Я БРОЖУ В ДАЛЕКИХ ДВОРАХ Лёгкий столбик свирели из рук ускользнул... Проснусь от зажженного света... Фитиль керосиновой лампы потух... Высокие яблони густо цвели... Я брожу в далёких дворах... Клёво кружок фуражки... Испанцы! - кричал ассистент режиссёра...   В том Нью-Йорке, где смог от мотора дарованного... Я бы троицкий снег... Схоронишься во мне... Гори, гори, моя звезда... От досадных ли историй уронил седой скрипач... Судьбы календарь не делил на счастливые числа... Скамейка приставлена спинкой к заоблачной дали... * * * Лёгкий столбик свирели из рук ускользнул в бузину. И когда рассвело, вспомнил только как внук одуванчики дул, как отец меня стриг наголо. _^_ * * * Проснусь от зажженного света. И дверь на балкон ото сна очнётся усилием ветра. На скользкой веревке из льна заплещет простая рубаха. И, крылья в испуге поджав, прищепки забьются от страха за детский короткий рукав. _^_ * * * Мише Ведмедере Фитиль керосиновой лампы потух. В сарайчике сжалось начало, когда ураган, как соседский петух, влетел и сорвал одеяло. И тень отступила. И стало светло. Огромный испуганный фикус ладонями листьев уперся в стекло, стараясь из рамы не выпасть. Вихрь ворохом склянок оклеил юлу. И нас у соседей искали. Тогда сорванцы на Казацком валу кривой самолет запускали. Кружа кукурузника рваную тень, разбрасывая листовки, держись, ураганом отмеченный день, за памятные зарисовки! Расхристанный ветер, давай, отрывай лаптопа заветную дверцу. И падает в речку сарайчик со свай в кувшинки к зелёному сердцу. _^_ * * * Игорю Спивакову Высокие яблони густо цвели. И юность пока отпускала бородку, их ветви склонились до самой земли и яблоки падали в лодку, которую, для властелина колец древесной пружинистой стружки, в саду мастерил наш кумир - твой отец. И лодки его, как игрушки, резцами кроили заросшей реке покров из стремительных линий. И девочки прятались на островке от нас под венками из лилий. С откоса Чайковский Пётр Ильич махал, - Не испортьте поклёвку! И ты улыбался мне, - "Пальцем не тычь!" И гнал за Низы под Шпилёвку. _^_ * * * Я брожу в далёких дворах, пустоту рукой охватив, и пою стихи в соцсетях и ещё забываю мотив, когда слышу твоё "Лови!" Догоняю в пятнадцать лет, тогда знали мы о любви: до шестнадцати её нет. Вовка Белый, на нос - картуз, а в руках - семья голубей, извещает Советский Союз: Жорик женится на тебе! Яркий свет проливает окно, зонт раскроет сирени куст. Перемешивай домино. Пусто-пусто. За нас дуплюсь. И в сирень тебя наряжать. И сирень пышна, хороша. И взрослеть, сиренью дыша. И ещё сидеть, не дыша. Я брожу в далёких дворах и повсюду цветёт сирень. Ходят голуби в двух шагах от скамейки, укрытой в тень. _^_ * * * Клёво кружок фуражки метить пером ножа с нашей пятиэтажки верхнего этажа. Ветхий фронтон собора щурься на пыльный миг! Не ощутить укора камню за птичий крик. В луже, недосягаем, крестит Седой котов. В "жёсточку" обыграем, в "стеночку" и в "котёл". Поторопись, эпоха, в летний кинотеатр! Чтоб избежать подвоха мятой колоды карт, смойся в кинокартину, и освещай лицом зала середину, если пришёл с отцом, а если - нет, герою - с дерева фильм смотреть, ветви его укроют, стырят экрана треть. А отряхнет от пыли и заморозит взгляд девочки из квартиры с номером шестьдесят. _^_ * * * - Испанцы! - кричал ассистент режиссёра.- Испанцы! - Испанцы. Вот это умора! Двух братьев еврейских и смуглого Вовку. С порога Ленфильма зазвали в массовку. Ах, Вовка! Наколка господней шпаргалки сотрётся быстрей, чем со стен коммуналки сосед-выпивоха; там дверь на крючке, где водка лежит в туалетном бачке. Шуршали одеждами белые ночи. Сметая под стол хлебных крох многоточья, садилась на угол тетрадки панама. Какое влеченье к стихам Мандельштама! Каким увлеченьям отдать предпочтенье подскажет ли девичье головокруженье от Века Серебряного, однолюб, иль Гена-картежник по прозвищу "Рубль"? Мы сами с усами. Их мода - каприз. Ты - под "Песняров". Я растил их под "Битлз". По пятницам - клуб, где всегда горячо. Там Слава Полунин - до славы еще... Твоих коммуналок забыл адреса. Lost ticket to ride back in USSR. Ах, Вовка! И вот уже песня пропета. И можно закутаться в плед интернета, когда обнимаясь поём в караоке, хоть ты далеко-далеко на востоке. И можно на друга попялиться под пиво и водку по пятницам. _^_ * * * В том Нью-Йорке, где смог от мотора дарованного, где на банках пивных африканский сосед выдувает пузырь чуингама разжёванного и подмышками жмёт секонд хенд, где луна в переулке застряла гигантская, и безлюдный сабвей нам насвистывал блюз, на себе примеряла душа иммигрантская погоняло "совок" переживши Союз. _^_ * * * Саше Я бы троицкий снег закатал в белый ком. И унес для потех, подхватив рюкзаком. Пенсильванские ветры ему не страшны. Он, не ведая смерти, лежит до весны. От Пучкова по полю и укрытой Десне поспешу за тобою опять по лыжне. Поскользнусь. Упаду на распаренный бок... Там, где ивы во льду, пусть хранит тебя Бог! _^_ * * * Схоронишься во мне, завязав глаза льном, укрывая счастья вину. Мы сердец глубину промеряли ножом и, как дети, играли в войну... _^_ * * * Гори, гори, моя звезда, звезда царя Давида. Течет холодная слеза, бессонная обида. А в ней цветные рыбки, наивные и храбрые. Все делают ошибки, а погибают слабые. _^_ * * * Игорю Михалевичу_Каплану От досадных ли историй уронил седой скрипач свой смычок, когда цикорий звезд клевал полночный грач. Или из высоких кресел тот, кто песен запросил, обреченностью возвысил одиночество ветрил, или речь - как огуречной корки горечь поутру, иль заглядывает вечность сквозь озонную дыру... Просто мальчику погоны старый летчик подарил, просто бьют крылами кони и несутся без удил, просто над гречишным полем полюбил я синеву, просто от случайной боли вашим небом проплыву. _^_ * * * Судьбы календарь не делил на счастливые числа. Талмуд не читал и не верил в чужие приметы. В ответных словах не искал потаенного смысла. Плывя, не заметил, что вечная песенка спета. Представ перед черной дырой неземного колодца, к тщедушной груди прикрепив одиночества камень, у глади морской воспеваю всходящее солнце, которое будят дельфины, причесывая плавниками. _^_ * * * Скамейка приставлена спинкой к заоблачной дали, а мне предлагают присесть на сырой чернозем мой дед, инвалид, разрешивший потрогать медали, и Сашка, убитый в бессмысленной драке ножом. И с крыши часовни осыпалась вдруг черепица, чтоб слух ощутил глубину наяву, слетела на землю зеленая мертвая птица и, как рукавица, упала в траву. - Спасибо за то, что пришел нас проведать. Вот свежая рыба. А сколько сорвалось с крючка! А мы без тебя не садились и вовсе обедать, хоть Сашка не прочь заморить червячка. В глубокой тарелке замешаны темные краски. И кролик приблизился к пальцам разутой ноги. Бывает, живому смертельно захочется ласки. И Сашка подвел под глазами у деда круги. _^_

© Георгий Садхин, 2021-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2021-2026.