Стихотворения и поэмы

ХОЭФОРЫ

(Dis manibusque sacrum)




Подлинно, человек ходит подобно призраку...

Пс. 38, 7

Дал обещанье безжизненно веющим теням усопших: В дом возвратяся, корову, тельцов не имевшую, в жертву Им принести и в зажжённый костёр драгоценностей много Бросить...

"Одиссея", XI, 29-30





I

Снова у моря живу, ласкаю мёртвые книги,
слышу движение злаков в моей непогасшей крови.
Знаю - встаёт на лицо тень неблизкого Бога.
Сладко и совестно мне так обратиться к Нему:

- Пастырь годов многострунных, въелся в печень прах Вавилона.
Воздух Ассирии где? Где Иудеи шаги?
Тщетно в сетях человечьих буквы Твои попадались, -
страшные буквомечи, редкие буквокрюки...

В день появленья воскресный сел я на камень прямее.
Родина жёлтая, Крым, или я вижу стекло?
Неосторожен во всём, книгу прикрыть не умея,
сплю я напротив себя. Тело за спину ушло.




II


То в пыльном поле час; то в левой пятке свет;
то юбка на закат летит от поцелуя;
то примечаю: Бог - белеет из газет,
из ежедневных букв людских имен пустуя.

Как будто к декабрю срезая эти дни,
до дома провожу Софию небольшую -
не зажигалкой лечь, не зёрнышком одним,
но небом на стекле, куда себя дышу я.

Что ж, Ангелом ноги дорогу освещать
дороже, чем скакать у барышни знакомой
или искать число, разлитое в вещах,
и Аполлона грызть перед его иконой.

Я старец молодой: ума не поверну
на дымолистный лавр и брачные чертоги...
Но тень моя близка! и за неё начну
в блаженной пустоте обманывать о Боге.




III

Вдруг телевизор сказал, что распят Дионис...
Слушай! давай сораспнёмся? Не хочешь? Ну, ладно; не будем.




IV

"Поели солнце или не поели?" -
на зеркало с вопросом потянусь,
но тёплое в моем качнётся теле,
когда к стеклу губами прикоснусь.

И сразу: хoлмы, ласточки и воды,
блестит в слезах лица учёный брат
за то, что аппараты и заводы
он мыслит меньше золота дубрав.

Нельзя туда ходить, но как же опыт?
Раздвоенный! о, страшно свят язык,
припрятанный на кладбище Европы
в коробках тёмных, философских книг.

Да, поляков, мы закусили Фебом
отраву шелестящих мертвецов
в читальном зале под безлюдным небом,
не защитившись на пиру отцов...




V

Да, по-немецки звать листает тьма пустая
на смертном западе, в местах святых машин:
незанятой рукой камену оплетая,
от роботов куда зарой талант большим?
А льётся кипарис и тонет стон гитары,
что можно с девушкой увидеть Коктебель,
где море-андрогин и остальные пары,
и ночь ложится в речь, как в гроба колыбель...
Неверующий Бог всему тебе ответит -
на мёртвой площади, за полночью пустой
живая лира бьёт и, отцветая, светит
пеплошумящей чёрной желтизной.




VI

"Здравствуй, учитель!" - "И ты". - "А кто наверху... Там?" - "Не помню".
"Разум есть у меня!" - "Это Гермес Трисмегист".
"Может, поклонимся?" - "Что ж..." - "Ещё в этом теле?" - "А жертва?"
"Книжечка". - "Ну, покажи..." - "Вот". - "Это Лосев?! Отстань!"




VII

Кто в хлеб стыда входил своих учеников,
кого субботний дым размыл до половины,
тому перепадёт ладонь квадратных слов,
которую принёс потомок некрасивый.

Вот в слово мутное продёрнут человек,
чтоб слышать ночь, и сад, и милый звон трамвая.
Неосвящённый дом держа на голове,
он прыгает во рту, сестрицу подзывая.

А дома - тихий шум в тетрадке чуть забыт.
Полез бы на кровать, но понял: из столицы
назавтра ждать гостей с плечами нереид,
с вестями длинными, как пролетают птицы...




VIII

Руки свои расцелую, плачу, жалею меня, -
мол, Ориген и Плотин безразличней пальцев любезных...
Верю, что плоть моя храм, не достойный огня:
как же в груди у него может дымить бесполезно?

Целое сердце, остынь... Вспомни, я лёгок и слаб,
встретил Деметру в метро, поговорили о многом...
Сердце! тебя тяжелее только потеря весла
там, на подземной реке, перед всепляшущим Богом.

Ногтем бессмертен одним, сам не простое число,
кикликов стих, замирая, считаю, как чётки;
пробую эхо себя: темножужжание слов,
устного мёда капель, Ермия крылья-трещотки...

Музу поймал. Но зачем?! чтоб помелькала навек?
Лучше с еврейкой сестрой правду сыскать у Филона.
Лучше молитва и пост, для чего человек.
Лучше не спать не уметь, не заселять телефона.




IX

Покайся, Карпократ, до радостного утра!




X

На милый, как зеница, Илион
зачем косит заморское копыто,
Елена узнаёт, впадая в сон
изгибом речи чёрной, неизбытой.
Её зрачки найдут лица лицо
по языку свидетеля слепого,
и вспомнит мать, способную яйцо,
родная тьма, подмешанная в слово.
Так чешуи хватает на глазах:
то отражает чашу, то браслеты,
то пустоту, где дышат в паруса
какие-то влюблённые брюнеты.
А женовоздух, складчатый эфир,
не удержать огромным переводом,
но видит Бог, куда глядит Омир
из ничего с мигающим исподом.
Смотри и ты: ни старых на стене,
ни площади, заставленной народом,
ни кораблей для крови дальше нет -
одна во всём, быстрее с каждым годом
Елена спит, пересыпаясь в прах
и шевеля внимательные тени
летейских птиц в парчовых колпачках
со свитками твоих стихотворений.




XI

Троя-матушка . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .Троя-святая
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
как живые . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . мы трёмся в тебе.




XII

Водопроводом не наяда,
дриады ёлкой нет найти:
идёт в Коринф глаголов стадо,
претерпевая по пути.
Они проснуться засыпают,
их ночь ума, ага, светла;
и соль земли не засыпает
полунебесные тела.




XIII

Нет, не к добру я остался ульи свои сторожить.
Пчёл шевеленье во тьме сердце моё изменяло.
Долго лежал между снов, звёзды казались умней.
Что-то я понял в ту ночь, что на рассвете не нужно...

Мёда сцедив, поутру засобирался в Эфес.
Только спустился к дороге - тёплого юношу встретил.
Чёрным расшитый хитон, вместо лица пустота,
острые руки в ожогах, голос как будто из меди:

"Я - это ты, Герострат, только в неправильном сне.
Пчёлам твоим это снится или ты себя просыпаешь -
разницы нет никакой; всё я закрою лицом,
ульи свои сохраняя!"
Я ничего не заметил.




XIV

Кто на развалины дачи покойного Пана?..

Труден в Аркадии нашей особенно вечер:
музычка мёртвого бога шипит под ногами,
в душной траве обвивая холмы золотые;
Хлои щека наплывает и тянется блеском
влажным, родным... но не блеском глаза прополощет.

Видел и я свою кровь через тихие веки, -
долго смотрел, и любовь мне казалась медузой
там, на закате, в клубящейся комнате зыбкой...
Вещи двоились, и зеркало смутно вращалось.

Я понимал: разбежимся; уже для другого
Хлоя начнёт ниспадать в убывающем свете,
зеркало тронет лицом - и посыплются стёкла!
дёрнется камень, последний подарок медузы...

Камень понравится Хлое: она его спрячет
и никому не отдаст, никому не расскажет;
станет одна баловать, и ласкать, и лелеять,
гладить его, прижиматься - счастливая Хлоя!

Муж её будущий не осознает убытка -
он ведь не ходит за нами, не молится с нами
стен среди рухнувших дачи великого Пана...

Пусть же приснится тому, кто ни разу здесь не был,
низкий бесшумный полёт над священной рекою,
встречные души, подземное слабое небо

и отражение девочки с тёплой щекою.




XV

Когда Орфей венчается с зарёю
над прошлым городом, где созревает сон,
под линотип ложится часть бессмертных -
голодный хор развалин строевых.
Неразличим на левой стороне,
подносит Ангел зеркальце к руинам:
залог сомнамбулических побед...
Спит брачный пир. Под краской типографской
лицо жены, в лице - её глаза,
застигнутые ангельским полётом
по улицам, великим в тишине,
как русло пересохшего Коцита...

Но тень жены отбрасывает тень.
И эта тень - страшна и знаменита.




XVI

Псапфа, что ложем одна,
зря тебе ждать восполненья -
вместо него Архилох
пьёт, опершись на лицо.




XVII

О, соберёмся попить с кольцами или друзьями!
Лысые юноши, эй, влезьте на стулья верхом!
Музы-кормилицы грудь будем нащупать губами:
душу и я разведу крепким её молоком...

Ксюша ли делает мышь, Зоя ли строит ногами,
ли преисполнен Орфей скрипом и свистом своим, -
только мерцают слова, путь выстилая словами,
чтобы, спустившись в себя, вышел опять холостым.

Сумма девяток, совру, больше, чем Первоединый;
пятый для третьей что сад, где наступает Эрот,
отцеподобно неся хлебы, цветы и маслины:
а на агапу? на пир? - кто-то не я разберёт.

Так затворимся попеть с братьями или тенями!
Зрячее темя моё детским украсим венком...
Музы-язычницы грудь брезжит, качаясь над нами, -
это и я написал горьким её молоком!




© Андрей Поляков, 2002-2026.
© Сетевая Словесность, 2002-2026.