ЗОЛОТОЕ ТЕЛО АФРОДИТЫ

Тени в городе переливчатые: они просачиваются через плотные листья эвкалиптов, капают на асфальт, на лица прохожих, на пышные груди проходящих молодых и не очень женщин.

Старые эвкалипты стоят здесь уже сотни лет. Город, выросший вокруг них, обвил деревья кварталами, невысокими домами, мощеными дорогами, фруктовыми лавками, мастерскими и вечной суетой смертных. Город тоже построен давно, но старость приходит по-разному. Эвкалипты выглядят могучими и сильными, а город ветшает: краска с домов срывается целыми кусками, обнажая кладку. Открытые ставни скрипят на ветру, то и дело распугивая птиц, сидящих на ветвях могучих эвкалиптов. Старик с глубокими морщинами и хитроватым взглядом стоит, прислонившись к такой стене с облупившейся краской, и покуривает сигарету рядом с позолоченной статуей Афродиты, у которой черные впадины вместо глаз.

Вросшая в бетонную стену позолоченная статуя приглашает посетить место позади нее, которое скрывается в черном проходе. Золотая краска Афродиты шелушится от времени и палящего солнца, обнажая материал, из которого она сделана. Погруженный в себя, я машинально прохожу еще пару кварталов, открываю черную дверь кирпичного дома с арочными мавританским окнами, изогнутыми и заостренными сверху. Черная дверь ведет во внутренний двор. На двери бледной красной краской небрежно нарисовано сердце. Краска стекла по двери и застыла, сквозь нее проступал черный цвет. Я поднялся по длинной лестнице наверх и оказался на залитой солнечным светом бетонной площадке. На ней играли в догонялки двое детей. Окружавшие площадку стены рисовали на полу контрастные геометрические тени. Мать запрещала детям выходить за черную дверь с красным сердцем, ведь там были улица и дорога, а на площадке они находились в безопасности. Дети мельком взглянули на меня и продолжили бегать друг за другом. Я поднялся по еще одной лестнице наверх, попал в коридор, свернул направо, прошел порядка ста метров до нужной двери, повернул ключ в замке и зашел внутрь. За круглым столом у окна сидела золотая Афродита с черными впадинами вместо глаз. Она встала, подошла поближе и положила руки мне на плечи. Я закрыл глаза и слился с ней в поцелуе. Я хотел бы смотреть на нее, но боялся провалиться в ту темноту, что звала меня из этих впадин. Ее золотые губы были настолько горячими, что я боялся обжечься, но она смиряла этот огонь, которой погружал мое тело в возбуждение и спокойствие одновременно. Мои глаза были закрыты, а свет просачивался через тонкие веки. Она поцеловала меня в губы еще раз и сделала шаг назад. Я открыл глаза. Издалека ее впадины были не такими страшными.

– Будешь кофе? Или, может быть, пива?

Золотое тело Афродиты было покрыто сколами, из которых проглядывал ее истинный материал. Когда она шла, золотые чешуйки трепетали от сопротивления воздуха, и их становилось значительно больше. Вот-вот сорвется еще одна.

– Я хотел поговорить с тобой. Поговорить о твоей работе. Ты не обязана работать там, ты же знаешь?

– Да, знаю.

Она посмотрела в окно своими черными отверстиями вместо глаз. Эти впадины поглощали свет, забирали его. Когда они смотрели на свет, его становилось в мире немного меньше. Зато у нее было чувство юмора. Может быть, свет и был его топливом.

Афродита закурила "Пэлл-Мэлл" и медленно выпустила струйку дыма в окно. Я смотрел, как дым врезается в угол стены и рассеивается по желтым обоям со старомодным рисунком. Гудели автомобили, люди внизу торговали всем подряд, цыганята клянчили деньги у прохожих, а какой-то делец придумал уличную игру – разложил пачки сигарет с зажигалками в несколько рядов на расстоянии метра друг от друга. Чтобы выиграть, надо было закинуть три пластмассовых кольца на пачку сигарет с зажигалкой. Закинул – приз твой. Есть три попытки. Участие за пару монет. Зарабатывает на мазилах-курильщиках.

Глаза Афродиты поглотили еще немного света. Я открыл холодильник и достал пиво.

– Мне нравится работать там. Я привыкла. Нравится, когда палящее солнце высушивает мою золотую кожу, а проливной дождь смывает ее с меня. Мне нравится проход внутрь, через который идут люди, и как они проходят мимо меня. Я не знаю, что там, но мне нравится быть его частью. Частью этого прохода, в который заходят люди, а потом выходят только их спины, и я не могу понять, кто конкретно вышел, ведь я не вижу лиц выходящих, только их спины. А их спины мне незнакомы. Мне нравится моя работа. Только ты не ходи туда.

Она отвернулась от окна и взглянула на меня своими черными отверстиями вместо глаз.

– Не заходи туда. Я не хочу, чтобы ты заходил в этот черный проход.

– Не буду.

Она присела на матерчатое потертое кресло и затушила сигарету. Я сделал глоток пива. В тот момент, когда пиво разливалось по горлу, она отобрала у мира черными впадинами вместо глаз еще немного света. На секунду мне показалось, что это сделал я.

– Мне пора на работу, – сказала она. – Тебе тоже. Вы построили то большое здание у парка со старыми эвкалиптами?

– Нет. Так быстро здание не построить. Нужны годы.

– Годы? И ты будешь годами строить это здание с другими такими же как ты. А когда достроишь, что произойдет?

– Не знаю. Поеду на другой объект. Буду строить там другое здание. Ты поедешь со мной?

– А как же черный проход?

– Я думаю, что он не настолько важен, чтобы сама Афродита отдавала ему почти всё свое время.

– Знаю, но я привыкла к нему. Привыкла к моему проходу. Привыкла к лицам и спинам. Это не так просто, как кажется, но у нас впереди еще несколько лет, правильно?

– Правильно.

– Значит, впереди у нас много часов.

– Да, у нас много часов.

Она поманила меня к себе, я поставил пиво и подчинился. Мы занимались любовью под оркестр уличной жизни: рычание автомобилей переплеталось с ярмарочной суетой и звонким хором сотен голосов. Всё сливалось в дикую какофонию, которая не замолкала ни на секунду, но и не повторялась, создавая бесконечное разнообразие музыкальных форм, если представить весь этот шум за занавесками как музыкальное сопровождение жизни. В такие моменты всё обращается музыкой. Может, мы и хотели бы тишины, но звук нельзя было выключить. Мы были не в силах остановить жизнь, а жизнь бурлила в нас, жизнь бурлила вокруг. Жизнь бурлила в золотом теле Афродиты, когда она сотрясалась от оргазмов, поглощая свет своими черными отверстиями вместо глаз. Мы тяжело дышали, а потом уснули под непрекращающийся городской шум.

Когда я проснулся, Афродита ушла. В постельном белье и на полу то и дело попадались на глаза ее золотые чешуйки. Я налил из графина стакан воды и залпом его осушил. Я больше не хотел видеть или представлять, как она стоит у того черного прохода. Черный проход занимал всё мое время. Работая на стройке, наблюдая как поворачивает кран, я думал о нем. Идя в сторону дома на закате, вдоль моря, измотанный трудом при температуре тридцать два градуса выше нуля, в тени эвкалиптов, я думал о черном проходе и никак не мог вытравить его из головы. Он заполнил всё мое существование, и только во время встреч с ней моя душа успокаивалась, а мысли переключались. Я ждал этих встреч, чтобы перестать думать о черном проходе, у которого стояла Афродита. Я ждал встреч с ней постоянно. Работа перестала иметь значение, хотя не могу сказать, что имела когда-либо. Это лишь необходимый фон жизни, а я был просто частью музыкального городского оркестра, который гудит на улице – подобно той симфонии, которую я слушаю, когда мы занимаемся любовью, но звучащей для кого-то другого. В конце концов, как и у всех, – череда успешных и не очень попыток скрасить существование. Создать ритм и погрузиться в него, стать частью городского шума, а там уже не так важно, кто ты и чем занят.

Когда Афродиты не было рядом, всё превращалось в надоедливый скрежет случайных и в основном неприятных звуков, и я больше не слышал музыки. Никак не мог найти ее сколько бы ни пытался. Но стоило нам соединиться, всё возвращалось: весь городской звук в миг выстраивался в красивые арпеджио, переливчатые гармонии и затейливые переходы, которые увлекали своей изобретательностью и разнообразием. Но это происходило только когда она была рядом. Она стала владеть моей музыкой, и я ничего не мог с этим поделать. Признать и смириться или закончить строительство и уехать? Что-то внутри меня сопротивлялось обоим вариантам. Я знал, в чем дело – дело в том, что заполняло мои мысли, когда мы были не вместе. Место, в котором я не должен оказываться. Место, куда входить запрещено. Место, которое разрушает мою музыку и забирает Афродиту. Я не мог ни смириться, ни уехать. Я хотел слушать музыку, а не бесконечный нескладный шум. Я хотел, чтобы она была рядом. Я оделся и вышел из квартиры, спустился по железной лестнице вниз, прошел по бетонной площадке. Детей не было. Теней тоже, солнце уже спряталось за горизонтом, и проступили сумерки. Было пусто, и весь этот бетон вокруг будто надвигался на меня, пытаясь раздавить. Почти бегом я вышел из дома через черную дверь с бледно-красным растекшимся сердцем и двинулся вниз по улице.

Краски вокруг еще немного померкли. Похоже, Афродита забрала еще немного света своими черными впадинами вместо глаз. Я стоял за углом той улицы, не в силах двинуться с места. Не мог решиться. Люди шли толпой, шли в тот черный проход, рядом с которым стояла Афродита, влитая в бетонную стену. На улице стало совсем темно. Ее черные глаза дополняли ночь. Золотое тело с сотнями сколов переливалось в лунном свете. Люди смеялись, играла музыка, очередь двигалась медленно, пары держались за руки или обнимали друг друга. Женщины были в обтягивающих джинсах или коротких юбках. Девушка рядом попросила огня. Прикурил ей коричневую сигарету.

Я мечтал оказаться ростом пониже своего, хотел быть ниже людей вокруг, чтобы прошмыгнуть внутрь, не попавшись ей на глаза. Очередь медленно двигалась ко входу, и я был ее частью. Я старался не смотреть на черный вход и уставился в пол, будто это сделает меня невидимым. Я набирался мужества, чтобы совершить смелый поступок, но меня трясло от страха и возбуждения. Виски пульсировали, руки тряслись. Ни капли мужества во мне не было. Только сковывающий страх перед неизвестностью, в которой я продолжал медленно двигаться, стесненный десятками людей разного пола, запахов, мыслей, настроений и чувств. Когда я оказался совсем рядом с входом, я слышал, как колотят вязкие басы и сотрясают мою грудь. Одновременно отдельным ритмом барабанит мое сердце. Наконец я поднял глаза. Афродита смотрела прямо на меня своими черными впадинами вместо глаз. Ее обнаженное золотое тело, вросшее в бетонную стену, было неподвижно. Она вбирала из этого мира большой кусок света, и я увидел, как ночь стала темнее прежнего. Я вошел, подталкиваемый давлением толпы. И вот я внутри. Там, где не должен был оказаться. Там, где мне не было места. Сюда Афродита забирает весь свет снаружи своими черными отверстиями вместо глаз. Внутри было темно, но я знал, что весь украденный ею свет прямо тут: растоптан тысячами ног, разобран тысячами рук, расхищен тысячами теней, снующих взад и вперед.

Я захотел выпустить свет обратно, чтобы он вернулся на волю, но понятия не имел, как это сделать. Я даже его не видел. Я просто знал, что он здесь, и мне нет пути назад. Он поглощен ею, значит здесь и останется. А раз он здесь, а я люблю Афродиту, то и я останусь здесь. Буду поглощен ее глазами, как свет снаружи. Буду тем, что она забрала.

Музыка будто не играла, а гудела, превращая набор хорошо собранных гармонических и ритмических пассажей в безумный и раздражающий шум. Вокруг быстро двигались тени. Они танцевали, тряслись, стояли и покачивались. Но тени принадлежали будто не людям, а существам. Я заметил, что они больше не прикасаются ко мне, как это было в очереди перед входом. Толпа несла меня вперед, а теперь все эти существа оказались рядом. Стало еще теснее прежнего, но я не чувствовал их прикосновений. Они словно проходили сквозь меня, будто я был здесь один. Пока я размышлял об этом всём, со мной что-то произошло. Я почувствовал, как что-то входит внутрь меня, просачивается через грудь и отделяет от всего происходящего. Я переставал быть частью этого черного пространства. Поглощенный Афродитой свет начал входить в меня. Он метался вокруг и наконец нашел меня и впитался. Я чувствовал его в себе, он был внутри и просился наружу.

Я долго шел по темному пространству в поисках выхода среди теней и звуков. Звуки мучили меня: они стучали, скрежетали, наслаивались друг на друга, достигали то невыносимой громкости в отвратительных сочетаниях так, что позвонки в спине будто начинали смещаться, то звучали тихо и зловеще, наводя на меня страх и ожидание чего-то, что не должно происходить. Я шел к выходу, которого не видел, через толпу, которую не чувствовал, через музыку, которая не была музыкой, к Афродите, которую так любил. И я нес в себе свет, который она собирала своими черными впадинами вместо глаз.

Наконец я вышел наружу. Меня ослепил яркий свет раннего утра. Улица была залита им, он бликовал в стеклах домов и хроме припаркованного с вечера старого мерседеса. Я давно не видел такого яркого утра. Я знал, что по левую руку от меня у черного прохода стоит она. Я развернулся и посмотрел на нее – на статую Афродиты, врезанную в бетонную стену шестиэтажного дома. Вместо глаз – черные пустоты, смотрящие в никуда. Ее тело было красивым, хоть краска на щеке и плечах и слезла. Я видел, как золотые чешуйки взмыли в воздух: порывом ветра их бросило выше, кувырком они влетели в крону могучего эвкалипта и скрылись где-то в его пышной листве.

Я шел домой по безлюдной улице, поднялся в свою квартиру на третьем этаже. Солнце рисовало контрастные тени, разделяя лестничную клетку на темные и светлые участки. Я нарушил этот баланс и геометрию на мгновение. Подойдя к двери, я дважды повернул ключ и вошел внутрь.

В конце комнаты ослепительно бликовало золотое тело Афродиты, отблески света очерчивали ее контуры: от шеи спускались на грудь и дальше к бедрам и изгибу ног. Сотни сколов нисколько не портили ее, они лишь придавали фактуру, а золото отражало солнце, и вся комната была засыпана солнечными зайчиками. Когда она направилась ко мне, они запрыгали по потолку, полу, стенам, зеркальному комоду, стульям, столу и надвигались на меня. Свет заполнил всё пространство вокруг. Она была светом и частью меня. Почему она не хотела, чтобы я заходил внутрь? Почему она так хотела хранить этот свет и забирать его, когда он так был нужен снаружи?

Она подошла вплотную. Ее ладони прикоснулись к моему лицу. Она смотрела и не сводила с меня своих глаз, а солнечные зайчики прыгали вокруг, ослепляя меня. Ветви эвкалиптов начали расти и просачиваться в наши окна: они, цепляясь и срывая занавески, обвивали стол, стулья и всё вокруг. Вот уже могучий ствол дерева внутри нашего дома разрастается и приближается к нам, заполняя всё пространство вокруг нас своей матово-зеленой листвой. Я чувствую, как тонкие ветви и листья касаются моих ног, бедер, груди, плеч и лица. Солнечных зайчиков больше не видно, и яркий свет просачивается через листья, на которых появляются бутоны-коробочки. Из бутонов расцветают белые и красные цветы эвкалипта с пушистыми тычинками, их аромат заполняет наши легкие. Ветер задувает внутрь, срывает цветы и золотые чешуйки с тела Афродиты, обнажая ее истинный материал. И всё это кружит вокруг нас. Мы смотрим друг на друга, а город тем временем продолжает греметь: рычат автомобили, звенят сотни и тысячи разговоров, шуршат метлы дворников, хлопают двери и скрипят ставни, звякают кружки пива и дышат кофемашины. Всё превращается в музыку.

© Вахтанг Чантурия, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.