Словесность

[ Оглавление ]








КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ


     
П
О
И
С
К

Словесность


Фрагменты из романа "Vis Vitalis"



ЛЕБЕДЬ  БЕЛАЯ  И  ЧЕРНАЯ


- Почему бы вам не заглянуть к Фаине? - спросил Штейн, бросив мимолетный взгляд на столы, стулья и подоконники, где было выставлено все, чем юноша гордился. - Она, конечно... - он помолчал, - но химик непревзойденный, и многое вам подскажет... если захочет.

Марк и сам собирался, преодолевая робость перед важной дамой. Как-то они задержались в семинарской, нашлась тема, потом вышли в полутемный коридор. Сигнальные огоньки раскачивались от сквозняка - провал недочинили, оттуда дуло. Она в тяжелом шумящем платье с открытой грудью, монумент, и рядом он, робко взирающий на чудо природы.

- Убедили, вы мальчик бойкий, но... - она говорит ему, и тяжелой рукой берет за плечевую кость, - не понимаете еще, не выросли...

Ей лет сорок, она ему казалась старухой, и вдруг он видит - кожа на груди гладка, наверное, шелковиста, черные глаза сияют на смуглом лице, губы не вызывают сомнений... Он был крайне взыскателен именно к губам, векам, форме ноздрей, раковине уха, эти органы казались ему самыми откровенными; взглянув, он мгновенно чувствовал расположение или отталкивание, к другим дамским особенностям он быстро привыкал. Губы у нее, действительно, хороши - полные, я бы сказал, мясистые, но не отвислые. В ней поразительно много было сочного мяса, упругого, но без той жесткости или дряблости, которые с годами... Она вся, как... мясной снаряд, и даже внушительные выпуклости не могли помешать этому ощущению обтекаемости. Спусти ее с горы, как советовал поступать великий скульптор, правда, со статуями, ничего бы у нее не поломалось, не оторвалось, так бы и шмякнулась, цела и невредима...

Ну-у, ты даешь... - он тут же отругал себя за людоедский вздор, - как могло только в голову прийти?

.........................................

Приходило, что поделаешь. Ради научной объективности, которую он так обожает, я должен и это не упустить из виду. Он всегда себя подозревал - "сам закручиваешь пружину", иначе откуда берется то, что выскакивает на поверхность в снах, да и наяву бывало - негуманные образы и соображения. Сознание - тонкая оболочка, а под ней... Это его унижает. Неистовый самоучка-провинциал, он боготворит разум и видеть не желает мерзости, которая ему нередко досаждает - бессмысленные ощущения, бестолковые образы, суетливые грезы... К примеру, вчера.

Спокойно возвращается домой, усталый после очередной неудачи - пристраивал синтезатор к анализатору, оба со свалки. Входит без сомнений в подъезд, весь в мыслях - "опять подножка, когда же дело?.." И вдруг перед ним возникает образ, вычитанный из недавней книжонки. Серьезного давно в руках не держал, а эти пошлые проглатывал за час... Старик-вампир, дурацкое существо, свистит, жужжит и коготками цепляется за шею!

Первая атака не получилась у него, еще сильна вера в обычность лестницы с мирно спящими дверями - соскальзывание за грань не состоялось. Но, поднимаясь выше, Марк чувствует, нечто в нем - не разум же, конечно! - не удовлетворено, и ждет. Деталь необходима! И он, презирая себя, ищет: кровавое пятно?.. силуэт у подъезда?.. Он ищет и стыдит себя, пытается удержать, а руки разума как во сне, трогают, но не держат... Хочешь деталь - получай! - окно с выбитым стеклом. Мальчишки днем... Нет! Там странная чернота и шевеление воздуха при отсутствии разумной причины... Светятся листья, а фонарь-то погашен! Блудливой рукой брошен камешек, изнутри поднимается страх, спина леденеет... оборачиваешься, стараешься сохранить видимость спокойствия, стыдишь себя, ужасаешься, борешься, спотыкаясь, в панике, неровным шагом добираешься до порога, и здесь, окончательно потеряв стыд и разум, вполоборота, чтобы подлец не достал шею, мучаешь ключом замочную скважину, и, ввалившись, наконец, в переднюю, отряхиваешься, словно пес после взбучки.

Пружина, спускающая с цепи всех чертей, у него всегда была под рукой.

.........................................

- Вы мне все о глубинах, а я хочу простого, - Аркадий в те дни был в ударе, что-то удавалось ему в задней комнате под тягой. - Пусть передо мной откроется лист, и на нем все про меня прописано четкими буквами. Не что я сделал - знаю, знаю... а что я есть со всеми потрохами, с учетом несбывшихся мечтаний, неиспользованных возможностей... Я не в силах это охватить, четно говорю, нашелся бы кто, помог?.. Нет, вру, не хочу, чтобы открыли. Как-то видел лист попроще, и то оторопь взяла - история моей болезни. Я ее называю - духовная болезнь, но они же педанты, начинают с кожи - она, оказывается, у меня вот эдакая... Слизистые... слово-то какое!.. Потом глубже - печень, видите ли, на три пальца выпирает! А почки... черт, мои родные отбитые почки... Что я хотел?.. забыл уже... Нет, ничего. Знал, что такой, как все, но все же - мои почки, они другие, понимаете?.. Вам это еще трудно понять. Расскажите лучше, вы были у Фаины или все собираетесь?..

.........................................

Наконец, он собрался, пошел. Прошел полтора коридора, и вдруг открытая дверь. У входа столик, на нем огромная с толстыми чугунными боками печатная машинка, ревет басом, бумагу комкает, зато как замахнется кривым рычагом, как впечатает - не вырубишь топором! И у Марка уже такая была! А за машинкой сидит джинсовая дива, которую он заметил в первый же день, и одурел, а потом несколько раз провожал, крадучись, на расстоянии.

Естественно, он замер на месте, и тут из глубины его окликают засахаренным голосом - "обходите, пренебрегаете..." В кресле, нога на ногу, Альбина, лебедь белая, как он ее называл, худощавая дама с проницательным взглядом. Он вошел, устроился в соседнем кресле, девица ему тут же кофе несет, пошел разговор о том, о сем, все о высоком, с обязательными заходами во Фрейда, которого Альбина любила страстно... гороскопами - "вы кто? - а, Весы!" - и прочей чепухой.

Как это терпит Штейн, думал юноша, презирающий любую зависимость - от неба, звезд, луны, людской мудрости и глупости, случайностей... Он кое-как отвечает, занят подглядыванием за той, которую давно хотел узнать поближе. Но если честно, дама из столовой гораздо больше устроила бы его. Он, конечно, устыдился бы этой мысли, если б выразил ее по научному просто и ясно, но никуда бы не делся, факт есть факт.

Перешли к обычным темам, всякие там театры, литература - ничего интересного, все давно известно. "Ну, Толстой... Пусть гений, но тоже давно известно, а многое просто наивно..." Марк Толстого терпеть не мог, граф не давал ему места в своем густом месиве, чтобы участвовать в событиях, переиначивать их по-своему - отвлекал тягучими подробностями. Юноша постоянно спорил с Аркадием, который Толстого чтил, сравнивая с врановыми птицами: летают вроде бы неуклюже, а на самом деле виртуозы полета... Но в главном они к полуночи сходились - о чем еще можно теперь писать, все давно известно. А вот наука - это да! В ней постоянно что-то новенькое, и каждый день какой-нибудь сюрприз.

Дама, наконец, вскарабкалась на своего любимого конька - ее занимало стремление к власти. По теории Альбины эта страсть присуща молодым народам, вот евреи и лишены, на исходе своей судьбы. Марк вообще отказывался понимать эту блажь идиотов - "разве мало интересных дел?"

- Вот если б Штейн захотел... - Альбина о своем, да так горько, словно Штейн ее не хочет.

Марк подумал, что Штейн у власти сразу потерял бы блеск и разнузданную легкомысленность, которые его красили. К тому же, он решился возразить, честолюбие евреям тоже присуще, но чаще без перьев и регалий, так уж сложилось.

Далее разговор сполз на привычную проблему - "как там народ?.." Эти всхлипы Марка попросту злили, он народа вокруг себя не видел, а вот люди, да - кое-как еще ходят, и никто не вздыхает по ним.

- Вы ведь из других краев, - удивилась дама, - неужто там такие же?..

Она права, подумал Марк, - там немного другие, но какой в этом интерес?..

- Зато у нас особенная стать, - с чувством высказалась Альбина. - Я уважаю еврейский гений, но и свой ценю - русский!

Марк хотел сказать - "ну, и прекрасно, к чему только пафос?..", но больше слова не получил. Альбина прочно утвердилась на своем - "Сибирь, Сибирь, нетронутые гены... все возродится..."

Марку стало скучно, возродится, и слава Богу. Он решил использовать встречу для дела, и, наконец, вставил словцо о своих нуждах.

- Привозного не держим, все свое, - с гордостью ответствовала Альбина. Встала, тощая, белая, с гордым взглядом и профилем Жанны, эстрадной певички, известной своим мускулистым носом. Повела его в глубину помещения, где притаилась скромная дверь.

.........................................

Марку открылся огромный зал, стены таяли в тумане испарений, прущих из больших котлов. Судя по запаху, в них варилось нечто настолько отвратительное, что Марк, привыкший к любой химии, отшатнулся.

- Сами получаем, очищаем... препараты, соли, металлы...

Мышцы, кожу, голову - все пускаем в дело, а начинаем с простого зверя - нашего кроля.

Действительно, везде - в проходах между котлами, самодельными станками и приборами, стояли деревянные клетки, в них сидели или жевали желтую траву или совершали бесполезные скачки серые зверюшки. То и дело к клеткам подходили здоровенные мужики с красными носами, хватали первого попавшегося им зверька, поднимали за длинные задние ноги, ловко шибали по носу, тут же на больших столах обдирали, брали мясо, жир или какой-нибудь орган и бросали в рядом расположенный котел. Марк почему-то, увидев поднятого вниз головой зверя, вспомнил семейную легенду о том, как его приводили в чувство, когда он впервые выбрался на белый свет...

Вернулись в тихую комнату, Альбина подожгла очередную "гавану". Марк незаметно боролся с дымом, дыханием разгоняя атакующие его облака. "Чем могу помочь?" Сразу оказалось, что мало чем - одного еще нет, другого - уже, третье в растворе, грамм в море, пойди, достань... Но кое-что было обещано, и, вежливо распростившись, Марк вышел. К Фаине поздно, он поплелся в свои хоромы, где стояли случайные старые вещи, с которыми ему предстояло начинать.

.........................................

Я знаю, уже через полгода все изменится - и у него начнет шуметь, крутиться, выпадать осадками и растворяться... В кварцевых колбах - целое состояние! - будет беситься пар, клокотать, прорываться по тонким стеклянным ходам, и, усмиренный прохладой рядом текущей воды, забывший прежнюю сущность, падать прозрачными каплями в мелкие, как дамские пальчики, сосудики... Я мог бы рассказать вам, как их кровавого куска бычьего мяса, постепенно теряя вкус, запах, цвет, утончаясь и облагораживаясь, выделяется розоватый сок, он стремительно белеет в ответ на добавление рыхлого как пух порошка, после долгих ухищрений, процеживания, вращения с немыслимой скоростью в огромной центрифуге, от него остается совсем уж мало и вовсе бесцветной водички, и, наконец, из этой капли при умелом обращении выпадает тончайший белоснежный осадочек, самое то - ведь в нем притаилось вещество, излучающее жизненную силу: оно, рассеянное по миллионам клеток и нервных окончаний, словно шипами впивается в нужные места, жалит, будя неуемное желание - быть подольше, прежде, чем не быть.

Если б он мог предвидеть свой успех... и последующее поражение... Впрочем, ничего бы не изменилось.

А пока бедность не давала ему подняться, убийца стольких начинаний, в том числе бесполезных... Он скоро вспомнил, что не всех обошел с протянутой рукой, и опять собрался к Фаине. "Она явно выстраивает перед вами препятствия" - смеялся над ним Аркадий. Кое-кто считал ее волшебницей, экстрасенсом и телепаткой, а большинство просто боялось опасного сочетания природного ума, наглости и силы.

.........................................

И вот она - в одиночестве, читает пухлую книгу, всунув нос в большие черные очки. Ей чтение явно не к лицу. Сильная южная женщина, она вызывает у Марка интерес, но весьма почтительный и осторожный. Молодые девушки не волнуют его - постоянные капризы, отговорки, отсрочки, и все это тянется часами, днями... Непонятная игра раздражает и отталкивает. А здесь другое дело - сразу поучительный разговор, он впитывает каждое слово, у нее техника, лаборантки вышколены, никаких тебе мужиков, чтоб не отвлекались... Она ведет его туда, где происходит разделение веществ, триумф аккуратности и неослабевающего хищного внимания. С рождения, говорит, такой у меня глаз, все замечаю, умею, и людей ставлю на нужные места.

Этого он не умел! Никому не доверял, сам бросался исправлять ошибки, затыкать прорехи... он рожден был все делать сам. А как без помощников в наши-то дни, когда клетки разбирают по молекулам, и перекладывают заново, как душе угодно, и обнаружили уже такие, черт возьми, вещества... из них Жизненная Сила так и сочится!

Он с завистью смотрит на Фаинины колоночки и трубочки - "паршивые шведы..."

- Годами дается, годами, - она его утешает. Закрепилась, засела в своей крепости, попробуй, сверни, соблазни какой-нибудь модной новинкой! Штейн пытался, да зубы чуть не обломал, и, с присущей ему мудростью, отступился. А она, выбрав несколько всем нужных веществ, где уже никакой мысли, одна тонкая ручная работа, шпарила и шпарила годами. Крутозадая дама, жеманность деланая, в ней еще много страсти за прочными заслонками и скобками.

А в тот вечер что-то совпало, лопнуло, поехало... почему, отчего, кто знает - случай!

- Выпьем, - она говорит, - за знакомство, - и бутылку коньяка на стол. Глаза у нее блестят, за окнами темнеет, лаборантки исчезают одна за другой, и они вдвоем в уголочке, где камин, два кресла, кушетка, большой ковер, свеча на блюдечке... В полутьме, выполняя задания, вздрагивают автоматы, каплями стекает жидкость в своевременно подставляемые пробирки, по колонкам, в толще импортных дорогих смол бегут, обгоняя друг друга молекулы, кичась своими преимуществами - кто зарядом славен, кто весом берет...

.........................................

Двое за коньяком. По мере повышения концентрации... впрочем, этой химии вам не понять... Они становятся откровенней, открываются шлюзы, обнажаются глубины, происходит совпадение во времени. Это чертовски важно - общие впечатления, из несмываемых, неистребимых, что всегда с нами. Он ей о своем детстве, она о своем, оказывается, оба дети войны, он первоклашка, она заканчивает школу, отличница, кишлак, бабушка с трубкой в зубах, скудная и милая сердцу еда... И забываются различия сегодняшнего дня - хищница-богачка и молодой бедняк с благородными порывами, ни в грош не ставит то, что ей так дорого.

- Ужасная, правда, жизнь? - она ему о своем.

Он ей в ответ - "правда..." - из сочувствия, но ему уже кажется - действительно, правда, хотя жизнь ужасной никогда не считал. Наоборот, она прекрасна как сплошное путешествие и приключение! Он не понимает, о чем она, в глазах у него плывет, границы ее фигуры размыты, ему кажется - она везде... Но ни слова ни жеста неприличного не было, он не смел. А она ему - о чем? о какой такой ужасной жизни?

.........................................

Восторженный был мальчик Гарик, она его мигом на себе женила. Лет до двадцати семи он знал только науку, а женщин не встречал. И сразу обомлел, потянулся к ней со всею страстью, а она -"беременна я..." Старо, скучно, повторяется ежедневно, ежечасно... Ну, поженились, потом небольшой якобы выкидыш, и жили дальше. Фаина считала, что все утряслось, а он?.. Ничего не считал, старался не думать, да и захвачен был делом - назревало открытие, он подбирался к важному вопросу, аспирант у Штейна. И эта история, первая в его жизни, союз с богатой телом перезрелой девушкой не очень ему мешал. Хотя испытал он унижение от обмана и насилия над собой, но ведь сам виноват. Он никогда не забывал, что виноват - поддался, говорил слова, которые не надо было говорить. Что уж теперь - пусть будет: должна ведь быть какая-то жена, а тут получилась сама собой, и ладно.

И первое время, действительно, неважно, Фаина пылка, но "после того" не задерживает разговорами, полежит он минутку, спрыгнет - и к столу. Она ему сонным голосом - "Гарик, не до утра..." - и захрапит; она могла спать со светом, в нашей жизни просто находка. А он, конечно, до утра, потом влезет в постель, сразу на Фаину, большую, теплую, разбудит... взаимный стон - и снова прыг, теперь в штаны, и на работу. И она, чуть помедлив, за ним. Так и жили.

.........................................

Она об этом Марку ни слова, кроме самых общих впечатлений. И не так все было! Вовсе не женила, и думать не могла, просто попалась... вроде бы... И почему бы не пожениться, он робок, молчалив, не возражает...

- Любишь?

- Ну...

А Марк? Что Марк? - "было бы открытие...", он сказал бы, ручаюсь вам. Добавим, и для здоровья лучше, и научное общение происходило без отрыва от дома - она химиком была, он физик, темы общие, работа идет как надо. Жили, правда, в шестиметровке, что у кухни, в четырехкомнатной коммуналке, варили бульон из костей, которые тогда широко продавали - бараньи грудные клетки, чуть провяленные, надевали на себя и несли домой, народ метко назвал эти скелеты арматурой. Бульон из арматуры выставляли на мороз, потом оттаивали, приправляли разным зерном, и было вкусно. Кто знает, тому скучно, кто так не жил - никогда не поймет.

Родился ребенок, еле-еле, потому что абортов у Фаины куча - некогда было, то отчет, то диссертация на носу... Хилый мальчик получился, в два кое-как стоит, прислонившись к стульчику; врач промямлила - "надеяться надо..." Надеялись бы, но комната не позволяет - большое окно, балкончик, отовсюду дует на этом чертовом холме. Ребенок раз за разом впадает в воспаление легких, жизнь на волоске... Наука требует, ребенок погибает - они изнемогли, от Фаины половина осталась, Гарик сплошной скелет. Идет он к Штейну, тот качает мудрой головой - Штейн ничего не имел, кроме головы, и гордился этим, но почему-то сотрудникам все надо - дай и дай...

- Иди к Глебу, - он подает мысль.

Гарик идет, перспективный аспирант, правда, у врага, но, может быть, полезный человек в будущем.

- Вообще-то жилья нет, - говорит Глеб, - но есть одна квартира, двухкомнатная даже...

.........................................

Гарик прибегает радостный, переехали в тот же день. Но квартира оказалась особенная, на первом этаже - в ней не топили. Вернее, в доме топили, но тепло шло сверху: на высоте задыхаются от сухого жара, а нижние люди просто вымирают, леденеют с осени по май. Ребенку купили валеночки, хорошенькие, и запретили ползать по полу, а он постоянно забывает... Но это не все. Как в анекдоте, в доме недочеты с канализацией, поднимаются воды и выливаются на самый нижний этаж. Они льются внезапно, могут среди ночи, могут днем, когда все на работе, льются и льются - и уходят в подвал, всасываются, совершая правильный кругооборот. Но на полу остаются твердые остатки, ничего не поделаешь, не всасываются. Приходит Гарик домой - в квартире плещется мутная водичка с кусочками разных цветов и форм. Он смотрел, смотрел - и как захохочет, и с тех пор каждый раз смеялся, когда такое происходило. Фаина его к врачу - "нет, говорят, признаков слабоумия не наблюдаем, это у него невроз на почве непривычных событий". Оказался слабый человек, стал выпивать... Потом другую квартиру им дали, большую, красивую, на седьмом этаже - Фаина выбила, грудью пошла на профком. Но, видимо, что-то необратимое случилось в Гарике, молекулярная какая-то перестройка: вошел, постоял у окна - поздно, говорит... Но переехали, опять открытие маячит... Ребенок вырос, уехал в институт, теперь они в трех комнатах вдвоем могли уединиться и работать, диссертации защитили, открытия так и не сделали, но постоянно в поле зрения держали. Гарик ставит раскладушку в кабинете - остыл к семейным радостям, упорно пропитывает свои ткани алкоголем, малыми дозами достигает больших результатов. Наследственность сказалась, он был из простых; Фаина говорила -"все оттого, что из простых..." Нет, по-прежнему работал, пил только дома, по вечерам, иногда становился буен - ту квартиру поминал, какашки на полу, при этом неприлично ругался... А в трезвом виде этих слов даже не помнил, что редко в наше время - интеллигенция видит в них простые восклицания, укрепляющие речь.

Вот так история! Тут просто не на чем остановиться, не на вонючем же озере с какашками!

.........................................

Она Марку, коне-е-чно, ничего такого, кроме самых общих мест. И все равно - всплыло, она в плач, а он, чтобы утешить, гладит по плечу, полуобнимает, с ужасом и радостью замечая, что ей это нравится. Она притихла, берет его руку, кладет на грудь, на мощный бугор, от нее жаром пышет на расстоянии, а кожа, оказывается, прохладна, просто чудо! Теперь они в обнимку, продолжают бессвязный разговор, постепенно опустошая бутылку, делают вид, что ничего не происходит... И вот наступает момент, она клонится набок, он по наивности пытается ее удержать, но куда там! она мягко опускается на ковер, тянет его за собой, лепечет, дрожит... А он восхищен, и, главное, воодушевлен ее слабостью, страхи его исчезли, как тени среди ясного дня.



Следующий фрагмент: Марк, Гарик и Фаина
Оглавление




© Дан Маркович, 2003-2024.
© Сетевая Словесность, 2003-2024.






НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Михаил Поторак. Признаки жизни [Люблю смотреть на людей. Мне интересно, как они себя ведут, и очень нравится глядеть, как у них иногда светло переменяются лица...] Елена Сомова. Рассказы. [Настало время покинуть светлый зал с окнами под потолком, такими, что лишь небо можно было увидеть в эти окна. Везде по воздуху сновали смычки и арфы...] Александр Карпенко. Акустическая живопись Юрия Годованца (О книге Юрия Годованца "Сказимир") [Для меня Юрий Годованец – один из самых неожиданных, нестандартных, запоминающихся авторов. Творчеству Юрия трудно дать оценку. Его лирика – где-то посредине...] Андрей Баранов. Давным-давно держали мир киты [часы идут и непреодолим / их мерный бой – судьба неотвратима / велик и славен вечный город Рим / один удар – и нет на свете Рима...] Екатерина Селюнина. Круги [там, на склоне, проросший меж двух церквей, / распахнулся сад, и легка, как сон, / собирает анис с золотых ветвей / незнакомая женщина в голубом...] Ольга Вирязова. Напрасный заяц [захлопнется как не моя печаль / в которой всё на свете заключалось / и пауза качается как чай / и я мечтаю чтобы не кончалась] Макс Неволошин. Два эссе. [Реалистический художественный текст имеет, на мой взгляд, пять вариантов финала. Для себя я называю их: халтурный, банальный, открытый, неожиданный и...] Владимир Буев. Две рецензии [О романе Михаила Турбина "Выше ноги от земли" и книге Михаила Визеля "Создатель".] Денис Плескачёв. Взыскующее облако (О книге Макса Батурина "Гений офигений") [Образы, которые живописует Батурин, буквально вырываются со страниц книги и нагнетают давление в помещении до звона молекул воздуха...] Анастасия Фомичёва. Красота спасёт мир [Презентация книги Льва Наумова "Итальянские маршруты Андрея Тарковского" в Зверевском центре свободного искусства в рамках арт-проекта "Бегемот Внутри...] Дмитрий Шапенков. По озёрам Хокусая [Перезвоны льются, но не ломают / Звёзд привычный трассер из серебра, / Значит, по ту сторону – всё бывает, / А по эту сторону – всё игра...] Полина Михайлова. Стихотворения [Узелок из Калужской линии, / На запястье метро завязанный, / Мы-то думаем, мы – единое, / Но мы – время, мы – ссоры, мы – фразы...] Дмитрий Терентьев. Стихотворения [С песней о мире, с мыслью о славе / мы в проржавевшую землю бросали / наши слова, и они прорастали / стеблями стали...]
Словесность