Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность



ГОРЯЧИЙ  СВЕТ


 



      СТИХИ  СЫНУ

      1.

      Вечерней влагою полна листва,
      на лбу - невидимая паутина,
      легко и сонно падают слова,
      которыми укачиваю сына.

      Едва пошевелюсь, как тень моя
      скользит через дорогу. Там соседи
      на лавке. Льется жизнь через края
      в томительной и стройной их беседе.

      Младенец спит. Он сыт и невесом,
      он муравьям рассыпал погремушки.
      Настал тот час, когда особый сон
      с усталым телом сращивает душу
      бессмертную...
        В траве ворчит гусак,
      сползает паутина на ресницы...
      Хозяин - в доме. Бог - на небесах.
      И хлебный ангел всей деревне снится.


      2

      Хлебный ангел, ангел снежный, ангел, занятый косьбой, -
      все три ангела, три ангела кружатся над тобой.
      Опускаются, хлопочут, целый день снуют вокруг,
      только крылья разноцветные раскрыты на ветру.

      Хлебный ангел месит тесто, затевает пироги,
      целый день слышны у печки его легкие шаги,
      хохолок мелькнет пшеничный, локоть выпачкан в золе.
      ставит квас, качает люльку, чтобы мальчик не болел.

      Ангел жатвы и покоса проживает на дворе,
      у него лицо и плечи облупились на жаре,
      косит сено, возит просо, из рожка поит телят...
      его очи голубые ночью в небесах горят.

      Белый ангел, ангел снежный - холоднее родника,
      твой высокий трубный голос так понятен старикам!
      Что за речи на рассвете ты усталым говоришь?
      Чистым снегом засыпаешь, чистой памятью даришь.

      Вслед за травами и хлебом наступает время сна:
      свет и холод, даль и небо, расщепленные до дна,
      слабый шелест, сладкий голос - ангел ледянее льда.
      Врачеванье легкой болью - всех потерь, всего труда.

      _^_




      * * *

      Век можно провести, читая Геродота:
      то скифы персов бьют, то персы жгут кого-то...
      Но выцветает кровь. В истории твоей -
      оливы шум, крестьянский запах пота.

      Мельчает греков грубая семья,
      спешит ладья военная в Египет.
      Мы горечи чужой не можем выпить,
      нам только имена, как стерни от жнивья,
      а посох в те края на камне выбит...

      И где она, земля лидийских гордецов,
      золотоносных рек и золотых полотен,
      где мир в зародыше, где он еще так плотен,
      где в небе ходит кровь сожженных городов,
      где человек жесток и наг и беззаботен...

      _^_




      РОДСТВЕННИКИ

      1.

      У мамы был любовник. Он приходил
      каждый вечер, ее жалея.
      Пробираясь по коридору вдоль бочек
      с прелой солониной, одичалым пивом,
      "Темные аллеи, - бормотал, - темные аллеи..."

      Мамин любовник погиб на Дону.
      Она молила морфию в аптеке,
      грызла фуражку, забытую им...
      Его зарыли в песок, вниз лицом.
      Кто скажет, сколько пуль спит в этом человеке?


      2.

      Как хорошела в безумьи, как отходила
      и серебрела душа, втянута небом.
      А за вагонным окном и мело и томило
      всей белизною судьбы, снегом судебным.

      Как хорошела. Лозой восходили к окошку
      кофты ее рукава, прозелень глаза...
      И осыпалась судьба крошевом, крошкой.
      Не пожила. И не пожалела ни разу.

      Родственница. Девятнадцатый год. Смерть в вагоне.
      Бабы жалели и рылись в белье и подушке:
      брата портрет - за каким Сивашом похоронят? -
      да образок с Соловков - замещенье иконе,
      хлебные крошки, обломки игрушки...


      3.

      Снега равнинные пряди. Перхоть пехоты.
      Что-то мы едем, куда? Наниматься в прислугу.
      Наголодались в Поволжье до смерти, до рвоты,
      слава-те Господи, не поглодали друг друга.

      Зашевелились холмы серою смушкой.
      Колокола голосят, как при Батые.
      На сухари обменяли кольца в теплушке
      Зина, Наталья, Любовь, Нина, Мария.

      Хлеб с волокном лебеды горек и мылист.
      Режется в черной косе снежная прядка...
      Так за семью в эти дни тетки молились,
      Что до сих пор на душе страшно и сладко.


      4.

      Хвойной, хлебной, заросшей, но смысл сохранившей и речь
      родине среднерусской промолвив "прости",
      я просила бы здесь умереть, чтобы семечком лечь
      в чернопахотной, смуглой горсти.

      Мне мерещилась Курбского тень у твоих рубежей
      в дни, когда я в Литве куковала, томясь по тебе.
      Ты таких родила и вернула в утробу мужей,
      что твой воздух вдохнет Судный ангел, приникнув к трубе.

      Ибо голос о жизни Нетленной и Страшном Суде
      спит в корнях чернолесья, глубинах горячих полей,
      и нетвердо язык заучив, шелестя о судьбе,
      обвисают над крышами крылья твоих тополей,

      Голубиная Книга и горлица, завязь сердец...
      Сытный воздух, репейник цветущий, встающий стеной.
      Пьян от горечи проводов, плачет и рвется отец,
      и мохнатый обоз заскользит по реке ледяной.


      5.

      "Обоз мохнатый по реке скользил, - твердит Овидий, -
      и стрелы падали у ног, а геты пили лед..."
      Изгнанничество, кто твои окраины увидит,
      изрежется о кромку льда и смертного испьет.

      И полисы не полюса, и те же в них постройки,
      и пчелы те же сохранят в граненых сотах мед,
      но с погребального костра желанный ветер стойкий
      в свои края, к своим стенам пустую тень несет.

      Нас изгоняют из числа живых. И в том ли дело,
      что в эту реку не глядеть, с чужого есть куста...
      Изгнанничество, в даль твою гляжу остолбенело,
      не узнавая языка. И дышит чернота.


      6.

      Спим на чужбине родной.
      Месяц стоит молодой
      над Неманом чистым, над тихой Литвой,
      тот же - в Москве и Курске.
      Речи чужой нахлебавшись за день,
      так же, попав в Гедиминову сень,
      здесь засыпал Курбский.

      Милое дело отчизна - полон,
      черный опричник, малиновый звон
      во славу Отца и Сына.
      Жизнь коротка. И с тяжелой женой
      можно заспать на чужбине родной
      память. А смерть обошла стороной.
      Милое дело - чужбина.

      Как образуется ложь на губах?
      Слов раскаленных не выстудил страх,
      желчь не разъела кристаллов словесных...
      Жилиста правда. И ломит хребет
      кровным. И правда твоя предстает
      Курском разбитым, сожженным Смоленском.

      Господи, их порази, не меня!
      Господи, этих прости - и меня!
      Боже, помилуй иуду, иуду!.."
      И засыпает в глубоких слезах.
      Сердце плутает в литовских лесах,
      слово забывши, не веруя в чудо.

      Но большеглазых московских церквей
      свет ему снится и голос:"Андрей,
      зерна - страданье, а всходы - спасенье!"
      Первый петух закричал на шестке,
      клевера поле в парном молоке,
      зерна, прилипшие к мокрой щеке,
      и - сквозь зевоту жены - "Воскресенье!"

      _^_




      * * *

      Как, не ударясь в крик, о фанерном детстве,
      бетонном слоне, горнистах гипсовых в парке,
      творожном снеге Невы, небе густейшей заварки,
      о колоколе воздушном, хранившем меня?
      Вечером мамина тень обтекала душу,
      не знала молитвы, но все же молилась робко.
      В сети ее темных волос - золотая рыбка,
      ладонь ее пахла йодом... сонная воркотня.

      Всей глубиною крови я льну к забытым
      тем вавилонским пятидесятым,
      где подмерзала кровь на катке щербатом,
      плыл сладковатый лед по губам разбитым.
      Время редеет, скатывается в ворох,
      а на рассвете так пламенело дерзко,
      и остается - памятью в наших порах,
      пением матери на ледяных просторах,
      снежными прядями над глубиною невской.

      _^_




      * * *

      Время чеховской осени, Марк,
      для нас - цветов запоздалых.
      Еще не вошли во мрак,
      вера и твердость, вера и жалость
      поддерживают наш шаг.

      Я не знаю, как там, а здесь -
      пыльные тени солдат Хусейна,
      газ отравный, ужас осенний.
      Но все же ты есть, я есть,
      и Иерусалим хрустальный
      стекает вниз ручьями огней,
      и небо в алмазах отсюда видней,
      чем с нашей родины дальней.

      Время медленных облаков,
      звук струны и луна в ущербе...
      Доктор Чехов, не стоило так далеко
      заезжать, не стоило знать языков,
      чтобы сказать: "Ich sterbe".

      _^_




      * * *
                А.В.

      То была роза, в которую я влюбилась, -
      декабрьская роза.
          Когда говорим "Эдем"
      мы в наших снегах представляем сад
      роз в декабре. Я срываю декабрьскую розу,
      подобную тем.
      Да, когда говорим "Эдем"
      мы в наших снегах представляем дол,
      оливой и лавром заросший до плоских небес.
      Олень, запутавшийся рогами в розах,
      ягненок, лев...
        Ни воздыханий, ни слез.
      На той стороне оврага, за головами роз
      дол Аялона грубый, как парусина
      с тех пор, как солнце Иисуса Навина
      оплавило край его. И кровью истек
      пылающий городок за стенами из рафинада.
      Горы людей, ослов, коз...
          Кровь выпущена как надо.
      Нет, декабрьская роза, Эдем не волшебный сад.
      На подошве праха его холмы, на подкладке крови -
      все как в наших снегах, но только древнее стократ,
      и ржавчиной смерти деревьев забрызганы кроны,
      и декабрьская роза, тугая как Божий свиток,
      как гнев Господень - на сердце ложится мне.

      _^_




      * * *
                В.Р.

      Всхлипнуть, припасть к офицерской шинели -
      особый колониальный восторг.
      Запад есть Запад - а это Восток.
      Видишь, куда мы с тобой залетели?
      Здесь застоялся воздух знакомый
      пятидесятых, повернутых вспять.
      Заповедник детства.
          Опять, опять
      апельсином и золотом пахнут погоны
      на кителях молодых отцов.
      Как много нас за столом, как тесно!
      Сон младенчества.
          Клан родовой
      сомкнут, как крона над головой
      вечного дерева. Запах его телесный.

      Не просыпаться. В губах матерей
      вкус серебра и мяты.
      Как бессмертны и как богаты
      мы были любовью их...
      Нас уносили в сон, в темноту:
      очнешься - кругом пустыня в цвету,
      тихое пение за стеною -
      о ямщике, что клонится в снег,
      о роднике, где горячий свет
      над ледяною водой живою.

      _^_




      * * *

      Вот кольцо с малахитом. И в каждой прожилке - зима.
      Я гляжу в эту плоскую твердь, холодея сама -
      знал ли ты засыпанье, не чающее воскресенья?
      Перетянуты бедра суровою ниткою сна, коченеет язык,
      и в гортани черно. И не мой ли счастливый двойник
      обретает наутро нестойкое раннее зренье?

      А еще в малахите моем незлобивая смерть:
      белоглазые щелки и черно-зеленая твердь.
      Знаки тленья и плесени. Но безупречна огранка.
      У моей ли судьбы во все очи лазурь без зрачка?
      Щедро дарит она, а в конце - ледяного щелчка,
      как ударом ствола добивают подранка.

      Перегонкою крови в слова не избегнешь земли,
      не взойти в небеса в изумрудной горячей пыли,
      только камень и кровь, и спокоен стрелок на охоте...
      Я гляжу на кольцо. Сколько жилок белесых пришлось
      на зеленое поле - его изглодали насквозь,
      как прозрачные черви в своей потаенной работе.

      _^_




      * * *

      Когда на деревню плещет гроза кипятком,
      берег разбила река и повалено жито,
      бьет Илия-пророк по облакам молотком,
      а облака грузны, градом набиты.

      Но открывается короб небесных сластей:
      поле согреет, лесные гостинцы тешат,
      и Богородица нежит небесных детей,
      чинит рубахи им, мягкие волосы чешет.

      Малым на радость Нисский рисует в полях
      скользкий закатный воздух, потные крыши,
      как молоком наливается к ночи земля,
      месяц прозрачный - и самолет повыше.

      _^_




      * * *

      В кислородном морозе пьянящей любви
      вижу губы, широкие очи твои,
      и душа просыпается в боли.
      И не хочется ей возвращаться на круг -
      в наваждение слов и смыкание рук,
      в кочевое сиротство неволи.
      Но она, задыхаясь от нежности, пьет
      этот яд ледяной, этот жалящий мед,
      расставания мертвую воду,
      и на оклик встает, и покорно идет,
      и не помнит уже про свободу.
      Что за боль! Только в юности можно стерпеть
      это жженье, в крови растворенную медь,
      но вдыхая осеннее пламя,
      я не знала, что не заговорены мы
      от подземного жара, провидческой тьмы
      и от нового неба над нами.

      _^_




      * * *

               Это почти из романа: ставни скрипят,
      и уголь подходит к концу в затяжную зиму,
      и лечу я соринкой - во тьме, слепоте, наугад
      по заснеженному Иерусалиму.
      Это почти из Диккенса: Новый Свет,
      семейный очаг, любовь подростка, смятенье...
      Между землей и небом - лучшей из скреп
      золотая наука смиренья,
      когда даруется зрение шире и чище - снег,
      и смирение учит, баюкает, утешая,
      и хрусталю и камню твоим во сне
      "Иерусалим, - я шепчу, - Иерушалаим..."

      _^_



© Елена Игнатова, 2009-2018.
© Сетевая Словесность, 2009-2018.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Макс Неволошин: Психология одного преступления [Это случилось давным-давно, в первой жизни. Сейчас у меня четвёртая. Однако причины той кражи мне все ещё не ясны...] Тарас Романцов (1983 - 2005): Поступью дождей [Когда придёшь ты поступью дождей, / в безудержном желании согреться, / то моего не будет биться сердца, / не сыщешь ты в миру его мертвей, / когда...] Алексей Борычев: Жасминовая соната [Фаэтоны солнечных лучей, / Золото воздушных лёгких ситцев / Наиграла мне виолончель - / Майская жасминовая птица...] Ирина Перунова: Убегающая душа (О книге Бориса Кутенкова "решето. тишина. решено") [...Не сомневаюсь, что иное решето намоет в книге иные смыслы. Я же благодарна автору главным образом за эти. И, конечно, за музыку, и, конечно, за сострадательную...] Егавар Митасов. Триумф улыбки [В "Стихотворном бегемоте" состоялась встреча с Валерией Исмиевой.] Александр Корамыслов: НЬ [жизнь на месте не стоит / смерть на месте не стоит / тот же, кто стоит меж ними - / называется пиит...]
Словесность