Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




МОЯ  ЖИЗНЬ  НА  МАРСЕ

Марсианские хроники



Ведь если можно с кем-то жизнь делить,
То кто же с нами нашу смерть разделит?
И.Бродский  


Я проживаю в избушке посреди великого моря, избушка на колесах, а не на курьих ножках. Она движется вслед движенью Земли, поперек движенью истории. Я сижу на крылечке обычно, когда закат, дымлю свои папироски, табак из сушеных водорослей, и думаю, и гляжу, как солнце уходит в воду, и угли свои рассыпав, погружается, охнув, во тьму. И сразу восходят звезды, ковшами в небе сверкая, так близко, достать руками, почти на печную трубу. Труба дымит понемногу, хоть дров я в нее не бросаю, - откуда дрова в чистом море и далеко от земли? Но что-то живет, искрится, тужится в каменных недрах, как будто рожает чудо, но нет на свете чудес. Избушка бежит по кругу, летит, как корабль-призрак, и шлейфом из звезд укрыты прошедшие мили от нас. Марс прожигает в небе очередную дыру сита, и смотрит багровым глазом на море и на меня...

Когда-то я стану вечным, когда-то я стану сильным, и слабым и быстротечным, призрачным молоком в реке. На черных, на белых крыльях я оторвусь от дома, и на маяк чудесный я полечу легко. Долгий мой путь сквозь версты камней оледенелых, лучей убийственно-желтых, пустейшую пустоту, будет когда-то закончен в красной пустыне Марса, и, пески обнимая, замертво упаду со счастливой улыбкой на белом лице, на черном, сложатся крылья в кокон и похоронят меня. И никто о том не узнает, Марс сохранит молчанье, только лишь ангел красный вместе с ангелом желтым, с ангелом бело-синим в путь проводят меня. В новый мой путь бесконечный.................

Телефонный звонок.

- Сергея, пожалуйста...

- А его нет. Он умер. Что ему передать на тот свет?

- Т-н, т-н-н, т-н-н-нь...

Вот так я закончил свои дни. Вернее, не закончил.

Марс! Марс! Земля обетованная! Пески твои целую я, гребу руками, загребаю под себя. Свое холодное нутро - в твои холодные пески. Мы оба - мертвые собаки, и хорошо нам выть с тоски. Под этот лед, что под ногами, под эту землю, что над нами, под этот странный страшный стон, что прозывается Безмолвием, и видеть странный страшный сон про то, как мы с тобой воскреснем. Проснемся - за окном зима. Тут полюс, снег, глаза слезятся. Ты - Бог, а я - твой человек, нам друг от друга некуда деваться. Пора оставить нам кресты на глине-прахе, но пески-и-и. А-у! А-у-у! А-у-у-у-у! Где ты!

Ни целую неделю, ни века мне не хотелось быть закоченевшим. Я не желал, чтоб дергалась рука, я не хотел быть заживо сгоревшим. Сгореть-то ладно, тьфу, не просто так, хотя б за что-то, за живую цену, не оставляя тихо полумрак, а выходя на "бис" на авансцену. Хотел бы я все прозою сказать, но не могу, душе бывает жутко. Я улетаю... таю... мать-мать-ма-а-ать... То не ругательство, то - прибаутка. Я помню мать, запомню и отца, и двух отцов - небесного, земного. Небесного, - звездою надо мной мерцал - я ощутил пока что бестолково. Ну пусть, со мною все и всё, я не жалею, плачу, плачу, плачу; мое остановилось колесо, душа летит, поет: "Прощай, Неудачи-и-н", - "Прощай!" - в ответ лишь прошепчу я ей. Она меня услышит, знаю, верю. Меня ты мягко, лодочка, качай, пока я жизнь свою по полочкам измерю...

Был друг у меня. Ветер, Северный Ветер.




* * *

Я изменился. Кричу. Молчу. Лежу в темноте и слушаю звезды. Сам как звезда в пустыне торчу. Безветрие. Незнакомый запах вокруг. И поздно. Напрасно поздно...

И тишина. И холод - жуть. Я помню это. Я чувствую это. Эй, кто-нибудь! Эй, кто-нибудь! По ту сторону этого света!

Мертвый ужель я? Ужель я живой? Кто там брошен и кем в пустыне красной? Волей песчинки мировой черные сны легли атласным мягким густым покрывалом ночи, звук прилетевший из прошлого - стон, тени длиннее, руки короче, тело вибрирует в море волн вечно застывших, здесь нету ветра, сердце мое, услышь, очнись! Запах могилы, как запах кедра, въелся грязью в линии мысслль... Гаснет огонь в избушке продрогшей оледеневшего тела. Тряс сопровождает движенье ковшей. Не сохранил, но быть может спас... Глаза видят, но что смотреть? Нечем, нечем! Северный Ветер, взбей мою шерсть! Помоги мне вдохнуть по плечи твой холодный огонь, твой горячий мороз, лапы тщетно трут сухой песий нос.

"Ветер!"

"Меня здесь нет".

"Где ты?"

"На краю души... В вихрях спиралей, в памяти - клетях счастливых лет..."

"Ветер! Я слышу звуки!"

"Это поют мои голоса..."

"Не избежать разлуки. Ты - с небес, я - в небеса. Постой! Напомни еще раз мне о себе... "

"О тебе?"

"Обо мне, если хочешь..."

"Ты умер... Устал в судьбе. Впереди - лишь ночи, ночи, ночи..."

"Последнее. Что случилось? Что перевернуло мир вверх дном?"

"Сердце твое отлучилось... от жизни. Ушло за сном... Нарушилось равновесие. Явь стала слишком легка; Земля превратилась в месиво, божья душа обернулась бесьей, стала Земля далека..."

"Еще..."

"Нет, прощай. Забудь что в силах. И что не в силах забудь..."

"И все же... Она любила? Любила ль когда-нибудь?!"

Все смолкло и нет ответа. На вопросы ответов нет. Что на дворе - зима, лето? Что внутри - полусон, полубред?

Сколько сейчас на золотых часах? Время есть, оно будет всегда, в созвездье Псах. Без него ничего нет. Должно быть... Но если не будет?

Ветер, Северный Ветер, и ты покинул меня! Я один в целом свете. Никого, кроме меня...




* * *

Огня, дайте огня! Рассеем мрак и бездну!.. Горячая плоть коня. Горячая плоть железа! Пар ото всех пор. Поры дышат теплом и светом. Значит, жив до сих пор. Значит, не разлучен с ответом.

Был друг у меня, Ветер, Северный Ветер. Он часто врывался в мой дом и всегда невпопад. Но не было гостя приятней на свете, и не было ветра, которому был бы так рад.

Он мне распевал свои вольные песни, про царство снегов, где владычица Тьма.

Про то, что земля там слилась с поднебесьем. И в звездах купается Вечность сама...

И что - тишина... Тишина... Тишина.




* * *

"ПОДОБНО ГЛЫБЕ-ВЕЛИКАНУ НО ЛЕГКИЙ СЛОВНО НЕБА ПУХ ЛЕЖАЛ ОН В МИРЕ БЕЗДЫХАННЫЙ И СЛЕП И НЕМ И ГЛУХ ЛИШЬ ДУХ В ГРУДИ МОГУЧЕЙ ПОДНИМАЛСЯ ВЗДЫХАЛ И ПАДАЛ ВНОВЬ ВЗЛЕТАЛ ТАК СМЕРТИ ОН СОПРОТИВЛЯЛСЯ НЕ ПОБОРОЛ ЕЕ УСТАЛ..."


"Ты давно здесь?" - спросил он меня.

"Не знаю, наверно, давно".

Я помнил, конечно, недавно. Но кажется, здесь я уже сто лет.

Ведь это не важно, а главное, главное... Я здесь, а вот там меня нет...

Он спросил еще: "Нравится?"

"Нравится? Да разве есть слово такое?"

"Есть".

Для меня здесь нет нра-не-нравится... Как нет для меня слов - жалость, месть.

"Месть? - он рассмеялся, - Кому? За что? За то, что не умер, не пропал? За то, что не можешь ни пить, ни есть, ни трахаться, ни извергать свой кал?"

"А что же осталось мне в итоге, коль я ничего не могу??"

"Дурашка, ведь мы же почти что боги..."

"Я криком кричу - молчу..."

"Привыкнешь, смотри, вокруг как красиво. Вон Солнце, а вон - гора. И тени дрожат на песках. И, диво, не холодно и не жара. Ты можешь лететь, можешь просто шляться, ты можешь смотреть, можешь не смотреть, ты можешь любить, можешь не влюбляться, ты можешь стареть, можешь не стареть.

Тебе - нипочем, ничто, нигде.

В огне не гореть, не тонуть в воде.

И звезды нам благоволят ясным небом, и небо нас угощает звездным хлебом,

и звездный хлеб в нас вселяет силу. Тебе не нравится здесь? Смотри, как красиво!.."

"Красиво здесь все. Слова, названья. Хочешь, я некоторые напомню тебе? Разве не очищает твой дух этот благородный, свежий, пахнущий спелыми яблоками марсород? Разве не оттеняет твои мысли, не защищает потоки твоих энергий от жадного Светила этот благородный, раскинувшийся бескрайне вширь ветвистый марсаул? А разве мы не благородные, почти что божественные, самодостаточные, развитые  м а р с я т а?

И в конце концов, почему тебя смущает наш твердый, непоколебимый бурями добар, и вечно зеленый и цветущий, хотя и насквозь деревянный мурбль?

Что ты? Что ты!

ДОБАР БОБАР ДЛЯ МАРСЯТ".

(Дядюшка Гоп).

"Где твой дом? И где твои родные? Во-о-он там, за поворотом. Они ждут тебя. Всегда. В конце пути. И любимый пес весело залает у порога. Далека - близка дорога..."

"ЛЮБИМАЯ!"




* * *

"Золотая морсень! Морсень золотая! Ах, зачем, не знаю, дым я твой глотаю. В дыме марсианском затеряюсь вовсе... Пропущу я лето, проморгаю осень. Не увижу зиму. И весны дыханье не смогу унюхать чутким обонянием...

Мы с тобой, моя душа, превращаемся в марсят; постепенно, гладко и незримо. Вон, марсоиды спешат, вдоль песков своих летят. Крылья, тени, мимо, ми-и-мо... Здесь песчинок - миллиард, каждая песчинка - дрыхнущее тело, они вечность уже спят. Марсоиды покинули ненужное им марсотело...

Ну а я все жду тебя. Жду гудка из-за небес. И когда же он придет этот поезд "Земля-Марс", экспресс. Он всегда приходит вовремя, и всегда, когда нужно. Но тебя все еще нет среди пассажиров. Он гудит, гудит простуженно, громыхая связками своих шарниров...

Как же я тебя покинул? Как же ты рассталась со мной?

Посмотрела бы ты на машинистов этого поезда… Лучше на них не смотреть… С какого же он отправляется полюса? С какого вокзала мы едем в смерть? Знать бы заранее расписание, иметь бы точный билет и время. А вообще-то зачем оно, это знание? С кем начнешь, то и кончишь с теми...

Прости, что так рано покинул, сбег. Не выдержав, не прихватив с собой ничего. До встречи. Пусть будет с тобой бог. Со мной - я, никого.

Марс. 21 марсобря.




* * *

Возвратиться еще не поздно. Сон разума бдит, чудовища спят. Спят в небесах звезды. В небо глядит один из марсят. Черные, словно капканы, тени кусают поверхность щек марса, еще слишком рано, не слишком поздно еще.

Твои глаза - поцелуи, влажные свечным огнем, ветра на свечи подули и... Я вновь заболел днем. День совсем темно-красный, алый на берегах Канала. Кажется, все напрасно, мало движенья, мало в венах твоих вялых, желеобразной кровью сердце мычит коровьи, мало движенья, мало...




* * *

Я не помню начала этой сказки безумной. Было жарко и душно, было, наверное, рано так начинать свою осень посреди марсианской пустыни. Сбросить бы время, сбросить... Ах, ты, Харибда, Сцилла! Нет у тебя названья, имени даже нет... Хребет проломлен льдиной, льдина ползет вверх, к самому твоему горлу, еще горячему от крови, кровь вскипает по горлу, кровь бурлит от любви, ненависти и общенья между тобой и мной... Кровавое обращенье в сосудах забил гной... И гниение силы тоже ползет вверх. Смерть меня полюбила, как я полюбил грех...

Отстань от меня, Раскосая, ты не очень важна. В тебе одни перекосы, ты как злая жена. Запах твой хуже вони, ласки твои - ежа, голос твой дверью стонет несмазанной гаража. Как же ты ухмыляешься власти твоей над сердцем, сунешь мне водки с перцем, потом еще обижаешься. Есть в тебе, правда, краска схожая с колыбелью. Сплю, но страшная сказка встает за моей постелью. Тянутся руки-щупальцы, щекочут больные нервы. Ох, какой же ты умница, только в этом не первый. Много заживо сгнило в болоте чувства и страсти, скольких похоронило при козырной масти. И не было... Было... Были... С круглыми от жажды глазами, которые в пасти бились. Били тебя сапогами. Скрученные на койке лихорадки узлами после большой попойки... Били... Бились, скрежеща зубами. И изгоняя всем телом суть твою от бессмыслия. Часто и между делом на веревках висли, но обжигались небом и согревали руки черным небесным хлебом, черной небесной скукой.

Стой! Не было тебе хода! Ни в атаку, ни в отступленье. Вот развели мы моду - до потолка тянуться с коленей....




* * *

"Кстати, опять о собаках, которые едут на Марс. Они держат в зубах и лапах последний собачий шанс..."

"Я помню одну красотку... Болонку... Ты любишь их?"

"Болонок любят под водку. И всегда на троих. Ну ладно. Чего там дальше. Что ты помнишь еще? Но смотри, ненавижу фальши! Люблю легко и проще".

"Слово твое... Как стану рассказывать я что со мной, над карликом - великаном ты стоишь надо мной".

"Прости, сболтнул не нарочно. Тонкая, однако, у тебя душа..."

"Душонка - вот слово точное. Душонка жалкая алкаша... Так вот, всех собрали в поезд. Всех пьяных, больных, хромых. Всех, кому на шее затянули потуже пояс и бросили на мостовых... Тех, кто послабже духом..."

"Может, тех, кто сильней? Человеческой житухой кто напился пьяней?"

"Может и так, но слухи дошли от собак до собак, что явился тот, чьи руки вокруг разгоняют мрак... Погладит он доходягу, бродяжку, которого хуже нет, пес испивает небесную брагу и получает бесплатный билет..."

"Билет на экспресс до Марса? Щедрый какой-то гость... Давно ты вышел из транса?"

"Давно не кидали мне кость! Да ладно... Неважно это. Ни время сейчас - швах! Твердят о конце света и о других мирах. Я думаю, он оттуда, откуда исходит свет... Я все еще верю в чудо..."

"Жаль, но чудес нет... "

"Давай понемногу выпьем, тогда разговор пойдет..."

"Тогда ты завоешь выпью, и твой поезд на Марс уйдет..."

"Не уйдет, вот билет, понюхай".

"С какого вокзала летишь?"

"С Савеловского".

"Ни пера, ни пуха!.. Прилетишь - позвонишь, слышь?"

"Ага, по междупланетке. Достать бы вот где жетон. Бежим мы к собачьей метке, и с нами, конечно, он... "

"Он с вами, и слава Богу! Собачьему Богу молись!"

"В дорогу! Пора в дорогу! На Марсе другая жизнь. Там, говорят, рай для собак, там море костей и кошек. Болонка сказала, что я не слабак и с марсианский кожей. Болонка сказала, кусая бок, когда я с ней вел шуры-муры: "Когда прилетим, Собачий Бог выдаст всем новые шкуры... Порцию мяса, бутыль вина, почешет всех за ушами… Да, и еще..."

"Чтоб я сдох!"

"Еще... Вот, она... Но это лишь между нами..."




* * *

"Я - Вонючка".




* * *

"Когда мне бывает плохо, я вою, обыкновенно на Луну. Или на Марс, если таковой имеется на небосводе.

Почему-то по ночам я часто чешусь.

На мне:

    - грязные, четвертой свежести, замусоленные спортивные штаны;
    - нестиранные, не новые, дырявые на пальцах и пятках, с оригинальным запахом носки;
    (я люблю старые поношенные, но чистые и аккуратные вещи)
    - летом, по пояс, голое;
    - осенью, зимой, весной - все закрытое, кроме головы.

"Бедный Вонючка!" - думаю я, обгладывая кость с признаками мяса, и сглатываю невольную слюну.

И, вообще, он появлялся довольно редко, тот, кто бросал кость.

Но всегда в нужный момент. Особенно часто его видели на помойках, возле рынков и вокзалов. Его имя... Не знаю или не помню. Он добрый, и руки у него хоть и сильные, но теплые. Его все узнают и знают. Даже вы, те, кто перечитывает меня, потому что я - раскрытая книжка Вонючки.

Я бы устроил настоящие шикарные собачьи проводы, мне необходимо только хорошенько скончаться. Пример:

Околевающий, лежал на полке он
Собачьего неласкового морга.
Нет, не от жадности скончался он,
Не от руки какого-нибудь доктора.
Он просто так из жизни вышел вон,
Прихлопнув дверью напоследок свой огрызок,
Который он именовал хвостом...
(Не в рифму, зато хлестко замечено).
ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ВОНЮЧКЕ.

Портрет в черной раме. Глубокие, тоскливые, все знавшие об этой жизни глаза. С приоткрытой нижней челюсти струится благородная слюна. Кости, кости, кости.

Может, вам это покажется глупым и не стоящем внимания, но мне его искренне жаль. Он был хороший товарищ, да, Вонючка?

Бегаю я по улицам с высунутым языком, дышу как паровоз, заливаю жар из лужи, - а с какого рожна и зачем? Но зато глаза выпученные, и появляется смысл существования - бегать в поисках. Вонючка не бегал. Вонючка был философ. Заброшенный интеллигент, обросший шерстью грязной, и с мордой нагло-безобразной, и отрешенною от всех. Эх, если бы жизнь была звездочкой, и никому не нужен был бы до изжоги тот, кто вовремя бросает кость, и мы бы летели, легко оторвавшись от земли и не задумываясь о вечном, и никому не нужно было бы бежать, спасать свою старую облезлую шкуру... И уезжать на Марс.


Вслед за той Болонкой, которую я никогда не полюблю, хоть и жду от нее чего-то...

С голубыми глазами.
Вонючка".



"До отправления экспресса "Земля-Марс" осталось десять с половиной минут".

Мы сидели с Вонючкой напротив "Шаттла", что на юго-западе марсополиса. Мы сидели за пластиковым столиком, пили водку из пластиковых стаканов, закусы-вали пластиковой пиццей и прощались с пластиковым городом...

Вонючка был радостно оживлен, но хмур внутри. Я вообще-то давно привык к его двойному облику. Но шизофренией здесь не пахло. Просто он прожил слишком длинную, не совсем приятную жизнь. Теперь он мечтал о новой жизни и новой шкуре. Прощай, Вонючка. До смерти... До Марса!..




* * *

"Помнишь, как мы летели с тобой в каком-то стеклянном шаре. Ты была моей женой, и я никак не мог узнать тебя. Твое лицо мне было незнакомо, а ты все твердила, что ты - это ты. Но холодно так глядела, как будто глядел другой изнутри тебя. Мы плавали в невесомости, цепляясь за гладкие стены, как мухи в какой-то банке, и Марс огромный кроваво смотрел на нас. И близился, близился, притягивал взглядом. И тихо было, и жутко, и ты была напряжена, что, казалось, сейчас закричишь, и голова твоя взорвется... Но мы молча плыли по Океану Космоса, не имея понятия, куда и зачем плывем. И только наш ребенок, будущее Марса, сидел в своем огромном зародышевом яйце... И что-то тебя напугало, наверное, мои глаза, ты бросилась на меня с ненавистью, я отпрянул и чуть не раздавил наше яйцо. И ухнуло сердце в пятки, и стало на миг безысходно, и чувство будущей муки сковало мое лицо. Я окаменел на минуту, ты стала похожа на ведьму, и Марс смеялся над нами. Зловеще смеялся он.

И мы полетели дальше в стеклянном небесном шаре, но крепкая нить между нами навеки оборвалась. Я ощутил пустоту. Я ощутил Ад..."



Тебя искушали всеми чудесами напропалую, ты верила в них и не могла отринуть, но если я тебя поцелую - тебе в сотню раз лучше сдохнуть, сгинуть. В счастье неизмеримом, в слове неповторимом, в паузе откровенной, в почести суверенной




* * *

Марсианская реклама (специально для Вонючки):

"А КТО ЭТО ТАМ СИДИТ ТАКОЙ СЛАВНЕНЬКИЙ ТАКОЙ УПИТАННЫЙ С ТАКОЙ УЛЫБАЮЩЕЙСЯ МОРДОЧКОЙ В ТАКОЙ НОВЕНЬКОЙ ШЕЛКОВОЙ ШКУРОЧКЕ ТАК ЭТО НАШ ПРЕМИЛЕНЬКИЙ ПРЕСЛАДЕНЬКИЙ ПРЕУМНЕНЬКИЙ ПРЕХОРОШЕНЬКИЙ ПАХУЧКА".

"Ешьте спелые марсаулы,
Тренируйте свои скулы,
Все недаром говорят:
"Добар бобар для марсят!"

"Скользя по поверхности Марса уже не первое столетие, я внезапно ощутила непреодолимое желание упасть в эти умопомрачительные пески, зарыться мордой в песок, стать частью этого всеобщего счастья и благоденствия, стать песчинкой марса. И тогда я ощутила такое блаженство, что сразу же приняла твердое решение завтра же, не откладывая, заняться марсготовкой!.. И видите, какой я стала?!"

Болонка.

"Болонка, ты куда? Ты где?!" - напрасно вопил Вонючка и долго-долго плакал.




ПЛАЧ ВОНЮЧКИ

(марсианские страдания)

"Не хватает марсорода. Не хватает. Мурбль выпустил побеги, а надолго ль? Все марсятам обещают жизнь вечную - на хрена она такая, если марсостно? Как люблю я, как люблю я эту морсень! Как люблю я лист опавший марсаула. Но вчера меня совсем Болонка бросила, пошла в марсоокеан и утонула. Я почти уже один, все другие сгинули, даже мой Собачий Бог меня покинул, все - пески, пески, пески и звезды с двумя лунами, я же сдохну от тоски, свалюсь за дюнами. Шкуры нет пока. Шкура есть у всех. Но их нет самих, их тела - песок. А их души где? Летают, шарятся. Позабыв про все. Про себя, про свет. И про Землю далекую матушку. Я хочу назад. Мочи больше нет. Не хочу песком. Привидением. Я ж еще живой, - голод, холод чувствую. Обманули меня, обдурили собак. Мы б и так подохли, но на травушке. Души были б вместе, было б весело. На фиг мне нужна их марсготовочка. И не ем я их блюд изысканных. Посещают ночами марсовидения. Уговаривают скопом, умасливают. Я их всех послал, мне бы водочки. Водки русской бы, да с огурчиком. Эх, ты, Болонка, где? Ты купилася. На красивые слова, на обещания. Добар здесь не добар, да и мурбль - не мурбль. Я еще марсенок недоделанный. Вот как стану марсоидом, буду дрыхнуть здесь, да хоть сто лет, хоть миллиарды лет, среди всех других таких же мертвеньких, таких же маленьких, су-хих, таких же красненьких. Видеть только сны, а про что здесь сны? А ль про Землю, а ль про косточки? На бесплатную кость харю не разевай. Всех нас вывезли, да обули нас. Где же шкуры обещанные, шкуры новые? Всех нас просто съели, да не запили. Им же наши нужны были душеньки. Они ими марсосилу потчуют. Чтобы дальше лежать в этом долбанном Марсе. Что это за Жисть? За кошмарики?!!

Вечер наступает. Глянь, там огоньки! Может, кто еще жив остался, а? Я залаю им, прибегу я к ним, хвостом облезлым, вернее, обрубком, махаючи... Что это? Что? Привидения. Хихикают. Издеваются. Не пойду я к вам, не дождетеся!

Наплевал я на ваши рекламные ролики! Буду здесь сидеть и на Землю смотреть до самой смертушки. Буду выть и лаять во пустыню я. Я голодный - пусть. И холодный - пусть. Зато я - пес, а следовательно - мыслю я, а раз мыслю я - то живой пока... Ах, Земля моя, Земля, ты далешенько. Дотянуться б до тебя одной лапою, да погладить твои облака, твои перелесочки, да глотнуть глотка твоих речечек!

У-у-у-у-у! У-у-у-у-у!

У-у-у-у-у! У-у-у-у-у!




* * *
МАРСГОТОВКА

включает в себя:

    а) Закаливание плоти (и снаружи, и изнутри);
    б) Обессиливание этой самой плоти, чтобы было потом куда впускать марсосилу;
    в) Накачка марсосилой (духовный ингредиент марсоида);
    г) Откачка марсосилы в окружающее пространство, т.е. в пески Марса ("Все мы - песчинки в безбрежном Океане Пустыни М.");
    д) Частое сидение на берегу Канала;
    е) Вскармливание опустелой плоти марсопродуктами (набивка желудка г-р-адостями, как то:
      марсовощи,
      мярсо,
      мермели,
      мыр,
      мриво,
      мротка,
      мекон,
      млеб,
      мороко и т.п.);
    ж) Марсовидения. Вступление в контакт.

О Марс - Абзац. Докуда ты волочишься по звездным и натянутым сим тропам. Мерещится...




ЭПИЛОГ. МИНАРЕТ

Это самое странное. Когда мы свернули на дорогу, ведущую к Главной площади, Марс вырос перед нами во всем своем величии и красоте.

"Ух, ты" - только и смогли вымолвить мы. Нас было двое. Я и он. Он и я. И мы объединились с Марсом. И Марс вдруг превратился в лучшего друга-собутыльника, который мучает жизнь за белым пластмассовым столиком в летнем кафе. И каждый растворяется в нем, и он во всех растворяется.

Марс просто так никого никогда не отпускает. Его притяжение поистине ужасно. Он наливается красным и туманит твою кровь ядом. В нем много этого яда. Целые реки. И он надкусывает твою аорту и впускает туда грозный потоп, который не кончается, пока не кончится твоя жизнь, и ты не утонешь в Марсе.

Марс - прекрасный ужас с соблазнительными "настоящими" вещами горе-поэта.

Прощай, Марс. Я не хочу с тобой вновь встречаться. Я отделяю себя, свою душу, свою кровь от твоего ненасытного чрева. И мне не нужен бесплатный билет на экспресс "Земля-Марс". Странный поезд под фирменным названием "Минарет". Где полно воющих, блохастых собак и одухотворенных алкоголиков.

Я люблю Солнце.

Солнечный ветер и Солнечный дождь. И морозную зиму, и янтарную осень, и кипящую весну, и... нет, кроме лета, кроме месяца августа, когда ты ближе всего к нам.

Прощай, не помни обо мне.


Август-ноябрь 1998  




© Сергей Неудачин, 1998-2018.
© Сетевая Словесность, 2001-2018.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Макс Неволошин: Психология одного преступления [Это случилось давным-давно, в первой жизни. Сейчас у меня четвёртая. Однако причины той кражи мне все ещё не ясны...] Тарас Романцов (1983 - 2005): Поступью дождей [Когда придёшь ты поступью дождей, / в безудержном желании согреться, / то моего не будет биться сердца, / не сыщешь ты в миру его мертвей, / когда...] Алексей Борычев: Жасминовая соната [Фаэтоны солнечных лучей, / Золото воздушных лёгких ситцев / Наиграла мне виолончель - / Майская жасминовая птица...] Ирина Перунова: Убегающая душа (О книге Бориса Кутенкова "решето. тишина. решено") [...Не сомневаюсь, что иное решето намоет в книге иные смыслы. Я же благодарна автору главным образом за эти. И, конечно, за музыку, и, конечно, за сострадательную...] Егавар Митасов. Триумф улыбки [В "Стихотворном бегемоте" состоялась встреча с Валерией Исмиевой.] Александр Корамыслов: НЬ [жизнь на месте не стоит / смерть на месте не стоит / тот же, кто стоит меж ними - / называется пиит...]
Словесность