Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность


Страна вечности



КИЕВ.  НЕЗНАКОМЫЙ  АДРЕС


Хорошо, что однажды с письмом он прислал мне свою фотографию, иначе я не помнила бы его лица.

В конце июля кончилась наша институтская производственная практика, и три моих сокурсницы уехали домой, в Питер, а я задержалась на сутки - не помню, почему. Из комнаты - на время практики нас поселили в студенческом общежитии, пустовавшем во время летних каникул - нас выселили в день их отъезда. Небольшая дорожная сумка с надписью "Аэрофлот" на синем боку вмещала мои пожитки и отчет об успешном прохождении практики, подписанный зам. начальника строительного управления. Я сидела душным июльским вечером с сумкой под ногами посередине голого широкого вестибюля на девятом этаже общежития, почти в центре Киева. Темный вечер совсем уж собрался скатиться в ночь, внизу шумели плотные тополя, их хорошо было слышно с балкона, но на балкон ходят курить, а сигареты у меня кончились, и деньги тоже. В те усредненно-благополучные времена особым шиком казалось спустить все деньги подчистую перед возвращением, оставляя лишь пятак на метро. Билеты на поезд до Питера, тогда еще Ленинграда, но мы снисходительно цедили - "Питер", покупались заранее, чаще всего в самом Питере и покупались "туда-обратно". Нам, третьекурсницам достаточно престижного института, такая игра в нищету заменяла общественные протесты, о которых мы все же грезили подчас, хотя "пражская весна" застала большинство в старшей группе детского сада. Наши "мужики" могли, в конце концов, напиться и подраться, нас же после обильной выпивки не эстетично рвало в туалете. "Нищета" привлекательнее.

Темнота намертво прилипла к окнам, ни звездочки, ни света уличного фонаря, темно, как бывает только на юге. Пару раз через вестибюль прошли такие же практиканты, не обращая на меня внимания, один раз пожилой мужчина, наверное, комендант, - покосился подозрительно, но ничего не сказал. Наступило ленивое затишье. Жара на улице спала, но здесь оставалось душно и неуютно. Горела тусклая дежурная лампочка над лифтами, читать при ней было утомительно, да и не хотелось читать. Я смотрела в пустое черное окно - с девятого этажа не видно тополей, неба тоже не видно. Скучно не было, было немного пусто, странно и просторно. В таком состоянии можно просидеть долго, как сидят кошки, не думая и не сосредотачиваясь на чем-то определенном; некоторые даже любят ночные залы ожидания, а в вестибюле сидеть не в пример лучше, чем на вокзале.

Он вбежал по лестнице с нижнего этажа, мельком взглянул на меня и прошел в глубь коридора. В полуночной тишине слышно было, как он стучит в одни двери, другие, дергает их за ручки, но никто ему не открыл. Вернулся, насвистывая безо всякого огорчения, направился дальше по лестнице на последний десятый этаж, и там, видимо, попал куда-то, потому что снова появился, считай, через час. Посмотрел на меня более пристально, подошел:

- Ты чего здесь сидишь?

- Из комнаты выселили. Утром домой уезжаю. У тебя сигареты не найдется?

- Я не курю, но сейчас отыщем. Пошли.

Я направилась за ним следом, повесив на плечо сумку. Он прошел по неосвещенному коридору, задержался у одной из дверей, пошарил рукой над косяком и выудил пару сигарет; потом у второй, с тем же результатом. Протянул мне:

- Хватит?

- Что это у вас за обычай?

- Оставляют для тех, кто ночью "пулю" пишет, вдруг у них сигареты кончатся. В таком деле без курева никак.

Я сама училась играть в преферанс, неумело "расписывала пулю" и знала, как хочется курить за карточным столом. И никто еще не ведал о таком благе, как круглосуточные ларьки или магазины "24 часа".

Он посмотрел в сторону пустого вестибюля и без паузы продолжил:

- Хочешь, пойдем ко мне, я сегодня один, без соседа. Чего здесь торчать?

Мы спустились на восьмой этаж, в его комнату. Шикарная комната - на двоих, с душем. Мы-то с подругами жили в четырехместной. Соседа на самом деле не оказалось. Кровати были условно застелены, из-под смятых покрывал торчало белье и тощие подушки, но в целом все выглядело очень аккуратно, ни грязной посуды на столе, ни книг на полу, даже табаком не пахло в отличие от нашей девичьей обители.

- Если хочешь, кури здесь, - он подал мне пустую банку вместо пепельницы. - Ты откуда? Из Ленинграда? Здорово. А я из Харькова. Тоже на практике, здесь много наших, из института.

На этом светская беседа закончилась. Сигарета докурилась до половины, когда он погасил свет и принялся развязывать тесемки на вороте моей блузки. Я не сопротивлялась до самого конца, остановив его на последней детали туалета дежурным и отработанным:

- Нет, не трогай, мне сегодня нельзя.

Он легко поверил, он все делал легко. В темноте его веснушки стали невидны, и горбоносое лицо на подушке показалось, чуть ли не красивым. Мы до одурения целовались и почти не разговаривали. Лучше бы не говорили вовсе, потому что в те времена на "у тебя очень красивая шея" я реагировала однозначно: - Все так говорят. И еще говорят - угадай, что?

Он не обижался, быстро перечислял обнаруженные достоинства, чтобы не разговаривать уже до самого утра. Мы так и не заснули. Неуверенно рассветало, я заметила, что глаза у него карие, несмотря на светлые волосы. Когда стало светло, как днем, он засмеялся и удивился:

- Ни за что бы ни поверил, что могу ночь напролет целоваться и все. Хочешь чаю? О, уже трамваи ходят.

Я подскочила на постели:

- Мне к восьми на вокзал. До метро еще добираться.

- Чего тут добираться, села на трамвай и поехала. - Он ненадолго задумался, глядя, как я поспешно одеваюсь. - У тебя, что, талонов не осталось?

Стыдно мне, конечно, не было, я отчаянно гордилась:

- У меня денег - два пятака на метро: здесь и в Питере.

Он чуть-чуть посвистел, я догадалась, что он свистит, когда принимает какое-нибудь решение, посверлил взором потолок.

- Как тебя зовут? - вспомнил, надо же, но я и сама не интересовалась его именем. Мы, наконец, познакомились.

- Аня, подожди полчасика, не больше. Не беспокойся, я вернусь и провожу тебя, - и быстро выскочил за дверь. Он не боялся оставить меня в своей комнате, так же, как я не боялась идти сюда с ним сегодня, вернее, уже вчера. Через полчаса действительно вернулся, неся в руке новенький красный червонец - серьезные деньги.

- Зачем ты занимал? - забеспокоилась я. Видимо, от прибывающего солнечного света вместе с жарой проснулась и та моя дурацкая манера, которая не позволяла - это обязывает, чтобы за меня платили чужие. Разве, не чужие?

- Я не занял, - он недоуменно нахмурился. - Я выиграл. В преф.

- За полчаса? А если бы проиграл?

- В шесть утра? Шутишь, они там уже спеклись. Пошли, успеем на вокзале в кафе зайти, в зале ожидания рано открывают.

Избирательная и прихотливая натура моей бестревожной скромности не позволила идти с ним в кафе, и печенье, что он купил мне в дорогу, я тоже не взяла. Только мороженое. Предлагать деньги он не рискнул.

- Адрес оставишь? - Вроде бы, я не записывала адрес на бумажке, наверное, он запоминал так.

Мы не обнялись на прощание, помахали друг другу рукой через открытое окно вагона. Проводница очень удивилась тому, что у меня не оказалось - и, по правилам, не могло оказаться - денег на постельное белье. Пожилая дама, едущая со мной в одном СВ-купе решила, что я нуждаюсь в еде и опеке, она выложила на столик груду пирожков, приговаривая:

- Кушай, детка, бери, не стесняйся, тетка богатая.

Кажется, я заснула с пирожком во рту, спать хотелось невыносимо, и грудь болела от поцелуев.

Он прислал письмо довольно быстро, и стал писать регулярно. Письма не нравились мне, в них не было ни слова о его чувствах или моих достоинствах. Зачем мне знать о чужих музыкальных пристрастиях, или "танцах под гитару", ей Богу, некоторые обороты были по-настоящему смешны. Но червонец, выигранный за полчаса, надежное братство с запасом сигарет над дверным косяком все еще выглядели романтичными и настоящими по сравнению с моей домашней жизнью примерной студентки, заходящей в общежитие лишь на субботник.

В одном из писем он сообщил, что приедет в Питер весной на пару дней и назначил мне свидание у метро "Петроградская". Мне не хотелось идти, я не была уверена, что узнаю его почти через год, как всегда в таких случаях обнаружилось множество неотложных дел и важных или желанных встреч с другими. Но не идти - неудобно, неприлично, человек пишет целый год, это обязывает.

Он узнал меня сам и, похоже, сильно обрадовался. Мне не пришло в голову приглашать его в гости или показывать город. А день стоял чудесный и солнечный, деревья на бульваре, вытянутые северные тополя, выпустили робкие листочки с нежными складками. Облетевшие сережки свернулись на земле пушистыми беззащитными гусеницами. Мы шли к каким-то его знакомым, разумеется, незнакомым мне. Я ничего не запомнила, только то, что компания была большая и не пляшущая. Сидеть за столом, сервированным колбасой, яблоками, дешевым вином и болтать ни о чем с чужими людьми мне вовсе не приглянулось. К тому же его выговор, я совсем забыла, о фрикативном украинском "г". Это "г-х" уничтожало все, любую мысль, перечеркивало фразы. Его веснушки, его нос с крупной горбинкой и буйные кудри совершенно не смотрелись в моем сдержанном климате. Мы договорились встретиться назавтра, и я с чистой совестью не пришла.

Он продолжал писать мне. Не упрекнул за обман. Правда, двумя письмами позже туманно выразился, что опасается, не надоел ли мне своими посланиями, и не решила ли я его "бросить", не придя на встречу... "Бросить" - подумать только! Ведь мы даже не целовались в его приезд! И он никогда, никогда не писал о чувствах. Изредка "целую" в конце. Но разве можно питаться этим "целую"? Нет, я все-таки отвечала ему, но не на каждое письмо. Надежного поклонника полезно иметь про запас. Хотя с другой стороны, зачем мне поклонник в Харькове? И поклонник ли? По-моему, в то время он и прислал мне свою фотографию, маленькую, официальную, какие клеили на студенческие билеты. В одном письме я упомянула, что собираюсь на юг, и он немедленно откликнулся: сообщи когда, какого числа, ведь поезд идет через Харьков. Я сообщила, хотя путешествовала не одна, а мой спутник отличался неукротимой самодостаточной ревностью. Что-то я ему наплела, своему спутнику, почему-то он не принял предстоящее свидание на платформе всерьез. И оказался совершенно прав. Поезд стоял в Харькове целый час, но прибывал туда поздно, уже ночью. Я проспала. До двенадцати насилу продержалась, но прислонилась виском к дребезжащей стенке и уснула сидя. Меня разбудила бесцеремонная веселая проводница: - Не вас встречает молодой человек из Харькова? - оказывается, он искал меня по вагонам, не увидев на платформе. Но когда нашел, осталось меньше десяти минут стоянки. Говорили мы не больше, чем в ту ночь, когда познакомились. Я пробормотала извинения, после зевала, томилась, рассматривая пол в тамбуре. На платформу выходить боялась. Мы опять не поцеловались, лишь, когда поезд тронулся, он ткнулся мне в щеку своим горбатым носом, словно клюнул, и выскочил на ходу. Но мне было уже по-настоящему стыдно. Той же ночью я написала стишок о нашей "невстрече" в цветаевском стиле, как я себе данный стиль представляла. Через несколько лет переписанный стишок оказался "бродским" и более внятным, но в тесном сонном купе меня вполне устроил и избавил от стыда тот первый вариант.

Наутро в купе мой спутник потребовал отчета и долго не смешно веселился, расписывая в красках вымышленные ночные приключения. Я не говорила всей правды ни о встрече, ни о нашей переписке, сказала, что познакомились давно, два года назад на практике. Но правда была такой маленькой. Впрочем, со своим спутником я рассталась раньше, чем перестали приходить письма. А они ведь приходили, невзирая на неловкое свидание в Харькове. Я не сразу заметила их отсутствие, отвлекало новое, но, по сути, то же множество дел, новые встречи. Последний раз пришла открытка - Новогоднее поздравление. В первый раз он позволил себе выказать обиду и даже, как мне показалось, оскорбил меня. Для оскорбления хватило предлога - предлога в грамматическом смысле, а именно "но". "Но все же я поздравляю тебя". И обратный незнакомый мне адрес на конверте - он закончил институт, работал и снимал квартиру. Я не собиралась выбрасывать конверт, потерялся сам.

Через полгода спохватилась. Жизнь шла сама по себе, независимо от писем, то ровно, то по ухабам, то скучно, - как положено, одним словом. Я вдруг решила, что люблю его. Благо предыдущая любовь как раз кончилась. И жизнь моя вовсе не была заполнена приключениями, как он предполагал. Написала по старому адресу, письмо вернулось со штампом "адресат не проживает". Я не знала, как разыскать его, моя домашняя несамостоятельность проявилась и здесь. Я плакала и звала его во сне. К осени успокоилась, развеялась, влюбилась - с этим не было серьезных проблем. Но вспоминала его часто. И много раз хотела разыскать. Не разыскала.

Со старой черно-белой фотографии на меня глядит он, молодой, очень красивый. Но тогда, тогда у меня были совсем иные представления о мужской красоте. Иные представления о чувствах, по крайней мере, о способах их выражения. Тогда важно было, как человек говорит, что говорит - тоже важно, но не до такой степени. Я не позволяю себе перечитывать его письма часто, но, так или иначе, помню их почти наизусть. Хорошо, что я не разыскала его, не встретила. Нет, не в Харькове, и не у метро "Петроградская", потом, позже, когда он перестал писать. Что бы я сказала, кроме "прости"?




Следующий рассказ: Горелово. Короткое лето

Оглавление




© Татьяна Алферова, 2006-2021.
© Сетевая Словесность, 2006-2021.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Роман Смирнов: Теория невероятности. Поэзия неземных координат [Об одном стихотворении Елены Севрюгиной.] Татьяна Горохова: О мире литератора и скорости света - Интервью с Дмитрием Цесельчуком [Дмитрий Юрьевич Цесельчук - поэт, переводчик, председатель Союза литераторов России, главный редактор альманаха "Словесность".] Виктория Беркович: Бочка дёгтя в ложке мёда [в предчувствии глубинных перемен / какой-то бес рождается во мне / и ходит-бродит в тёмных закоулках / моей неупокоенной души] Алексей Борычев: Играя в бессмысленность [Захожу в позабытую сном сторожку, / Тихо дверь открываю в ней. Осторожно / Зажигаю в киоте огонь лампады, / Понимая, что большего и не надо...] Никита Николаенко: Случай у пруда [Чего только не увидишь на городских прудах в Москве в погожие денечки...] Виктория Кольцевая: Родовые черты [Косточка, весточка, быль-небылица. / Сядем рядком у стены. / Что же над нами бойница, / бойница, / мы не хотели войны.] Сергей Штерн: Ingratitude collection [Слепой, я видел больше, / чем ее прежние / мальчики / и московские клиенты...] Дмитрий Галь: Стихотворения [...Бери-ка снова старую тетрадь / И слушай голос бренный, одинокий, - / Я так и не умею понимать / Из сора возникающие строки...]
Читайте также: Татьяна Житлина (1952-1999): Школьная тетрадка | Ростислав Клубков: Приживальщик. К образу помещика Максимова из романа "Братья Карамазовы" | Артём Козлов: Стансы на краю земли | Евгений Орлов: Четыре стены | Катерина Ремина: Каждому, кто - без дна | Айдар Сахибзадинов: Казанская рапсодия | Алексей Сомов: "Грубей и небесней". Стенограмма презентации | Юрий Тубольцев: Абсурдософские рассказы | Ксения Август: До столкновенья | Николай Архангельский: Стихотворения | Стихи Николая Архангельского рецензируют Надя Делаланд, Ирина Кадочникова, Александр Григорьев, Алексей Колесниченко | Татьяна Горохова: С болью о человеке. Встреча с Борисом Шапиро | Михаил Ковсан: Колобок - Жил и Был | Николай Милешкин: "Толпой неграмотных с иллюзией высшего образования даже легче управлять, чем просто неграмотной толпой" | Алёна Овсянникова: Хочется хэппи-энда
Словесность