ТОТАЛЬНАЯ КЛОУНАДА,
или Асисяй и другие "Лицедеи"
Глава 2. Рассказ жены клоуна
О, господи, если бы я знала, ЧТО накликаю на свою голову, когда однажды заявила родителям: маман-папан, я все равно сбегу от вас с проезжим гусаром!
Мы познакомились в новогоднюю ночь, в Казанском Молодежном Центре. Я, к слову, уроженка столицы орденоносного Татарстана, где родилась и проживала до встречи с будущим мужем. Как в Нью-Йорке есть свой Гарлем, так и в Советском Союзе была своя Казань, где люди вырастали исключительно жизнеспособными. К тому моменту я была румяной курсисткой Университета, увлекалась искусственным интеллектом, дискотеками и пантомимой. В нашей студии мы в белых колготках и тапочках вовсю "шагали на месте", "сеяли хлеб", манипулировали невидимыми предметами и сочиняли маразматические композиции о борьбе светлых сил со злом.
И вот, к нам в Казань с гастролями закатились Мэтры. Профи. Знаменитости из телевизора. Ажиотаж вокруг концертов был невообразимый. Легко представить мое трепетное состояние, когда в морозную ночь на Новый год я, "сбивая талый снег с каблучков", вхожу в дискобар, где лихо празднуют Лицедеи, все в алмазной пыли, и с ними наша казанская пантомима. Музыка гремит, народу битком, но все знакомые как бы полупрозрачны, а эти сверкающие пришельцы в карнавальных костюмах притягивают взгляды словно магнитом. У них праздники традиционно отмечались конкурсами на самые эпатирующие танцы, частушки, выступления в своей радиогазете и, конечно на импровизированной сцене. Или тортами принимались кидаться или "медоносы собирать" (заигрывать с хорошенькими девчонками в клоунской манере: с падениями, роняниями, развязно-стеснительной манерой нести ахинею и строить при этом глазки, губки и прочее).
Помню, как я тогда с восторгом думала: боже, какая чума!..
А Он, неотразимо обворожительный в грузинском костюме с галунами, полыхая зелеными глазищами, проплясал со мной до утра и сказал, что мы созданы друг для друга. При провожании Он легко, невесомо поцеловал меня в уголок рта, улыбнулся, как Жерар Филипп и убежал.
За полмесяца своего пребывания в Казани прожженый артист, разумеется, затмил в моих глазах всех студентов-сверстников.
Меня обескураживала его несуразность, то, как он ест по-клоунски, все роняя, обливаясь и ерзая, как он в бассейне топором прыгает с вышки, как прихорашивается перед зеркалом, не замечая надетого наизнанку свитера. Но, боже, как он меня смешил!
Из-за этого я и приехала к нему в Ленинград, чтобы остаться в его жилище, подстать хозяину.
Наша свадьба была ознаменована выходкой Антона, который пришел в ЗАГС с большим глиняным горшком, наполненным горохом. С криком: "По старинному голландскому обычаю, счастье молодым!" он начал обсыпать нас горохом, и вся процессия немедленно повалилась на пол. Помнится, все последующие регистрации были сильно задержаны нашей барахтающейся на горошинах толпой. Домой вернулись безумно хохоча.
В том доме на Моховой сто лет назад было китайское посольство. Видимо, с тех пор остались там и лепные пятиметровые потолки, и домовые, и подпол (квадратный метр паркета посреди комнаты можно было подцепить за колечко и, как за холстом у Папы Карло, там открывался черный глубокий тайник, откуда клубами вылетала моль.) Квартира напоминала чемодан, поставленный на ребро. Сначала прихожая два на два, она же кухня, раздевалка и предбанник. Дверь слева открывалась в шахту, где снизу торчал унитаз, а сверху висел душ со множеством вентилей (никто из новичков не мог сразу угадать, какой из них для смывания унитаза). А длинная, как вагон, комната справа завершалась грандиозным окном, вымыть которое доверху было физически невозможно.
И что ждало меня в этой квартире? Между мебельной рухлядью, гастрольными плакатами на стенах, кадками, где процветали бесплодные грейпфруты и весело копошились какие-то беленькие червячки, огромным числом грампластинок всюду-всюду и громоздким телевизором - моим конкурентом, в первую же его затянувшуюся гастроль со мной случилась первая в жизни истерика от тоски и одиночества.
Но действительно я поняла, за кого вышла замуж, когда попросила супруга повесить новые занавеси, которые я купила на замену каким-то чудовищным фанерным щитам. Выслушав меня, он сначала впал в тихую панику, потом все бросил и ушел, чтобы через пару минут втащить в комнату циклопическую дворничью лестницу, с грохотом сметя при этом все, что стояло на столе. Затем прислонил ее прямо к окну и, надев занавески себе на плечи как мантию, стал взбираться ввысь.
- Тебе помочь? - опасливо спросила я. Возможно, отрицательный ответ спас мне жизнь, потому что тут же раздался треск рамы и звон стекла, лестница проломила окно, а ответственный квартиросъемщик, оборвав по дороге мой новый тюль, упал на подоконник, крича злым голосом, что нанес себе ушиб с порезом, а я долго копаюсь с перевязкой.
Когда друзья вставили стекла, повесили-таки занавески и дружески посмеявшись, утешили меня, я еще не предполагала, что муженек не даст завершиться делу благополучно, а возьмет молоток, новый навесной уличный градусник и забьет гвозди так, что стекло никуда не денется и даст грозовую трещину по всей высоте.
Меня погребла лавина экстраординарности.
Однажды зачем-то копаясь в культурных отложениях хлама под кроватью, муж радостно возвестил: "Вот в чем мы заварим чай для гостей!" и извлек на свет из пыли и тьмы здоровенный аппарат Киппа, этакую сложную стеклянную штуковину. (Только не спрашивайте у меня, почему она там оказалась.) Отмыв все шарообразные, вставленные друг в друга емкости от мутно-зеленого налета, он кинул куда-то внутрь горсть заварки, залил крутым кипятком, сел с кружкой перед булькающим аппаратом, сладко произнеся: "Вот сейчас мы нальем чайку..." и вытащил снизу пробку с притиркой. Из жерла молниеносно вылетела струя кипятка.
Его спасла лишь реакция бывшего мастера спорта по фехтованию. Я, заранее вставшая в дальний угол, оценила красоту дымящегося белесого волдыря на полированной дверце шкафа. Через пять минут активных поисков пробка с притиркой была обнаружена внутри кружки, валявшейся в углу под кроватью.
А через день я, трапезничая за нашим обгорелым столом, услышала сзади как бы скрипучий стон и, немедленно отпрыгнув, избежала удара по спине сорвавшейся с петли той самой дверцей шкафа.
Супруг, вернувшийся с работы, рьяно взялся за починку, не остыв от концертного вдохновения. Сначала он полез под все ту же кровать, и извозив всю рубашку в пыли как... (ну я не знаю, слов же таких нет!) нашел какие-то покореженные дверные петли. Исполнив на радостях отрывок из любимой арии "Риголетто" - "Смейся, паяц...", он быстренько прикрутил нашедшимися шурупами дверцу и попытался ее закрыть. Ха! Сбоку у края образовалась щель толщиной в палец, а замочная скважина пришлась ровно над ручкой соседней дверцы.
Я быстро поняла, что все эти розетки, висящие на своих выдернутых кишках, протекающие вентили, сопливый холодильник с больной дверцей и крыски, были неистребимы. Так как закономерны.
Домовые вовсю старались сохранить уникальную атмосферу в доме, и им активно помогал сам хозяин. Механизмы боялись последнего просто уже без стыда и совести. Однажды, он вернулся с велосипедной прогулки с седлом в руке, отвинтившимся прямо на ходу. Как он этого добился, я не знаю.
Он мыл себе голову моим кремом от загара и пытался заварить в чайной чашке пакетик с перцем. Но апофеозом была его фраза, произнесенная изумленно-горьким тоном: "Ну почему я такой?!" - это когда он уже и сам был потрясен, придя домой со спектакля, устало сняв носки и увидав одну свою ногу с ярко-зеленой ступней.
А я еще жалела и утешала его, что он, мол, клоун и значит так надо...
И пыталась понять феномен его забывчивости, из-за которой он, уходя из дома, тут же возвращался за мелочами раза три-четыре (я не преувеличиваю!), причем, умудряясь напоследок оставить свои ключи в хлебнице.
Я подбирала по всей квартире кучки разбросанных носков-трусов-рубашек-пластинок и с ужасом причитала над развороченными недрами шкафа. Это был даже не упорядоченный хаос, когда знаешь, где обычно валяется нужное нечто. Это был самый настоящий Его Величество Хаос, воспитавший в конце концов и во мне такую же благословенную беспечность, как и у него. "Если что-то не находится через две минуты, значит искать бесполезно: оно или само выползет, или станет вовсе ненужным" - стало нашим девизом.
Однажды мы решили заклеить рамы на зиму. Я приготовила бумажные полоски и спросила: "А ты клейстер варить умеешь?" Мгновенно и без тени колебаний прозвучало гордое "Да! Это каждый дурак умеет". Мой дурак бодро убежал на кухню и затаился. Полчаса полной тишины. Наконец, с тяжелыми подозрениями в душе я осторожно приблизилась сзади к газовой плите, над которой нависал новый алхимик. Он маниакально помешивал в кастрюльке некое варево с крупными белесыми клецками, пытаясь попутно раздавить их ложечкой. Рядом на столе были отставлены три грязные кастрюли с какой-то страшной гадостью. "Сейчас должен получиться клей!" объяснил он. "Эх, слегка забыл, что не надо сыпать крахмал в кипяток, но ничего, его можно размешать". Одна припертая к стенке клецка выпрыгнула на пол, шеф-повар быстренько нагнулся и отправил ее обратно. "Милый,- говорю, как можно более нежно, - у нас там есть банка "Бустилата" для обоев, может подойдет?" "О! Конечно подойдет! Какой может быть разговор? Что же ты молчала?" Мы радостно заклеили рамы "Бустилатом". Оказалось, смертельно и навсегда.
Причем его невозможно критиковать, либо сразу взрыв, либо абсолютно никакой реакции. Зато если похвалить: "Боже, как талантливо ты завязал шнурки!", тогда пока он застенчиво-сладко улыбается, есть шанс что-то поправить. "Меня удивляет, как ты, такой гениальный, неповторимый... отдельный недостаточек - эта шляпа, мне странно". (Шляпой была вытерта побелка на потолке, когда он, уже одевшись перед уходом, лазил на антресоли за афишами и отутюжил головой самый пыльный угол).
Послушайте, а как хозяин дома может прикрепить дверную цепочку на внутреннюю, вторую дверь? Причем он прибил все до последнего гвоздя, прежде, чем обнаружил этот идиотизм. Заперся, довольный такой, навесил цепочку. Деловито выглянул в щелку и говорит: "Как-то темно, ничего не видно. Ой, а что там? Что ли я не учел еще одну дверь?"
Лично я, когда выходила замуж, не учла, вернее недооценила ажиотажа вокруг театра. Бывало, после окончания игры его в фойе так и ласкают. И при мне какие-то там фифы так прямо и говорят: "О, мы просто влюбились! Мы не могли уйти из зала! Ах-ах, ну-ну-ну..." Однажды в зале раздался вопль: "Хочу ребенка от оперного певца!"
Нет, конечно, я тоже, когда впервые увидела их спектакль "Чурдаки", была совершенно потрясена. В какой-то момент, при осмыслении происходящего, я утратила границу между театральным действием и реальностью. Я вдруг поняла, что мое настоящее нынешнее жилище там, на их клоунском "чурдаке", среди этих полоумных "чурдалаков", и муж мой на самом деле не один конкретный человек, а вереница фантомов: то китаец-рыбак, весело пожирающий свежепойманную рыбку, то параноик-гений бельканто, пред которым меркнут светила. Он поет обрывки из разных арий, и воображаемые оперные персонажи, подступающие со всех сторон, для него более реалистичны, чем живые партнеры. Но самая сильная сцена в спектакле - речь Диктатора, когда его персонаж переливается всеми оттенками интонаций и жестов Гитлера, генерала Хлудова, Муссолини. (Именно мой муж в этой роли первым в театре пошел со сцены словно со взлетной полосы в зал по спинкам зрительских кресел в состоянии, близком к левитации). То, как он пронзительно впивается глазами в толпу, как заставляет навытяжку вставать перед собой зрителей, насколько драматично преображается его лицо в моменты упоения своей жуткой и одновременно комической, на фоне раболепствующих клоунов, ролью, наводит на меня подозрения, что он колдун, вот что.
Естественно, пресловутые поклонницы в фойе театра задают мне вопросы: "А ты ценишь талант своего супруга? Как ты живешь с таким необыкновенным человеком? Чувствуешь, ли какой он у тебя? Чувствуй-чувствуй". При этом полная невменяемость предмета разговора после всех перевоплощений на сцене. Я ему: "Дай, пожалуйста, денег на буфет", а он ни понять, ни просто увидеть меня не может. Трогательно так бровки домиком составит, улыбается елейно и взирает из бесконечности.
Однажды я его все-таки растрясла вопросом:
- А тебе и вправду так весело, как ты это изображаешь на сцене?
Представляете, такое ляпнуть актеру нутра! Он страшно сверкнул глазом и процедил сквозь зубы:
- Сейчас как стукну, чтоб не спрашивала ерунду...
После концерта в нашу квартиру битком набивались знакомые, пришедшие со своими знакомыми, и он расточал для них свое волшебное обаяние. Так они проводили часы в душевных излияниях и теплой искренней откровенности. Уходя, гости прославляли его простоту, человечность, радушие, доброту, ласковость, и прочее, и прочее.
А я тут при чем? Мне кроме заботы о еде, доставалось лишь его дурашливо-умильное: "Тульки-тульки" и "Женулечка-жена моя!"
Разрушитель он, вот кто. Теперь вы начинаете понимать мое положение?
Прозвище у него в театре какое-то нелепое, да еще коллеги присочиняют всякие фамилии, к примеру: Корявый, или В-Петропавловске-Камчатске-Полночь, или 1/8-Пать-Пать. В зависимости от ситуации.
Если бы вы знали, каково это быть декабристкой, а также январисткой, февралисткой и прочее при постоянно гастролирующем муже! Во время сборов в дорогу главной приметой дня был разверзшийся чемодан в центре спиральной галактики из вещей и тряпок.
Для начала он, этаким кендепопером с возмутительным хохолком и с бесом в глазу, принимает академическую позу и берет оперную ноту. (Помню, соседка на другой день после свадьбы, горестно на меня поглядев, доложила, что, мол, это не ее дело, но ведь в квартире у нас всегда был дурдом). Потом он бегает вокруг чемодана с пожитками и, прежде чем уложить в него очередную одежку, напяливает ее на себя, косясь в зеркало, и пляшет, и пляшет…
Только не спрашивайте у меня, зачем он берет с собой за границу (и вообще зачем купил?) толстые с начесом женские панталоны до колен огромного размера бледно-зеленого колера. Это слишком сложно для моих мозгов. Он говорит, что в этих штанах похож на индуса-бедуина и в них удобно медитировать, когда очень холодно.
Вот он копается в мшистых залежах пластинок, чтобы поставить под настроение любимого Карузо, и вдруг начинает чихать, выскочив при этом из тапочек. Пять раз подряд, как всегда. "Ой, - говорит, - устал."
Вот ложится ничком на пол, тут же делает йоговскую позу змеи и, подумав, немного отжимается. Вставая, он с пристрастием допытывается:
- А что, правда же хорошие у меня ноги?
Потом ставит свою пластинку, включает телевизор, заваривает чаек и садиться с проклятой газеткой перед проклятым ящиком.
По сборам в дальний путь он профессионал класса ультра-си.
Помню, однажды он увез за границу мой паспорт, когда я намеревалась слетать домой к маме. От его рассеянности ничего уже не поможет. Нет, нет, никогда...
А отъезды!
Это было незабываемое зрелище, когда впервые весь театр выезжал во Францию.
Вообразите смотр-парад в мчащемся к аэропорту автобусе. Валерочка - в чем-то изысканно белом. Витек демонстрирует сочно вышитый герб Советского Союза на спине своей джинсовой куртки. Леня в сером френче времен культурной революции. Чера - в полной солдатской униформе. Анвар пытается попить кефиру из бутылки, но на ухабах каждый раз орошает себе нос и подбородок. Позади сидит директор, тоже прихлебывает кефир. Подпрыгнув на очередной дорожной выбоине, он украшает свой наряд спереди скандальным пятном. Сопровождающие одобрительно смеются.
Мой-то вырядился потомственным профессором в очках. На лацкане медаль "Активист (чемпиону лагеря за смелость и ловкость)".
- Ой, говорит завпост театра в драном узбекском чапане. Стойте! Я же забыл все реквизитные шары на базе!
Он выпрыгивает чуть не на ходу, вбегает в телефонную будку и разговаривает с дежурным театра минут десять. "Так!" - объявляет завпост, влезая в автобус. "Сейчас только звонили из посольства. Наши паспорта еще не оформлены, виз нет. Администратор в прострации, не знает, что делать". "Оппаньки..." - говорит Витька.
Через четыре часа торчания на узлах в аэропорту артистов все-таки оформляют, запихивают в самолет, задержанный по сему случаю, а кучку жен, детей и собак разворачивают и увозят назад с прогнозом: задержка виз и вылета вслед за мужьями на три недели минимум. И я опять остаюсь в Петербурге-Питере-Ленинграде-Петербурге одна.
Еще об этом городе особо хочется сказать.
Все дело в атмосфере.
Аура бывшей столицы империи с безумно красивыми зданиями улицами и набережными. Покой и достоинство фасадов, простор площадей. "Здесь живут дома, но не люди."
Плюс климат... Как это у Ф.Г.Раневской: "Вам не кажется, что погода переживает климактерический период?" Небо то вырядится в перламутровые перья и голубые шелка, подбитые снизу фиолетово-малиновым пухом, и глядит "с улыбкою странной", а то вдруг изорвет все в клочья, завесит лицо непроницаемой грязно-серой вуалью и закатит нестерпимую истерику с воем и потоками слез. А улыбающиеся дикторы телевидения называют это бесстрастным словом "ОСАДКИ". Солнце если и появляется, то какое-то очумелое, с трудом приподнимающее над горизонтом больную после зимы голову. Когда в воздухе носятся тревожные смерчи, газеты мотаются на уровне третьего этажа, тоскливо воют собаки и настойчиво тянет "брякнуть вниз об мостовую одичалой головой", значит просто очередное наводнение.
Освещение, перспективы, цвет города это алхимия, колдовство, припадки безумия Гоголя и Достоевского. Полутемные подворотни с людьми-призраками и ярко-натуралистическими помойками, способными своей вонью вызвать галлюцинации. Проходные дворы, где плесень в гулких сырых арках похожа на изысканные кружева, футуристические линии крыш и стен, прихотливые оттенки и фактуры этих плоскостей "без окон и дверей", убийственно живописные парадные, скрывающие в своих колодезных недрах двери, ведущие в другие измерения... Они водили меня за нос, кружили и морочили. Очередной раз потерявшись в этих мебиусовских пространствах, я впала в странное состояние: смесь ярости и хохота, настолько поначалу мне казалось все здесь дико-неестественным.
Выходя на Невский проспект, я каждый раз получала сенсорный удар по ушам и глазам. Мои ноздри закрывались, как у верблюда во время песчаной бури. Потоки людей индуцировали в организме такой заряд, что я чувствовала, как на лице разгорается флуоресцирующая улыбка, а глаза начинают бешено искрить. Однажды, проходя мимо низкого окна жилого дома, боковым зрением я зацепила кадр: из пыльной мутной глубины комнаты, как утопленник из омута, выглядывал страшный корявый старик с бородищей, цвета старой паутины, и орал беззубым ртом в разверстую фортку: "Люди! А сколько сейчас времени?!" У меня мурашки по спине побежали. "Из какого ты века, дедушка?" Вспомнилось китайское изречение: "Говорят, время проходит. Нет, это мы проходим." Вернее, снуем. Какой смешной мне показалась тогда модная походка местных девиц: нелепо отставив зад, анемично передвигать ноги при зажатых до полной неподвижности тазобедренных суставах.
Город женщин. Их очень много и они активны. На лицах особенная независимая маска. Мужчины как-то неразличимы в толпе с их утомленными, ускользающими глазами. На мой взгляд это город с тусклым либидо, с холостяцкой жизнью в коммуналке. А эти квартиры! Братец мужа пригласил нас к себе на день рождения, и тогда я впервые в жизни увидела что это такое. Ветхий, в метр шириной, коридор, по которому идущий человек гонит перед собой воздушную волну, как поезд по тоннелю метро, сундуки, вешалки со сталактитами из одежды, комнатушка брата, пятая налево, в которой стоит сервант с единственной пыльной рюмкой, да кровать полутораметровой высоты с облупленными никелированными шариками. Коридорная кишка упирается в пустынную нежилую залу с расписным потолком: небеса и розы. Со стен свисают обрывки обоев незапамятных времен. На веревках, протянутых по диагонали сушащиеся чулки и бюстгальтеры, в углу - склад изломанных велосипедов. Балкон населен каменными статуями с ненормально мощными бедрами и грудями. Сильнее всего меня потрясла туалетная комната, в которой потравленная ржавчиной ванна провалилась одним концом на полметра вниз вместе с полом. С потолка же свисала лохматая веревка на случай, если пол рухнет, когда кто-нибудь будет мыться в ванне, чтобы можно было уцепиться за нее и спастись...
И вот сижу я дома, посередине этого фантасмагорического города. Дыхания нет. Гляжу в сторону сумеречного окошка, как снулая муха прилепившаяся к стене, жду, когда вернется ко мне жизнь приедет из гастролей муж со своим театром. Вдруг звонок в дверь. Открываю - клоун Анварушка стоит (он тогда редко уезжал с Лицедеями, так как работал ветеринаром по распределению в совхозе "Лаврики"). Похожий на Гурвинька, прозрачно-худой, в очках с сильнейшими линзами, на макушке пожухлой осокой торчит пучок волос. Одет в щегольский лапсердак, из-под которого выглядывает жилетка при часовой цепочке, на ногах лакированные штиблеты с узкими носами. В Казани такой персонаж не жилец.
- ЗдорОво! Я к тебе с подарком, говорит, - и вводит какую-то девушку. - знакомься, это Оля. Теперь будет твоя подруга, товарка и сестра. А то я смотрю, ты совсем тут одна скисла. Пойдем с нами в "Сайгон".
- В какой "Сайгон"?
- О! Ты не знаешь, что такое "Сайгон"? Сейчас же! За мной! Запоминай на ходу: это кафе на Невском, где с трех до четырех дня собираются стиляги-ностальгисты, с четырех до пяти пацифисты, потом рокеры, потом панки, не считая постоянной тусовки хиппи, бомжей, геев, синеглазок и прочих. Лицедеи тоже имеют там свое время встречи. Одного из завсегдатаев, Колю Никитина, ты обязательно должна увидеть. Раньше он был потрясающим каучук-мимом. Сам Марсель Марсо, увидев здесь его номер "Марионетка", похлопал Колю по плечу со словами: "О, се фантастик!" В нашем театре Коля оставил заметный след. Когда мы придумывали спектакль "Чурдаки" он сильно повлиял на атмосферу своей какой-то необыкновенностью, загадочностью. Бывало, придет с сияющим взглядом, и скажет: "Ой, а вот..." и поводит этак в воздухе головой и руками. И все как-то проникнутся и скажут: "О-о-о... Да..." Он даже в спектакле поначалу участвовал. Вылезал из большого сундука. Сначала выползали его руки из двух круглых дырок, открывали висячий замок, а потом сверху приподнималась крышка и показывалась голова. Но, к сожалению, Никитин совсем спился, и стал бродячей реликвией тех времен, когда пантомима в Питере только зачиналась. Его можно узнать по горящим белым огнем глазам и ласковой вурдалачьей улыбке...
Впрочем, в тот раз в "Сайгоне" я Колю Никитина не увидела. Он сам на меня вышел. Как-то раз открываю дверь на вкрадчивый стук - там улыбается невысокий носатый человек в грязной одежде, с круглой головой, сверху и снизу равномерно покрытой черной колючей щетиной. Тихо, но проникновенно, он спросил у меня, скоро ли вернется хозяин. Я говорю, мол, скоро, подождите, если хотите. Он вошел, передвигаясь со звериной изящностью, остановился перед зеркалом и, разглядывая себя с явным любопытством, пробормотал: "Как интересно снова увидеться со своим изображением. Ха! Надо же, вот и в брови белый волосок появился."
Вдруг взглянул на меня с недоверием: "А как вы относитесь к детскому примитивизму? Впрочем, дайте мне лучше без лишних разговоров тридцать три копейки на баню, я давно не мылся и, полагаю, дурно пахну. Хотя, можно и пустые бутылки отдать..." И уселся на стул, перевернув его задом наперед, легко и ловко махнув ногой через спинку. Тут как раз явился муж и еще у дверей, увидев Колю, первым делом тихо спросил:
- Он в нашу душевую не заходил? - Я недоуменно прошептала:
- Нет вроде, а что?
- Хорошо, - повернулся к гостю. - Ты давно выписался?
- Что? Да... Я уже в лесу успел пожить.
- Ну пойдем, мы тебя покормим. Жена, собери на стол.
Поели, дали ему авоську с бутылками и проводили, сославшись на то, что нам пора спать. Я спросила:
- А почему его в душ-то пускать не надо?
- Да он там опять весь одеколон выпьет и все лечение насмарку. Жалко его, мы же вместе у истоков стояли. Коля гений пантомимы. Он вначале йогой увлекался и жил очень своеобразно. Дома у него ничего не было. Вместо тумбочки, например, стояли два красных кирпича. Но жил нескучно. А потом вдруг спился. Аннушка, когда он к ней в гримерку заходит, не выдерживает, отдает ему свои лосьоны. Его периодически высылали из города за то, что он нигде не работал, а мы собирали деньги и платили за его квартиру. Без него невозможно представить ни один фестиваль пантомимы. Сидит в центре событий, словно на своих именинах, сияет. Кстати, помнишь, около Петропавловки на спектакле "Тушение пожара" пьяный Коля запустил яйцо не в Антона, а в толпу. Его жизнь похожа на историю нашего любимого питерского поэта Олега Григорьева. Я не читал тебе его стихов?
"Чернорабочий
грузил мел,
Чернорабочий
ослепительно бел..."Ты еще многих наших чудаков тут не знаешь. Ну я тебя потом познакомлю...
Позже я убедилась, что мой супруг ярчайший представитель этой специфической прослойки общества. Вообще, оказавшись рядом с ним, я живу словно в магическом кристалле. Многие обычные вещи и ситуации ненормально искажаются.
К примеру, сижу я рядом с парнем в театральном кафе, улыбаюсь ему, думая, что тот умрет от счастья, и вдруг выясняется, что он восторженный поклонник "Лицедеев" и особенно ему нравится номер моего супруга про оперного певца.
Каково это мне, с моими длинными ногами и локонами, слушать, про муженька, который совершенно бесподобен, что у него-де поразительное лицо! Что на спектаклях он просто купается в своей свободе и власти над публикой. Что он должен расти дальше!
Мой собеседник, глядя мне прямо в глаза, проникновенно говорит:
- Ему необходимо развивать свои образы, несмотря на уже достигнутую популярность. Хотя артисты по натуре народ сложный, капризный, но может быть ты должна ему помочь, создать условия и вдохновить, а? Я, кстати, хотел попросить его автограф на афишке.
И вот тут, будто со стороны, до меня вдруг доносится собственный запальчивый ответ:
- Теперь слушай сюда, ты, случайный почитатель. Как тебе, среди прочих тысяч почитателей, понять из своего зрительского кресла какой это человек?! Ты клянчишь у меня плакат с его изображением в гриме и при буффонадной бабочке. Тебе невдомек его сердце огромное, как дом, полное беспорядка, удальства и веселья, в котором живут сонмы смешных образов...
Я как будто вижу Его перед собой: беззаботные жесты и юная стремительная походка. Слышу такой завораживающий голос, поющий мне утешительную "Баркароллу". Вспоминаю, как его глубокие рассуждения о Конфуции сменяются азартными комментариями футбольного матча, который транслируется по телевизору, как к вечеру я уже оказываюсь под ручку с душой кампании в Доме Актера на капустнике, где он срывает овацию. Я в подметки ему не гожусь на предмет начитанности, жизненного опыта и просто физической реакции. Наш дом хранит его мудрость. Проблем, о которые я бы расшибла себе лоб с малолетним мужем-студентом, не существует с таким повидавшим виды супругом. И бесконечное уважение к его такту и интеллигентности обязывает меня становиться где-то даже умнее. Откуда он берет столько солнечной энергии, в которой черпаю я, да еще столько зрителей на каждом концерте? Его интуиция, сумасшедший хохот и тоска драгоценны для меня, потому, что это Я удостоена их. И мне даровано быть женой этого человека, веселого, как карусель. Клоуна, без которого жизнь очень многих людей была бы безутешнее и серее. Клоуна, жизнь которого, возможно, была бы безутешнее и серее без меня и нашего дома, украшенного любовью и жизнерадостным смехом.
© Ирина Терентьева, 1987-2026.
© Сетевая Словесность, 2001-2026.
