Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность


Словесность: Поэзия: Михаил Фельдман


      СТИХОТВОРЕНИЯ

      *Пишу письмо. Душа и мысли врозь...  *ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЬ 
      *Ты победила: лавры и Олимп...  *BOARDWALK 
      *Набрось на плечи...  *Повезите мою душу в Даун-таун... 
      *Я стал хуже видеть и днем жгу свечи...  *ИЗ ДЕТСТВА 
      *Привет тебе, явившейся извне...  *Душа еще не спит, и Память где-то возле... 
      *Впусти меня в прохладу пустоты...  *Дождь ушел за тридевять земель... 
      *ДНИ НЕЗАВИСИМОСТИ  *ПРОЩАНИЕ 
      *ПОД УТРО 


        * * *

        Пишу письмо. Душа и мысли врозь.
        Я знаю - будет так, как прежде было.
        Тогда все отболело и зажило,
        А то, что не зажило, то срослось.

        И с памятью нам нечего делить -
        Разъехавшись, мы больше не соседи.
        Темнее бронзы и дешевле меди,
        Она годна лишь памятники лить.

        Но вот опять, как старый змеелов,
        В простор полей, на борозды линеек
        Я отпускаю стаю юных змеек
        В обличье грозных и бессильных слов.

        Другое время. Вымер род Горгон
        В моем обетованном Зазеркалье.
        Писал Татьяну, думал о Наталье,
        Как тот в мундире царском без погон.

        Апрель 1999

        _^_



        * * *

        Ты победила: лавры и Олимп,
        печать блаженства и печали нимб.
        Возьми с собой лишь крылья и стихи -
        твои грехи.

        Молвы не бойся, ты идешь к богам,
        веселым, грозным, умным, дуракам,
        не ведающим лета и зимы.
        Совсем как мы.

        Напейся неба на крутом крыльце,
        спроси дорогу у жука в пыльце,
        шагни, как в бездну, в сумашедший май.
        Теперь ступай.

        Май 1999

        _^_



        * * *

        Набрось на плечи, царственней которых
        Есть только восхожденье водопада,
        Пушнину облаков,объять готовых
        Смятенье рук столь гибельных для взгляда.

        Пусти ручьи в излучины запястий
        И пальцев русла поведи по склонам
        Твоих вершин, что боле не во власти
        Сдержать раскаты шепота и стона.

        Пусть дрогнут и поднимутся ресницы,
        Расчертят небо и свершат затменье.
        Пусть стихнет ветер и замолкнут птицы,
        И прекратится летоисчисленье.

        Сойди по стеблю мутною росою,
        Впитайся в землю и, зажегши жажду,
        Умри и воспари, и стань грозою,
        Уйди с дождями и вернись однажды.

        Июнь 1999

        _^_



        * * *

        Я стал хуже видеть и днем жгу свечи,
        а ведь мне еще нет тридцати семи.
        Окно едва достает по плечи
        саду госпиталя Сен-Реми.
        В комнате холодно и мерзнут кисти,
        на пол падает снег из цветных перьев.
        Я кладу их на ветви вместо листьев
        черных и фиолетовых деревьев.
        Не могу унять эту дрожь в пальцах,
        но скоро смирюсь и с этой потерей.
        Я вышиваю небо на пяльцах
        нитками моих вен и артерий.
        Туман занавесил мое оконце,
        а, может быть, просто мешает марля;
        в твоем же всегда было больше солнца,
        когда мы делили комнату в Арле.
        У тебя всегда было много женщин -
        душистых и крепких, как плод кокоса.
        Ты научился любить их как вещи,
        не нарушающие хаоса,
        водил меня за руку по притонам,
        где, обижая шлюх, я писал крыши
        домов, распахнутые, как ладони
        и губы, навстречу лону Парижа.
        Я не доверял зеркалам и свету,
        и тем, кто хвалил за то, что похожи
        мои лица на автопортреты,
        которые были лишь картой кожи.
        Я дарил их друзьям: рты и уши,
        надменный взгляд в оправе щетины.
        В ответ они слали мне почтой души,
        распятые на шершавой холстине.
        Я развешивал души между небом
        в синих бенгальских огнях Мулен-Ружа
        и полями, беременными хлебом -
        моим единственным хлебом на ужин.
        Видно, я вызывал у них жалость:
        по ночам души шептали молитвы,
        днем бранили меня за усталость,
        и, разрываясь, стонали под бритвой...
        Теперь по утрам над моей кроватью
        развязывают кожаные ремни
        и руки, уставшие от объятий
        сада госпиталя Сен-Реми.
        Я ухожу от него по аллее,
        оставляя следы на снегу. Я знаю -
        это мое отраженье светлеет
        в зеркале. К весне и оно растает.

        Амстердам, июль 1999

        _^_



        * * *

        Привет тебе, явившейся извне
        Очерченности вздоха-междометья
        В уставшее от окриков столетье,
        Чтоб научить пространство кривизне,

        И рассказать, как двадцать с лишним лет
        Жила невозвращенкой за пределы
        Своей души, как покидали тело
        В сознанье - да и в обмороке - нет.

        Привет тебе, надежду на покой
        и новую надежду на надежды -
        Смирить свои послушные одежды
        И развязать их собственной рукой.

        Август 1999

        _^_



        * * *

        Впусти меня в прохладу пустоты,
        в пещеры глаз, за суетность зрачков,
        где приступы небрежной доброты
        скрываются за стеклами очков,
        где горизонт нарисовал тоску,
        и выше неба воспарила бровь.
        Ты слышишь, как к стучащему виску
        по мускулам карабкается кровь?

        Пророчествам ужасным вопреки,
        оставим этот город-монастырь,
        и пусть найдут друг друга две руки -
        одна - слепой, другая - поводырь.
        Пойдем со мной по кладбищу песка,
        средь разоренных раковин-могил,
        дотрагиваться кончиком носка
        до пены волн, что выбились из сил.

        Мы скажем много необычных слов,
        что прежде было стыдно говорить.
        Нам рыбаки покажут свой улов
        и объяснят, как нужно здесь ловить.
        Входящий в предначертанный удел,
        прилив научит терпеливо ждать
        и постигать свой собственный предел,
        который не обнять и не понять.

        Впусти меня в прохладу пустоты,
        где все дороги, что ведут назад,
        закончатся и разведут мосты
        в пределах горизонта, а не за,
        где солнце не восходит для броска
        на штурм рассудка, чтобы вновь и вновь
        на жернова стучащего виска,
        как на Голгофу, гнать мою любовь.

        Август 1999

        _^_



        ДНИ НЕЗАВИСИМОСТИ

        Празднуем Дни Независимости
        видимого от видимости,

        даты от места рождения,
        слова от убеждения,

        чисел от арифметики,
        органов чувств от патетики,

        пространства от стен квадрата,
        сестры от сестры и брата,

        судьбы от тюрьмы и паперти,
        пятна от крахмальной скатерти,

        сокрытого от дознания,
        того и другого от знания,

        таланта от дарования,
        лестницы от дыхания,

        рассвета от сновидения,
        желаний от вожделения,

        зарплаты от рук бухгалтера,
        женской груди от бюстгальтера,

        любви от постели и шепота,
        инстинкта от тела и опыта,

        Камбоджи от рук Пол Пота,
        трудов от седьмого пота,

        друга от обещания,
        смерти от завещания,

        лица от его фотографии,
        мрамора от эпитафии.

        А надо бы - "я" от "все мы",
        нерва от нервной системы,

        отца от смертельной усталости,
        себя от сыновьей жалости,

        молитвы от стона и крика,
        Его от иконы и лика.

        Август 1999

        _^_



        ПОД УТРО

        Под утро - время больных и сирых,
        в час, когда никто никому не должен,
        на одной шестимиллиардной мира
        пейзаж до невыносимости сложен
        и тверд до окостенения взгляда.
        Попытка осмыслить нагроможденье
        предметов - мальчишеская бравада
        мозга в реакции на отторженье.

        Город укрылся простыней пустыни
        неба после остановки дыханья.
        Поезда метро уходят пустыми
        под всполохи искр и скрежетанье.
        На иглах рельсов вагоны похожи
        на цинковые кубики инъекций,
        вводимых в вены тоннелей - под кожу
        города с остановившимся сердцем.

        Позеленевшая с ума Свобода
        тушит в заливе свой розовый факел,
        более не различимый с восходом.
        И Статуя превращается в бакен,
        кричащий homo homini lupus est.
        Город, заплеванный, как пол в бильярдной,
        просыпается, целуя флаг и крест
        на верность моей шестимиллиардной.

        Август 1999

        _^_



        ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЬ

        Я было и есмь! И путь мой означен -
        Из чрева Марии в Иерусалим.
        Я знаю что ждет меня там, но иначе
        Нельзя, ибо зов Его неумолим.

        Не ждите меня у дверей синагоги.
        Как только зажжется восток на заре
        И первым лучом прикоснется к дороге,
        В тот час же покинет душа Назарет.

        Мой путь - только мой, не идите за мною.
        Найдите прохладу у кромки воды,
        Где тополь тенистый спасет вас от зноя
        И тело насытят вино и плоды.

        Не ждите меня у дверей синагоги.
        Молитвой пустыня иссушит мне рот.
        А вас пусть утешат привычные боги
        Всех ваших печалей, сует и забот.

        Не перебирайте священные свитки.
        Премудрость вовек не пристанет к руке,
        Ласкавшей, как прелести женские, слитки
        Терзавшей блудницу в хмельном кабаке.

        Не ждите меня у дверей синагоги.
        Чудес не случится. В назначенный год
        И Рим венценосный падет вам под ноги,
        Как только наступит тому свой черед.

        И как не согнутся ливанские кедры,
        И дождь не наполнит моря до краев,
        Не станет никто от щедрот моих щедрым.
        И пустят на ветер наследство мое.

        Я есмь и буду! И путь мой означен -
        Из чрева Марии в Иерусалим.
        О, люди! Ваш плач будет щедро оплачен,
        И голод любви ко мне неутолим.

        Август 1999

        _^_



        BOARDWALK
        Маленькая поэма


        I.

        Нельзя судить о ценности предмета
        за то, что прост и объясним при этом.
        Как часто форма, цвет и назначенье -
        лишь результат случайного стеченья.
        И, в силу беспричинности чудачеств,
        природа в нем скрывает много качеств,
        которых мы без должного труда,
        быть может, не постигнем никогда.

        Но в жизни экономя на предлогах,
        Сегодня мы - подобья осьминогов,
        в попытках быть в осьми местах и лицах,
        осьми забот и на осьми страницах,
        порой забыв, что есть один удел
        у бесконечной вереницы дел,
        и время - царь, и бог, и господин.
        И в этом, к сожаленью, смысл один.


        II.

        Boardwalk - это деревянный настил
        вдоль пляжных песков, лежащих без сил,
        вдоль улицы с бегающими глазами
        автомашин и скорбящими фонарями,
        вдоль океана в нью-йоркском заливе,
        спорящего в приливе-отливе
        с абрисом материка-холерика,
        именуемого Америка.

        Утро на boardwalk'e хмуро и нежно,
        ветер-младенец сопит безмятежно.
        В камнях прибрежных всплеснется волна -
        море вздохнуло и вновь тишина.
        В небе высоком бесшумные птицы
        ждут появления колесницы
        старого Гелиоса, и, наконец,
        плавится тусклый небесный свинец,

        и возгораются туч эполеты,
        и просыпаются тени предметов.
        К спящим слетаются души, и вновь
        к лицам домов приливает кровь
        в час, когда засыпают грабители
        и прочищают легкие двигатели
        автобусов, пугая собак окрест
        перекрестка Сёрф Авеню и Пятой Вест.

        Бодрой походкой вкусивших от древа
        на boardwalk восходят Адамы и Евы,
        изгнанные когда-то из рая,
        пороками тело и душу израня,
        дышать испареньями йода и брома
        очень полезными от всего, кроме
        самих пороков и смутной надежды -
        райские снова примерить одежды.

        Жадно вдыхают ветер Атлантики
        первые бегуны и романтики.
        С потной земли подымаются томные
        обернутые в тряпье бездомные.
        Гаснут огни на фонарных столбах,
        тает окружность луны в небесах.
        Мрачней и острее становится тень -
        над boardwalk'ом затевается день.


        III.

        Boardwalk скреплен миллионом гвоздей,
        по шляпке на каждого из гостей -
        пеших или прибывших в сабвее,
        русских, латинос и макковеев.
        Всё испытали соленые доски:
        от кресла-каталки до спермы и соски.
        Изредка в них прорастают растения
        чайкам-хозяевам на удивление.

        Будучи во всех отношеньях свободные,
        чайки всегда почему-то голодные,
        и птичий свой долг - подыматься в небо,
        исполняют лишь вслед за корочкой хлеба,
        что и доказывает неправоту теории
        Дарвина в новейшей истории,
        в которой слабейшие, как теперь водится,
        получают пособия по беззаботице.

        Издавна boardwalk имеет столицу -
        на Кони-Айленд идут веселиться.
        В парке железном царит кутерьма -
        аттракционы и рыбья тюрьма,
        в которой двужабрые перед двуногими
        с фотоаппаратами и хот-догами,
        в тесном аквариумном стакане
        разыгрывают коммунизм в океане.

        На Брайтоне boardwalk уже заграница -
        кафе a la russe на Крещатике в Ницце,
        водку здесь предпочитают виски
        и оборачиваются на английский.
        Здесь часто какой-нибудь бард-буревестник,
        попавший в отказ за крамольные песни
        сегодня поет про любовь и закат,
        имея в виду Петербург и Арбат.


        IV.

        А вечерами на Брайтон-ривьеру
        стекается люд поглазеть на премьеру
        очередной серии эмигрантской пьесы,
        начатой, кажется, кем-то в Одессе.
        Каждый сам себе драматург и актер,
        зритель и критик, гример, билетер.
        Партер-авансцена садится в кафе
        и роли играются здесь подшофе:

        Моцарт с Сальери - партнеры по бизнесу.
        Каждую пятницу, пусть хоть кровь из носу,
        с женами-куклами для самоваров
        смачно крушат кипяченых омаров.
        Глазом, краснеющим от натуги,
        вмиг отмечают жирок у подруги
        и с ужасом этикетку в наряде.
        Где уж тут вспомнить о яде?

        Рядом с Моцартами и Сальери
        сидят воспитанники Алигьери.
        Закусывая шашлыком под аджику,
        Орфеи разглядывают Эвридику
        в деве в передничке и с подносом,
        выныривающей перед самым носом
        из кухни, как из преисподни,
        в дразняще прозрачном исподнем.

        Над следующим столиком официанты
        вьются шмелями. Два секунданта
        поле готовят для вечной дуэли
        Гаргантюа и Пантагрюэля.
        Стол живописен, как карта Москвы
        с парками из салатной листвы,
        кварталами блюд, площадями тарелок
        и башней "Кремлевской" без стрелок.

        На boardwalk слетаются души диктаторов -
        генералиссимусов и императоров.
        Души подсаживаются за столики
        под зонтиками с пивной символикой,
        и трепетно ждут августейшие зрители,
        вселяясь в присутствующих посетителей,
        чтобы на пике накала страстей
        кто-то порадовал казнью гостей.

        В кафе же на случай ЧП или драки
        служат андерсеновские собаки
        с глазами-чашками, мордами-блюдцами -
        выглядят писаными ублюдцами,
        пугая обидчиков и обиженных
        мускулами на затылках стриженных.
        И из уваженья к атлетике
        все нынче помнят об этике.

        На лавках галерки по обе стороны
        Сидят пожилые синички и вороны,
        нахохлившиеся, как шары пернатые,
        то ли замерзшие, то ли горбатые.
        Ждут, пребывая в оцепенении,
        то ли пришествия, то ли затмения,
        глядя на прохожие игрища
        взглядом ни любящим, ни ненавидящим.

        Мимо бредут воспоминанья о Сталине,
        о войне, об оттепели и проталинах,
        о первых женах и последних любовницах,
        о тех и других - очень добрых и скромницах.
        Гуляют собаки, застенчивей кроликов,
        иногда оживают статуи алкоголиков
        и кружатся в танце, выписывая плавные
        траектории собак академика Павлова.

        Гуляют мечты о счастливом билете,
        внимательных и устроенных детях,
        светилах-врачах и модных обновках,
        о все покрывающих в жизни страховках.
        Грустнеют глаза, принимая на веру
        чужую удачу, в которой все в меру:
        здоровье, зарплата, гениальные внуки,
        зятья - мудаки и невестки - суки.

        Мягко ступая, Юнги и Фрейды
        обходят эскадру стоящих на рейде
        скамеек с роденовскими фигурами
        Психей, изогнутых под Амурами.
        Так же, как и каналы Венеции,
        boardwalk полезен для желез секреции
        всех категорий местных влюбленных -
        как не-, так и о-душевленных.

        "Думать, что все мы - потомки Ноя -
        антропоморфическая паранойя!" -
        с внешностью беглого из СИЗО,
        в толпе проповедует Ломброзо,
        определяя задатки прохожих
        не формой черепа, но цветом кожи
        и схожестью черт, что подмечено метко,
        с чертами зверей - вероятных предков.

        "Смекалку заимствуем мы у макак,
        патриотизм - у котов и собак.
        Мадонны-подростки из-под ресниц
        глядят на младенцев с ухмылкой лисиц,
        и даже святые с холстов Тициана,
        походят ужимками на павианов.
        Если господь нас создал по "подобию",
        то от чего у людей узколобие?"


        V.

        Над океаном, сокрытым во мгле,
        небо пронзила, подобно игле,
        молния, рвущая темноту
        на слепоту и глухоту
        глупых рыб и беспомощных птиц,
        ныряющих в небо, упавшее ниц
        на змей, насекомых, и прочих зверей,
        у столиков, кресел, окон и дверей.

        И пала вода на дощатую палубу,
        заглушая скулящих жалобно
        тварей, мечущихся меж бортами
        с пеной у ртов и ловящих ртами
        дикой толпы, потерявшей вождя,
        молитву, что чудится в реве дождя.
        Boardwalk качнуло гигантской волной
        и оторвало от тверди земной.


        VI.

        Все на сегодня. Занавес-ночь.
        Летним дождем все разогнаны прочь.
        Влажным огнем фонарей загрустил
        то ли ковчег, то ли просто настил,
        то ли пустынный перрон полустанка,
        где ветер катает пустые банки,
        обрывки аккордов, смеха и фраз,
        которые я напридумал для Вас…

        июнь-август 1999

        _^_



        * * *

        Повезите мою душу в Даун-таун.
        Что музеи нынче ей, что зоопарки.
        Я уже успел устать от здешних фаун
        и от флоры, что скопилась в Сентрал-парке.

        Покажите ей, откуда правят миром,
        как живет наместник Бога в сейфах-трюмах.
        Пусть увидит Уолл-стритовских вампиров
        и апостолов при бабочках в костюмах.

        В чаще железобетонного бамбука
        поцарапайте мне душу небоскрёбом.
        Эй, Свобода! Поднимите выше руку.
        Пусть ваш факел обожжет глаза и нёбо.

        Прокатите, если можно, мою душу
        на пароме, что челночит по старинке.
        Я не выбрал еще берег, что мне нужен,
        этот - ясный или тот, который в дымке.

        Но, боюсь, что все одно - зимой и летом.
        Может, кануть в бессезонье на Мальорку.
        Пусть решают Статен-Айленд и Манхеттен
        сами мое местожительство в Нью-Йорке.

        А пока что я живу, играю в куклы.
        Иногда - наоборот, они со мною.
        Видно, выпало мне обессмертить Бруклин.
        Ну да Бог с ним, если Он тому виною.

        Август 1999

        _^_



        ИЗ ДЕТСТВА

        I
        Отец и мать, их матери с отцами,
        их сестры, братья, тетки и дядья
        с детьми, родителями, женами, мужьями,
        друзья, соседи, снохи и зятья
        в тумане глянца смотрят в объективы,
        под белый залп бенгальского огня.
        Как незнакомы все и как красивы
        на фотографиях эпохи "до меня".

        II
        Длина портьер разбужена дверями.
        Из узких окон боком входит свет,
        как яхта в порт, цепляясь якорями
        за стулья и запыленный буфет.
        Покой взрывается настенными часами,
        держащими, как соску, ключ во рту.
        И утро ставит чайник на плиту
        и наполняет кухню голосами.

        III
        За стенкою соседская девчонка,
        такая же рабыня, как и я,
        терзает фразой комнат перепонки
        из фортепьянной книги бытия.
        И снова тишина. Мой брат со скрипкой
        на прядь смычка наносит канифоль.
        И в комнату пустую, как бемоль,
        исходит звук, как стон - густой и липкий.

        IV
        Вверх! Мимо запахов чужой квартиры,
        по лестнице, ведущей на чердак,
        под мокрый шифер, под капель скозь дыры,
        в изрезанный лучами полумрак.
        Скольженье без дыхания по крыше,
        на самый край к заборчику. Там ждет
        лишь смерть на дне акации, а выше -
        летит душа в погоню за дождем.

        Август 1999

        _^_



        * * *

        Душа еще не спит, и Память где-то возле,
        Не то что бы в друзьях, но в комнате вдвоем.
        Душа глядит в окно, а за окном промозглый,
        Истошный черный ветер ломится в проем
        Неплотных рам стекла, в щербины, шрамы, щели,
        Под выступ кирпича, под краски волдыри.
        И, в комнату войдя, шевелит край постели,
        Как теребит дитя за юбку - посмотри!

        А Память, не спеша, по лунным половицам,
        По трепетным теням, по бликам фонарей,
        Обходит по ночным очерченным границам
        Округлости стола и замкнутость дверей,
        Тесненых переплетов в нишах книжных полок
        Угрюмое соседство в десять этажей.
        А за стеной вдруг шорох тысячью иголок
        Кольнет внезапно сердце, спящее уже.

        В ночи кружатся сны, заглядывают в Душу.
        Огромные глаза чернее пустоты.
        Исчадия Души зовут ее наружу,
        Туда, где жизнь страшней и дольше темноты.
        Туда, где немотой охваченное пламя
        Сжигает небеса, и за спиной обрыв,
        Где до мечты уже дотянешься руками,
        и сердце сладкой болью меряет разрыв.

        Пророчица сама и матерь всех пророчеств
        Встречает Память тех, кто в поисках родства,
        Пришел в полночный сад бессонных одиночеств,
        Предметов и надежд, опавших, как листва,
        В сезон календаря без месяцев и года,
        С прогнозами дождей из пепла и бумаг.
        Тех, кто потом уйдет туда, где предан, продан,
        Кого так сердце ждет, и кто ему же враг.

        В окно вошла Луна, осыпанная мелом.
        Так тихо входит смерть и терпеливо ждет,
        Пока не воспарит над странным белым телом
        Уставшая Душа, и Память не уйдет.
        Сквозь лабиринты сна, обвалы и провалы,
        Назад! Она уже садится на кровать.
        Найти, вернуть себя, во что бы то ни стало,
        И сердцу приказать: не спать, не спать, не спать.

        Сентябрь 1999

        _^_



        * * *
                И.Б.
        Дождь ушел за тридевять земель,
        Утирая слезы кулаками.
        Вот и все. Чужими облаками
        Застлана последняя постель.

        Тысячестраничная душа
        Вырвана из трепаной обложки.
        На маяк кладбищенской сторожки,
        Что вдали мерцает чуть дыша,

        Сквозь туман венецианских грез
        Поведет Харон за ним гондолу,
        И найдет монетку валидола
        За щекой - в уплату за провоз.

        В той земле, где вновь сменили флаг,
        Где родился и не умер некто,
        Переулкам, улицам, проспектам
        Положите на душу пятак.

        Перекройте реку, что текла
        Всеми отраженьями к надежде,
        И покройте бронзовой одеждой
        Некогда златые купола.

        Над брусчаткой зимних площадей,
        На глазах у слепнущих атлантов,
        Пусть летают траурные банты
        Стаями голодных голубей.

        Октябрь 1999

        _^_



        ПРОЩАНИЕ

        Я уже не помню многих дат,
        не спешу за утренней газетой,
        и считаю доброю приметой
        повернуть на полпути назад.

        Если там и ждут, то не меня,
        если будут помнить, то недолго.
        Все дела опять идут без толка,
        если что горит, то без огня.

        Мне пора. В погибель твоих глаз
        я бросаю душу, как монету,
        чтобы жизнь Галлеевой кометой
        возвращалась мне в столетье раз.

        Ты поймешь. Ну, что я говорю!
        Ты вздохнешь, что есть почти прощенье,
        память, грусть, досада, отомщенье
        и скупой подарок сентябрю.

        Сентябрь 1999

        _^_



        © Михаил Фельдман, 1999-2018.
        © Сетевая Словесность, 1999-2018.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Макс Неволошин: Психология одного преступления [Это случилось давным-давно, в первой жизни. Сейчас у меня четвёртая. Однако причины той кражи мне все ещё не ясны...] Тарас Романцов (1983 - 2005): Поступью дождей [Когда придёшь ты поступью дождей, / в безудержном желании согреться, / то моего не будет биться сердца, / не сыщешь ты в миру его мертвей, / когда...] Алексей Борычев: Жасминовая соната [Фаэтоны солнечных лучей, / Золото воздушных лёгких ситцев / Наиграла мне виолончель - / Майская жасминовая птица...] Ирина Перунова: Убегающая душа (О книге Бориса Кутенкова "решето. тишина. решено") [...Не сомневаюсь, что иное решето намоет в книге иные смыслы. Я же благодарна автору главным образом за эти. И, конечно, за музыку, и, конечно, за сострадательную...] Егавар Митасов. Триумф улыбки [В "Стихотворном бегемоте" состоялась встреча с Валерией Исмиевой.] Александр Корамыслов: НЬ [жизнь на месте не стоит / смерть на месте не стоит / тот же, кто стоит меж ними - / называется пиит...]
Словесность