёмный и узкий ларёчек и протянул Илоне двести рублей.

– Не надо, – сказала Илона.

– Бензин дорогой, – сказал я.

– Не надо.

– Я человек небедный, возьми.

– Не надо, – повторила Илона.

Я оглядел полки маленького, незаметного магазинчика.

– Ладно, мне три пачки колумбийского кофе, десять пачек сигарет "Парламент", десять банок тушёнки, пять килограммов гречки и три баклажки питьевой воды.

– Воды нет – разобрали, – сказала Илона.

– Ну тогда всё остальное.

Илона улыбнулась и засунула всё остальное по пакетам.

Святые, святые.

Человеком остаться просто. Достаточно зарядить мобильный телефон, когда нет бензина.

2014

А ведь лет двести назад такая тишина и была. Если поставить лампу, заряженную на последние деления китайского пауэрбанка, на минимум тёплого света, то она напоминает свечу.

В ночи без шума генераторов стал хорошо слышен лай кобелей где-то у отрогов Демерджи. Трасса исчезла, потому что не горят фонари, и только иногда, как бы насмехаясь над действительностью, слышен гул проезжающего автомобиля. Тучи висят над Алуштой, а то можно было бы разглядеть яркие июльские звёзды.

Если не бегать от надвигающихся событий, то можно ощутить родство не только с природой, но и с каждым обитателем двора.

Первыми сбежали "Красное и белое", потом нехотя закрылся универсам на горе, сдался и молочный магазинчик, только стойкий ларёк Ольги и Илоны в полусумраке продаёт за нал хлеб, воду и сигареты, плюя на государственную маркировку и кассовые аппараты. Не сдался "Озон". Мальчик – безусый студент, – используя странные ухищрения, выдаёт товар, ориентируясь на звук. Борется и овощной ларёк. Хозяин-татарин даже успевает прочесть в темноте лекцию о бахчисарайской черешне. Это то единение, когда ты отдаёшь первому встречному последнюю сигарету.

– Помнишь 2014-й? – спросил сосед Игорь.

Я кивнул, хотя приехал в 2019-м.

– Сколько мы сидели, – продолжил Игорь.

Я кивнул.

Гарь от сгоревшей подстанции до сих пор висела в воздухе и её даже не мог перебить запах ночного моря, который долетал до нашей горы с побережья. Не было слышно ни храма, ни муэдзина и только пара котов выясняли в темноте свои кошачьи отношения.

Тарас

Света всё не было и не было. Я выглянул в окно и увидел, что энергетик всё бродил и бродил по пепелищу. Он что-то измерял и что-то бормотал себе под нос.

Я грустно подошёл к нему без всякой надежды и спросил:

– Иосиф Фёдорович, а за пять дней сможете, а не за две недели?

Энергетик долго думал и наконец ответил:

– Смогу, Славик.

Я подпрыгнул от радости: я успею наладить удалённую работу, когда выйду из отпуска.

– Но они же опять прилетят, – добавил энергетик.

– Кто "они"?

– Они, дроны.

Я постоял ещё и спросил:

– А что делать?

– Надо искать Тараса.

– Кого?

– Тараса.

– А кто это?

– Охотник, он живёт на верхнем плато Чатыр-Дага, он там охраняет Крым от знаменитого беспощадного, злобного горного крымского волка.

– Давайте ему позвоним.

– У него нет телефона.

– Давайте ему в "Макс" напишем.

– У него нет "Макса".

– Давайте ему отправим электронное письмо.

– У него нет компьютера и электронной почты.

– А как его найти?

– Надо подняться на верхнее плато Чатыр-Дага – там стоит его охотничья избушка. Его легко найти.

Утром мы с Максом взяли велосипеды и поехали на верхнее плато Чатыр-Дага.

Тот, кто любит Крым, не может жить без Чатыр-Дага, без его быстрых и прозрачных ручьёв, которые несут такую нужную влагу в Аянское водохранилище; без его старинных, древних дубов в три обхвата, под которыми растёт знаменитый крымский белый гриб; без рассветов Чатыр-Дага, которые озаряют его склоны; без закатов Чатыр-Дага, которые опять же озаряют его склоны; без тисовой тысячелетней рощи с красными ядовитыми ягодами; без узких туристических троп; без запаха чатырдагских горных трав; без шелеста чатырдагских крымских сосен; без эпоса Чатыр-Дага и его незаметных героев.

Мы ехали с Максом на велосипедах и верили – Чатыр-Даг и Тарас нам помогут.

Мы проехали дубовый лес, тисовую рощу, нижнее плато, а когда мы наконец-то поднялись на верхнее плато, то неожиданно среди скал увидели небольшой сосновый сруб.

Мы немного постояли, а потом постучали в деревянную дверь. Нам никто не ответил. Мы опять постучали. Нам опять никто не ответил. Тогда мы осторожно вошли в избушку и увидели бородатого гиганта, который мирно спал на саморубленной деревянной кровати.

Сначала мы не знали, что делать, но, переборов смущение, Макс наконец произнёс:

– Тарас, дроны летят.

Тарас не шелохнулся.

Тогда Макс это произнёс ещё раз и ещё, и вот когда мы это с Максом произнесли хором, Тарас вдруг открыл глаза. Он посмотрел на нас и спросил:

– Что за дроны?

– Ну птицы такие железные, без человека. В ночи летят.

– А чем они мешают?

– У них бомбы.

– Ну бомбы и бомбы.

– Они свет бомбят.

Тарас полежал, полежал и вдруг подпрыгнул, и закричал:

– Твари какие! Мне нужен пулемёт и тепловизор.

Мы вышли из избушки Тараса, сели в его УАЗ "Патриот" и поехали на симферопольский рынок "Привоз". Там в обширных, бескрайних рядах, которые тянутся и тянутся до самого горизонта в бесконечность нашего любимого Крыма, старый, морщинистый татарин Ахмед, в зелёной феске с золотым орнаментом, попыхивая длинной трубкой из крымской яблони сладким таврическим табаком, потягивая колумбийский кофе из блестящей джезвы, подарил Тарасу пулемёт, тепловизор и двадцать пять коробок патронов, которые летят цветными стрелами в сияющее звёздное небо любимого всеми русскими людьми Крыма.

Отдых

Как прекрасен отпускной отдых в Алуште, а не в санатории! Можно спать до двенадцати, а не подрываться в семь, давясь манной кашей, можно сидеть с Борей на балконе, пить кофе и обсуждать Селина и Виана, а потом, когда спадает жара, пешком спускаться (нет света – нет троллейбусов) к морю.

Боря идёт к своим ученикам. Я сижу в кафе, много курю, пью кофе. Лениво наблюдаю за неторопливым бытом южного приморского курортного городка. Это чувство, что мне абсолютно ничего не надо делать, а можно делать (точнее, не делать) что угодно, давно не посещало меня. Почему-то вспоминается детство. Мы вышли с дедом и папой в пять утра на рыбалку. Мы ещё в темноте развернули закидушки, насадили червей и закинули их в тихие, спокойные воды реки Биры – небольшого притока Амура. И вот в абсолютной вселенской тишине до утреннего клёва мы наблюдаем, как ещё сонное светило одним огненным глазом выползает на востоке и вода из тёмно-бурой становится лазоревой.

Сражение Тараса

В этот день энергетик починил подстанцию и почти сразу, буквально в течение пятнадцати минут, ночное звёздное небо зажужжало, зазвенело, заверещало и почернело от тысячи дронов. Они шли, как рыцари Тевтонского ордена по льду Ладожского озера. Они жужжали так сильно, что наводили ужас на старушек и детей. Я, Боря, Макс и Наташа вжались в несущие стены моей квартиры. Все обитатели моего алуштинского двора с ужасом смотрели в небо, где грозная вражеская армада приближалась к нашей только что восстановленной подстанции. Впереди, как вестник Апокалипсиса, летел огромный, чудовищный, чёрный и блестящий дрон – дрон-матка.

Тарас медленно посмотрел в ночное небо, дожевал травинку эвкалипта, сплюнул её на жирную крымскую землю, медленно натянул на каску свой тепловизор и также медленно достал свой пулемёт, который ему подарил старый татарин Ахмед, погладил бороду, перекрестился и произнёс:

– Ну что, за матушку Святую Русь.

И открыл огонь из своего пулемёта.

Яркие трассирующие пули летели в звёздное гудящее небо. И тут вдруг хвалёные неуязвимые американские "Хорнеты" с искусственным интеллектом, германская дрянь на "Старлинке", французская, польская и итальянская хуйня стали с грохотом, свистом и уханьем валиться к ногам Тараса.

Наконец, дело дошло и до чёрного, блестящего дрона-матки, свирепо и безостановочно летящего на нас. Тарас выпустил в него звенящую очередь трассирующих пуль, но дрон летел и летел. Тарас выпустил вторую очередь, но и это не помогло. Тогда Тарас посмотрел на отроги Демерджи, на мачты кораблей, которые стояли у причала Алушты, на крепость Алуштон, на серую ленту трассы Алушта – Судак, на яркие звёзды, сияющие над Алуштой, на Полярную звезду, на Млечный Путь и снова навёл свой пулемёт на исполина и застрочил так отчаянно и зло, что чёрный, блестящий дрон-матка, свистя и охая, как манхэттенская проститутка, рухнул на благословенную крымскую землю. К нему выскочил из квартиры сосед Игорь и пульнул два раза из травмата, чтобы убедиться в его смерти. Тарас одобрительно кивнул.

Буквально за полчаса всё было кончено. Тысяча хвалёных западных беспилотников валялись, сбитые, у ног Тараса.

Тарас подул на дуло своего пулемёта, из которого шёл дымок, и снял тепловизор. Потом сел на капот своего УАЗа "Патриота", достал пачку сигарет "Ява золотая", вынул одну и блаженно закурил. Синеватый дымок заструился в теперь уже тихое и безопасное звёздное алуштинское небо.

Я, Боря, Макс, Наташа, соседка Ира, сосед Игорь, десятилетний Макар, Илона и Ольга – все, все, все, и даже гедонистка (только Семён Петрович спал), – вышли во двор и с восхищением смотрели на Тараса. Наконец, я преодолел робость и подошёл к нему.

– Тарас, ты хоть бы телефон купил, – сказал я.

– Мне не нужен телефон, я прихожу сам, – ответил Тарас.

– Ага, мы тебя целый день искали.

– Теперь не надо меня искать, я приду сам, – ответил Тарас и бросил окурок в урну.

– Света и воды тебе, Тарас, – сказала Наташа и поклонилась.

Весь двор за ней тоже поклонился Тарасу.

– И вам всем света и воды, интернета и мобильной связи, – сказал Тарас.

Он, кряхтя, влез в свой УАЗ "Патриот", аккуратно закрыл дверь. Мотор чихнул, пофыркал и УАЗ "Патриот" затарахтел в сторону Перевального, прямо на верхнее плато Чатыр-Дага – бороться со знаменитым злобным крымским горным волком.

Дали свет

В пять утра, во время сна, чей-то голос произнёс:

– Мэр Москвы Сергей Собянин открыл новую станцию метро.

Оказывается, дали свет и включился телевизор.

За пять дней в темноте я потерял две пары очков. Одни оказались на книжной полке. Видимо, читал Эмму Герштейн. Зачем она уже в первом абзаце написала, что Мандельштам был беззубым, просто непонятно. Вторые очки оказались в ванной. Видимо, принимал душ в темноте. И те, и те очки грязнючие. Раньше очки всегда протирала жена, а сейчас живу один. Жена в Бразилии, а кот очки не протирает.

На всякий случай зарядил все электрические приборы. Спустился во двор.

Десятилетний Макар пинал во дворе остатки дрона-матки.

– А если ухнет? – спросил я.

– Знаете, дядя Слава, как Тарас его здоровски сбил? – спросил Макар.

– А ну, разойдитесь! – Это подъехал полицейский "козёл" и из него вылезли два крепыша в форме.

Прошли две блондинки из соседнего дома, жуя мороженое.

– А ты где сейчас "Габбану" берёшь? – спросила одна.

– Где, где – на "Вайлдберриз", – ответила ей подружка.

– Так его жгут.

– Весь не сожгут.

На лавочке сидела соседка Ира и плакала.

– Чего ревёшь? – спросил я.

– Свет дали, – ответила она.

– Пять дней не ревела, а тут ревёшь.

– И воду дали.

– Не реви.

– Вы куда, Вячеслав Анатольевич?

– На море.

– Троллейбусы до сих пор не ходят.

– Спущусь.

На море был шторм. В Алуште штормит красиво: море становится зелёным, волны идут полоса за полосой и шлифуют гальку, как утюг. В шторм хорошо кататься на волнах. Дети любят. Прыгают, визжат.

Если через холм пройти на Восточную набережную, то до сих пор на заброшенных пляжах можно искупаться голышом. От ветра зябко, но терпимо.

Странная особенность утреннего света в Алуште. Если дождаться рассвета, то появляется тот розоватый цвет, который мы так привыкли видеть на картинах Айвазовского. Этот цвет существует не более пятнадцати – двадцати минут. Я часто сижу утром на лавке, курю и жду этот цвет, а потом сразу, как по щелчку, наступает утро.

Моё любимое кафе стоит прямо у общественного пляжа. Если взять кофе, то можно бесконечно смотреть, как где-то у кромки моря синеет Волошинский Кара-Даг.

Сейчас на пляже пусто, только одинокая блондинка с фиолетово-розовыми волосами смотрит на белые яхты.

Я подошёл к её столику и спросил:

– Можно вас угостить шампанским в честь победы сил добра?

Блондинка с фиолетовыми волосами посмотрела мне в глаза, окинула взглядом мою безумную футболку и кислотные шорты, улыбнулась и произнесла:

– Я не пью.

– Тогда кофе, – улыбнулся я.

– Я не пью кофе.

– Тогда вода? – продолжил я.

– Только без газа, – кивнула блондинка с фиолетовыми волосами.

Я взял воду без газа, налил себе и ей, и мы стали молча смотреть на море.

Через пару минут я спросил:

– Вы любите Грина?

Блондинка, глотнув воды без газа, ответила:

– "Алые паруса".

На горизонте плыла яхта. На корме стоял бравый коротышка в белой фуражке с золотым якорем, в белых шортах и с волосатой грудью. Он приложил ладонь к глазам и всматривался в отроги Демерджи. Яхта плыла из Ялты. Там тоже дали свет, воду и появилась мобильная связь. Видимо, Тарас добрался и до Ялты. Дача Чехова в Гурзуфе тоже была цела.

Я глотнул воды без газа и произнёс:

– В Симферополе идёт спектакль. Грей прекрасен. Едем?

Блондинка с фиолетовыми волосами ответила:

– У меня сегодня поезд из Керчи.

– Почему из Керчи?

– Так до Симферополя разбомбили.

На фоне рассвета её фиолетовые волосы стали пурпурными.

– Жаль, что уезжаете, – грустно сказал я.

Блондинка с пурпурными волосами встала и произнесла:

– Прощайте.

– Вы куда?

– В Санкт-Петербург.

– О, как давно я не был на Невском, я вас провожу.

– Не надо, – улыбнулась блондинка с фиолетовыми волосами, допила крымскую воду без газа и медленно двинулась в сторону отеля "Русалма", но вдруг обернулась и сказала: – У вас же есть жена.

– Откуда вы знаете?

– Я всё знаю.

– Она давно в Бразилии.

– Прощайте.

Фиолетово-розовая блондинка растаяла в мареве рассвета.

В восемь тридцать всё-таки пошли троллейбусы. Радостные старушки, набившись в салон и загородив проход тележками, улыбаясь и смеясь, ехали, видимо, на рынок. За пять дней всё у всех протухло в холодильниках.

На обратном пути у подъезда уже сидел Семён Петрович. Ему восемьдесят пять лет, он еле ходит, на этот раз он не спал.

– Как вы? – спросил я.

– Море хорошее? – спросил Семён Петрович.

– Штормит.

– Спуститься, что ли.

– "Двойка" пошла.

Семён Петрович приподнялся со скамейки и медленно пошаркал к ларьку Ольги и Илоны.

Из кустов вылезла счастливая трёхцветная кошка Надя. Пять дней её не видел.

– Надя, Надя, – позвал я.

Но кошка Надя, не обратив на меня никакого внимания, пошла по своим делам.

Заключение

Мы сидели с Борей в Симферополе на улице Пушкина в кафе "Мерри Берри" и пили обжигающий колумбийский кофе с мягкими, таявшими во рту эклерами.

Боре вчера на Маршала Жукова дали свет, Максу тоже в Перевальном дали свет. Наташа испекла пирог с яблоками, приехала Оксана из Москвы на своём красном "Рено", а мой кот, который отдыхает на даче Макса и Наташи, поймал мышь, а ведь ему уже шестнадцать лет. Пришёл генератор, но, надеюсь, он нам никогда не понадобится.

– Слышал, – сказал Боря, – ювелир Юра в Латвию уезжает.

– С чего? – спросил я.

– Да отбомбили его дроны в Подольске.

– Нет там своего Тараса, – усмехнулся я.

Боря сделал глубокий глоток колумбийского кофе, откусил шоколадный эклер, посмотрел на трёх нимф из медицинского института, которые радостно и безопасно шли по улице Пушкина, и произнёс:

– Болван, наши, как в Калининград пойдут, в первую очередь в Латвию танки и введут.

Я кивнул и сказал:

– Отпуск закончился. Завтра на работу, удалёнка вроде работает.

– Хороший был отпуск, – сказал Боря.

– Хороший, – кивнул я.

А где-там, в вышине, совсем высоко-высоко, летал белый альбатрос. Он делал круг за кругом. То он приближался к отрогам Чатыр-Дага, то касался крылом крыш семнадцатиэтажек Севастополя, пролетая над кораблями военно-морского флота, то пикировал на Дом-музей Чехова в Ялте, то кружился над домом Волошина в Коктебеле; он летел к солнцу, он касался крылами тихого, спокойного Чёрного моря, он кружил около вершины горы Ай-Петри, залетая в Джанкой и Керчь, он падал стремительно вниз, прямо к проспекту Победы Симферополя, а потом летел дальше и дальше – до Евпатории, Мирного и Оленевки, где обветренные, чёрные, краснокожие сёрферы прыгали на волнах, детишки в подгузниках и чепчиках жевали сладкий фиолетовый зернистый крымский инжир, а их широкобёдрые мамаши призывно стреляли глазками и провожали взглядом белую, сияющую яхту волосатого коротышки в белой кепи с золотым якорем.

© Вячеслав Харченко, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.