Повести и романы:

Роман Солнцев

Страна АдРай

Часть вторая
ВЕТЕР

Святая ночь на небосклон взошла... И день отрадный, день любезный Как золотой покров она свила, Покров, накинутый над бездной. И, как виденье, внешний мир ушел... И человек, как сирота бездомный, Стоит теперь, и немощен и гол, Лицом к лицу пред пропастию темной...

Федор Тютчев

1. ЛЮБОВЬ

Нынче весна в Прикамье выдалась холодная: в конце апреля, на Пасху, прошли дожди с белой сечкой, потом выпали сами снега и до конца не растаяли. Речка Крутушка медленно вздулась, но лед, хоть и приподнялся да потрескался, надолго замер, как запряженный караван, - не было сигнала. Солнце грело лишь днем, часа два-три, - до полудня хлестал сильный студеный ветер с северо-востока, а к вечеру начинал жечь с северо-запада. Казалось, вот-вот и зимним многосуточным бураном двинет, хотя уж и черемуха отцвела, и сирень зажгла творожистые свои сизые лампы...

Любовь схоронила мать на краю села, на желтом, освободившемся от сизых зонтиков льда косогоре, между русским кладбищем и татарским, там, где и забора-то никакого нет, а кое-где попросту могилы перемешались - кресты забежали за полумесяцы, а жестяные звезды венчают самые неожиданные фамилии: Иванов и Сахабиев, Щербо и Румпель... А вот теперь и дорогая наша старушка лежит в метре от мужа под такой же точно каменной пирамидкой, изделием местного гончара, с овальной фотографией сбоку и подписью: Ерусланова (Султанбекова) Марфа Андреевна... У отца фотокарточка вместе с прозрачным лаком поверху треснула... здесь такие ветры... трещинка задела рот, и все кажется: отец странно улыбается... то ли горестно, то ли насмешливо... Над ним выросла темная ель, а над старушкой теперь встала тоненькая рябина... Бог даст, приживется. Мать всегда любила рябину...

Хоронили ее Вера и Любовь, Надежда прислала телеграмму: у нее, или вернее, у ее мужа, сложности, приехать не смогут, и Альберт с Урала также откликнулся телеграммой, совершенно пьяной ("Мама, прости... скоро увидимся...". Иван же покуда и не узнал, конечно, что тещи на свете больше нет - ищет свою Шамбалу, шастает по Алтаю, как и мечтал все годы работы в атомной зоне...

Любовь отговорила младшую сестренку перебираться вместе с ней в деревню - может быть, в городе все-таки наладит свою женскую судьбу. Верочка, уезжая, плакала, обвиснув на шее маленькой усохшей старшей сестры, как плакала когда-то, повиснув на шее матери. Да и правду сказать, Любовь быстро сделалась похожа на покойную матушку - голова у нее уже сизая, как кочан капусты, только вот ростом не догнала мать, вышла в отца, и лишнего сутулится, будто чувствует, что весь груз забот большой семьи Фатовых отныне - на ней...

Водки по рюмке выпили, отрыдали, пошли на косогор, музыку для матери на магнитофоне покрутили, как она просила когда-то... конечно, под землю проволочки не проводили... да и шутила мать, это все понимали.

Верочка помогла старшей сестре просушить на солнце и ветру отсыревшие за зиму матрасы, подушки, старые одеяла и простыни из чемодана, помыла окна и пол, еще раз поплакала и уехала. И Любовь осталась одна.

Первый раз переночевав в холодной избе (забыла протопить) на родительской кровати, под ватным одеялом с кисловатым запахом, утром открыла глаза и подивилась тишине. В детстве ее будили петушьи песни, тянул за душу коровий мык, веселило блеянье овец: "Бэ-э, бэ-э!..". Ничего этого нынче и в помине не было. Даже и от соседей не доносилось. Лишь где-то вдали загорланил было лихой молодец в красной шапочке да поперхнулся, верно, сил не хватило взять верхнее "лю", как шутил когда-то отец (от слова "люблю").

Косой свет солнца, пронзив волнистые окна, пластался на старых бревнах стены, и оттуда подмигивали Любови черные и рыжие глаза сучков, гладко стесанных некогда топором отца. Часы с гирьками не шли давным-давно, но мать их не сняла. Рядом висели круглые, в золотистом ободе, работающие на батарейке, но эти тоже не крутили стрелок - наверное, заботливая мать вынула батарейку, а то и батарейка окислилась.

Зеркало между яркими окнами, выходящими в сад, отражало в темной зыбкой своей глубине широкие половицы с потресканной бурой краской, слегка осевшие посреди избы. А скорее всего здесь ногами вырыли за долгие годы слегка заметную, но длинную ямину.

Любовь поднялась, сунула, как старушка, ноги в меховые мамины тапки с красным верхом, прошла на кухню ополоснуть лицо - рукомойник здесь висит в углу, слева от двери, напротив устья печи, как висел он полсотни лет. Дров в сенях не было, только немного щепы и хвороста (собрала Вера по двору и в клетях). Но для готовки пищи есть газовая плита и оранжевый, почти не траченный баллон с пропаном.

Любовь вышла на крыльцо и сверху, словно чужими глазами, оглядела двор. Двор длинный, некогда ухоженный, а ныне... Валяются два лысых колеса от машины, ржавая рама с зубьями (борона?), стоят, покривясь, "козлы" для пиления. Воротца в клети распахнуты, а иных и нет, мать сожгла, наверно, в холодные дни? Дощатые крыши самого дома зацвели, будто травкой зеленой покрылись - хоть овец выгуливай.

Справа за сенями - ворота, - слава богу, еще стоят, и калитка закрывается. Слева же, в дальнем углу двора, - черная, словно обуглившаяся от дождей и зноя калитка в огород. Штакетник по левую руку отделяет ближний кусок сада - здесь прежде монотонно гудели улья. Люба помнит, как бежала через весь двор в деревянную уборную, закрыв уши ладошками и зажмурившись - боялась пчел. Надька еще застала улья, а Вера с Аликом уже нет...

Теперь штакетник волной направо и налево шатнулся, кое-где выломан, яблонный и смородиновый сад, сползавший вдаль к оврагу, горестно поредел - некоторые яблони развалились под зимними снегами, как люстры, до земли. Малина прошила половину огорода. Баня осела. Рыжая щелистая уборная прикрывается убогой дверкой, слетевшей с петель. А вдали, где кончаются сад и огород, вовсе нет забора. Наверное, местная шпана запросто взбегает из лощины через крапиву во двор...

Как жить? На что жить?

Любовь с недавнего времени пенсионерка, ей будут платить около пятисот рублей, на первое время в деревне вполне хватит. Но не о себе она сейчас думала. Школа, в которой сама когда-то училась, на улице Ворошилова, давно сгорела, а новое здание, уже без нее построенное из белого и красного вперемешку кирпича, принадлежало теперь ООО "Результат". Школе же передали деревянную избу в центре, где прежде был сельсовет. Сельсовет же переехал в двухэтажный новый дом из бруса, с затемненными стеклами, а школе, очевидно, достаточно избушки, поскольку здесь отныне учат только до 7 класса. Так объяснила соседка Тамара Сараева. Да и учат-то, сказала она, сажая детишек скопом в две комнаты, в одной - с первого класса до четвертого, и в другой - с пятого до седьмого. Сможет ли здесь работать Любовь? Бесплатно-то, наверно, уж пустят?

Но до осени есть еще время, надо посадить картошки и зелени.

Попив чаю, Любовь оделась поплотнее и собралась пойти по селу - договориться с кем-нибудь насчет семенной картошки. Люди-то местные уже посадили, небось, хоть и на дворе холодный май. Только вышла за калитку (сени не заперла, привыкла в Атомграде, да и в селе прежде никогда не запирали!), оказалась в знакомом, как сон, проулочке, поплыла, словно бы опустошенная, легкая, как в детство попала... - и ей навстречу соседка, ныне тоже одинокая, Тамара, приземистая, конопатая, старая, как и Любовь.

- Здрасьте, Булатовна.

- Добрый день, Тамара Максумовна.

- Как вам на новом месте? - Стоит в ватной фуфайке, шерстяных шароварах и кирзовых сапогах. На голове платок.

- Да еще никак... Вот, хочу картошки купить, надо садить.

- А чего ее покупать? Ее как грязи! Возьмите у меня, все ж таки шабры. -Ухмыляется желтыми зубами.

"Шабры", слово, давно подзабытое Любовью. Любовь рассмеялась:

- А что, не съели за зиму?

Тамара вдруг угрюмо, из-под платка посмотрела на новую соседку, в кокетливой синей куртке с белым ободком на рукаве, и Любовь, тягостно краснея, вспомнила, что у Тамары мать зимой умерла, да и мужа что-то не видно, не вернулся, видимо, с дальних работ - говорили, ездит, строит дома...

- Извините... - пробормотала Любовь. - Эгоистка. Не сообразила.

- Да как сообразишь, - тихо ответила Тамара. - Мама здоровой была, все хохотала... и вдруг бум - лежит. Сынок в тюрьме - подрался, деньги все спустил, вот и попал. Дочь в Казани, ко мне не приезжает, говорит, купаться негде... и правда, речка наша обмелела, летом скот стоит на середине... хоть бы внука привезла. - Она, приложив ладонь к груди, вздохнула. И Любовь вспомнила похожий жест матери. И от этого Тамара неожиданно показалась ей почти родной. - Идемте, Люба. Авось, вместе вытащим.

В погребе было темно, никакой лампочки, но глаза Любови быстро привыкли. Она старалась укладывать в мешок картофелины помельче, жалко же тратить на семена большие плоды, но Тамара рассердилась:

- Перестань! Клади подряд. Даже лучше, если крупные - будет семья на полведра. - Как-то незаметно обе перешли на "ты".

Женщины вытащили на поверхность два мешка и оттащили из ворот в ворота, во двор к Любови. Тяжелые мешки. Постояли, кашляя и отдуваясь, как мужики, пошли смотреть в дом Тамары семена зелени.

Тамара жила бедно, но опрятно. Стены оклеены обоями, но старыми, кое-где треснувшими между выпуклостями бревен. Скромная люстра на три лампочки, маленький телевизор "Самсунг", остальное - как в любой деревенской избе: печь, зеркало, кровать, лавка вдоль правой стены. Любовь удивилась, узрев ружье - двустволка висит прямо на виду, возле зеркала.

- А это зачем?!

- А страшно иногда, - просто ответила Тамара. - Сейчас много разного народу шастает вокруг. Переменились времена, Люба.

Они вместе сварили обед на плите в доме Фатовых, а к вечеру, разгоряченные заботами и разговорами, решили истопить баньку.

- Давай твою, - предложила Тамара. - Ее надо просушить, верно? Да и, может, какие-нибудь пьяницы там сиживали. Тут же зимой никого, и ограды никакой.

Узнав, что у Любови нету дров, соседка ощерилась, как парень, готовый сплюнуть, и они, подхватив старое алюминиевое корыто с ручками, побрели к ней во двор: здесь у заплота высилась длинная поленница розовых березовых дров.

- Как говна! Сама колола. У председательши выпросила... когда матушка-то померла... Не зря говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Натаскали воды в банные баки, протопили до сухого жаркого запашка. Любовь окатила кипятком полок и скамеечки, тазы, мочалки, пол. И когда все снова подсохло добела в бане, женщины полезли мыться.

Давно не приводилось Любови сидеть на горячем чистом дереве. Вода из колодца оказалась мягкой, веники Тамары, хоть и прошлогодние, пахли березовым листом, зной обручем сдавливал голову. Тамара набросила Любови на макушку старую панамку, бог ведает чью и бог знает как сохранившуюся в бане. Не Любочка ли ее носила в пору отрочества?..

После бани сели пить чай у Любови на кухне. Вдруг в двери постучались.

- Вот уж и гости к нам... - хмыкнула Тамара. И громко спросила. - Кто там?

Дверь приоткрылась и, подергав ногами за порогом, сбросив сапоги, в избу вошел сутулый, худой, как старая лошадь, старик. Он был в белых шерстяных носках, в плаще, кепку держал в руке. Судя по синим, навыкате глазам, русский.

- Мир сему дому... - тихо провозгласил он.

- Чего тебе, Дмитрий Иваныч? - нахмурилась Тамара. - У нас водки нет.

Старик мелко зашелестел, как камыш на ветру, это он смеялся.

- Я уж давно не пью, Томка.

- Дня два? - спросила, раскинувшись на стуле, распаренная, как кустодиевская купчиха "Томка".

- С нового года, - опуская глаза, буркнул старик.

- Понятно. Еще бы! - И Тамара пояснила Любови. - Пьяный решил показать, что мороза не боится... Вышел к проруби, стал раздеваться - поскользнулся и бульк туда... Еле вынули. Хромой ходил с неделю, опохмелялся, хвастался. Говорит, что нарочно туда нырнул, хотел пронырнуть подо льдом до самой Камы!

Старик смущенно отворачивал лицо, как от огня.

- Да уж ладно, дело прошлое, - просительно бормотал он. - Я вот че подумал... надо же заборы ладить. Я могу за бесплатно, все равно скучно жить.

- Это у Любы, что ли? - поняла Тамара. - И давно заметил? А к ее приезду не мог? Зима вон какая долгая. И дров мог подготовить... и крышу починить... А?

Старик совершенно стушевался. Он молча смотрел на Любовь, теребя ворот клетчатой рубашки. Может быть, эта ковбойка была даже новой. А вот брюки у старика мятые, а если и глаженые, то под матрасом, серые, как прошлогоднее сено.

- А я че слышал? - вдруг оживился старик. - Чукча просит сфотографировать его за елочкой, послать матери. Фотограф говорит: а как я тебя за елочкой сниму, тебя же не будет видно. А чукча говорит: осень холосо, мама получит карточку, скажет: а где же мой сынок? А я выйду из-за елочки: вот он я!

Тамара насмешливо покивала.

- Очень смешно. - И пояснила Любови. - Он у нас анекдотчик. И еще на танцах трактор всю жизнь изображает из себя... сзади будто рукоятку крутит, ну, как бы заводит. Изобрази, Дмитрий Иваныч!

Старик и вовсе огорчился. Щека у него дернулась, как дергается она у лошади, когда над ней вьется овод.

- Зачем издеваешься, Тома, - пробормотал он, голос у него был сиплый и очень терпеливый. - Я же с добрым предложением.

Тамара сделалась серьезна.

- Ну что ж, лучше поздно, чем никогда. Пусть займется, да, Любовь Булатовна?

- Если поможете, только спасибо скажем, - отозвалась Любовь. - Может, чаю с нами?.. - И хотела уже налить из чайника заварки в высокую мужскую кружку.

- Нет, нет, нам отдохнуть надо, - остановила ее соседка. - Ты иди, Дима, в другой раз.

- До свидания... - старик смиренно закивал и прикрыл за собой дверь.

Слышно было, как он обувается там, в сенях. Наконец, каблуки простучали по крыльцу вниз и затихли.

- У меня и денег пока нету... - сказала стесненно Любовь. - Но вот переоформлю пенсию... Если что, подождет?

- Да при чем тут деньги!.. - Тамара сидела, печально глядя в единственное на кухне окошко, в которое виден был ее дом, ее двор. - Ты не поняла, зачем он приходил?

- Хороший человек? - подсказала Любовь.

Тамара вдруг отодвинулась от стола, уставила на соседку тяжелые глаза.

- Не поняла?! Люба! Да дедушка Дима к тебе свататься приходил!

- Свататься?!. - воскликнула Любовь и снова почувствовала, как горят ее щеки. - Боже, какая чушь!..

- Почему чушь?.. - Тамара повела круглым плечом. - Дело житейское. Он и ко мне приходил, Димка. Но ведь старый, ему за семьдесят, или даже семьдесят пять. Да и муж у меня где-то летает, живой.

- И у меня живой, - буркнула Любовь. - И хватит об этом...

Но вечером, заперев сени и дверь в дом на крючок, при старой настольной лампе, у которой до сих пор в основании что-то потрескивает, когда включишь, она села писать письмо Ивану. Они с ним договорились, что Любовь будет иногда слать ему письма в Барнаул, главпочтамт, до востребования. И еще в Горно-Алтайск. Вдруг где-то и подберет он послание. Сам он на письма всегда был ленив...

"Иван, - строчила Люба четким своим, школьным почерком. - Дела мои такие. - Рассказала, как провела первый день одна в селе. И вдруг повеселев, добавила. - А ко мне сегодня приходил один старичок свататься. А что? А почему бы нет?" И с легким ощущение мести заклеила конверт.

Старый телевизор матери толком ничего не показывал уже лет десять, по экрану ходили какие-то серые тени. Включила радио.

Но, послушав республиканские новости и тут же забыв их, вдруг вспомнила: написала нехорошо про сватовство, Иван еще и обидится. Вскрыла конверт, подержав над электросамоваром, и переписала второй листок письма заново, закончив историю со сватовством такими словами: "Да никогда!" И снова заклеила конверт, но клапан теперь не приставал, отгибался, пальцем сняла со стены в сенях каплю смолы, разогрела спичкой, закрепила.

И тут же, стыдясь самой себя, подумала: решит, что напрашиваюсь на его любовь, даю обет верности. Снова вскрыла конверт, он был вконец испорчен, надписала новый и, замарав слова "да никогда", приписала крупно сбоку: "Ха-ха-ха!". Пусть думает как хочет. И вообще, ну его к черту!

Уснула за полночь. Где-то лаяла и подвывала собака. Надо собаку завести, вот! У Тамары во дворе щенки, она видела, попросит одного псенка, будет он Любу охранять в темные ночи 2000 года.

2. НАДЕЖДА

Тревожной и темной становилась жизнь в Москве. На соседней улице взорвался дом, официально сказали - газ протек, а народ шептался упорно, что чеченцы. Каждый почти день машины горят... банк недавно ограбили среди бела дня, причем все три грабителя, по рассказам банковских работников, были в форме генералов Российской армии! Правда, на лицах маски. Преступность расцветает черным цветом.

Станислав Петрович осунулся, сменил галстук на менее яркий, серо-стального цвета, ходил, как-то странно семеня, шутил все меньше. Его "подопечный" Яхъяев через Киев (что-то там насчет нефти обсуждал) неожиданно вылетел в Швейцарию, и тут же генеральная прокуратура объявила в прессе, что требует его возвращения в связи с новыми открывшими обстоятельствами по делу.

В ответ на это нефтемагнат дал итальянской газете "Республика" интервью, смысл которого сводился к тому, что в его взаимоотношениях с юстицией замешана политика, так как он поддерживал на выборах президента России не Путина, а Явлинского.

- Напрасно, - морщась, сказал вечером жене Станислав Петрович, читая со словарем ксерокопию интервью. - Зачем политику вплетать? Если вплетать политику, то дело сразу поднимается на иной уровень, я оказываюсь в несвойственном мне положении. Я все-таки не золотая рыбка, не Резник. Я больше по уголовным делам. С другой стороны, он пока не обвиняемый, а идет, как свидетель. Но это в нашей стране еще хуже - обвиняемый может не отвечать на вопросы, а свидетель этого права лишен. Его могут допрашивать в отсутствии адвоката. А Михаил Михайлович человек горячий, бог знает что может наговорить.....

- Но почему он считается свидетелем? - недоумевала Надежда. - Ведь свидетель - это если рядом был, видел, слышал... а он, ты говоришь, был в турецком посольстве, когда машина с этим... его конкурентом взорвалась?

- Ну, во-первых, кто-то запомнил: на приеме в том же турецком посольстве месяц назад до взрыва Яхъяев плеснул шампанским в лицо Фишу, сказал: ты не мужчина. Хотя на еврея такие слова не действуют, по себе знаю: он-таки всегда помнит, что мужчина... - Станислав Петрович без улыбки обнял жену. - Во-вторых, записан разговор Яхъяева с кем-то по радиотелефону, там есть будто бы слова: надо с ним кончать, чем быстрее, тем лучше, за каждый сэкономленный месяц плачу сто тысяч "баксов". Но это как раз не доказательство - кончать с кем-то или чем-то... может быть, хотел сказать: с этим положением?... Но есть третья зацепка, идиотская, но самая коварная. У него машина с красным номером, для понта, конечно... старый дипломатический, той же Турции... так вот, нашелся мент, видел эту машину за полчаса до... там.

- На Никольской?

- Да. А показания милиционера что-то значат. Водителя опросили, говорит, что с шефом много ездит, не помнит точно, где был, он смотрит на дорогу, помнит только - в тот день в аварию чуть не попали на Щелковской... а это вон где, совсем в другом конце города... а в момент взрыва, в семнадцать часов, стоял точно у турецкого посольства - шеф пошел обедать с секретарем посольства, а он, водитель, ел гамбургер в машине... Да и какой дурак, если собрался взорвать кого-нибудь, будет светиться там, где это произойдет? Да и что он, невидимую мину на асфальт положит? Если же машина Фиша была заминирована, так она была заминирована в другом месте...

Надя отстранила его руку, застегнула выпавшую запонку.

- Но ты же сам рассказывал, как одного банкира взорвали... на перекрестке, пока горел красный светофор, подбежал какой-то бандит и прямо в окошко закинул... убежал - и не поймали.

- Все бывает, - пробормотал Станислав Петрович, целуя пальцы Нади. - Они к Яхъяеву бьют клинья только потому, что знают: были соперниками в нефтяном бизнесе. Но повторяю, Яхъяев слишком солидный человек, чтобы вот так бороться за рынок.

- Но ведь чеченцы... не он, так его родня... его люди... его мальчики, как ты выражаешься...

- Где они? Кто их видел? - Адвокат поднялся и ходил взад-вперед, рассуждая скорее уже сам с собой. - Никто. А те зацепки, которые есть, копейки не стоят. Шампанским, и не только шампанским в лицо плещут у нас даже депутаты Госдумы... а машина с красным номером могла быть и не яхъяевская. Хотя, конечно, их мало. - Адвокат запер листочки интервью своего подопечного в кейс, помолчал, глядя в окно. - Другое дело... если генеральная нарочно темнит, чтобы вынудить Яхъяева заволноваться и сделать ошибочный шаг... ну, выйти с кем-нибудь из "редисок" на контакт... кому-то что-то вдруг оплатить... Придется и нам подождать? Ждать - не догонять?

Надежда не знала, что и посоветовать. Ее единственный совет "выйти из игры" муж никак не мог принять, не смотря на продолжающиеся телефонные звонки по ночам по всем трем телефонам: позвонят и молчат. Впрочем, как сказал Станислав Петрович, это могли быть и люди Михаила Михайловича: проверяют, не исчез ли адвокат Шуллер, не сбежал ли из Москвы в такое горячее для них время.

Кира, секретарша Станислава Петровича, пожаловалась ему, что к ней несколько раз в магазинах приставали молодые люди, предлагали знакомство. Она насторожилась, так как видела их в офисах адвокатов, в частности, у Жорика Иванова и у Константиниди. Кира, беленькая настоящая блондинка, знает себе цену, но с чего вдруг симпатичные, модно одетые мужчины обратили на нее внимание?

- Но ты красивая! - бросил ей Шуллер.

- Да, но есть некий перебор... - ответила, ослепительно улыбаясь, Кира. Она чего-то боялась.

Детей покуда никто, к счастью, не трогал, да их и не тронешь - теперь девочки возвращаются с уроков под прикрытием взрослых - в иные дни дежурит возле школы в машине сам Станислав Петрович, в Гранатном переулке, как раз наискосок от бывшего дома Берии, а в иные дни двое других родителей, чьи дети также учатся в этом престижном колледже.

- Итак, никаких прямых доказательств нет, требовать возвращения прокуратура не имеет права. - Станислав Петрович все ходил и ходил по квартире, треща костями, крутя руками, головой, разминаясь. - Но если потребовали, значит, на руках какие-то козыри?

- Вот видишь!

- Или они блефуют? Хорошо бы с Садыковым поговорить. Но к нему не просто так не попадешь... да и случайно встретишься - следователь есть следователь, начнет из этой встречи также выводить умозаключения... Нет, Наденька! - Станислав Петрович, слегка усмехнувшись, вскинул руку, как Ленин неподалеку на площади. - В любом случае, он сейчас в роли гонимого, мне оставлять его неприлично. Мама меня учила не отступать от своих слов.

- Для тебя твои слова - не просто слова. А для них?.. Ты пока ни рубля не заработал. А заработаешь, боюсь, чё-нибудь другое.

Их будто кто-то подслушал - на следующее утро, еще не было восьми, и Станислав Петрович брился в ванной, в дверь позвонили, и Надя увидела через глазок молодого кавказца, похожего на Яхъяева, ну, того самого, с кем супруги виделись месяц назад в ресторане и пили "за здоровье Жванецкого".

Без улыбки, даже сумрачно, он кивнул Надежде и неожиданно вытянул, как фокусник, откуда-то из-за спины розу и преподнес ей. Затем из внутреннего кармана пиджака достал тонкую, полупрозрачную бумажку и протянул адвокату.

- Что это? - спросил Станислав Петрович с намыленной щекой.

- Копия платёжки, - тихо буркнул гость. - Вчера перебросили в вашу корзину пол-лимона... правда, не спелый лимон, зеленый... - Он острил, но глаза у него были пугающе острые. - Остальное - потом, когда - сами знаете.

Еще раз быстро улыбнулся Надежде и ушел. Станислав Петрович надел очки и изучил бумагу. Да, это была копия платежного поручения, выданная вчера в "Лайф"-банке.

Поверить было невозможно. Да, ему перевели в Цюрих невероятные деньги. За пятьсот тысяч Яхъяев мог нанять десять адвокатов... а может, и нанял? Вряд ли. Коллеги созвонились бы... есть корпоративная дружба, особенно у тех, кто работает на одного клиента...

Значит, Яхъяеву необходимо, чтобы как можно меньше утекала информация о нем и его проблемах в окружающий мир. Он рассчитал, что получив такой гонорар, Шуллер от страха и огромного доверия впадет в нечто вроде коллапса, и разумеется, М. М. рассчитал правильно.

Странно улыбаясь, Станислав Петрович подал жене бумажку:

- Спрячь... Если это не обман высшего касса, то у нас большие деньги уже есть.

Через час они сидели раскисшие от счастья за столом, допивая бутылку красного вина, и Станислав Петрович читал вслух жене отрывки из воспоминаний А. Ф. Кони, знаменитого юриста прошлого.

- "У нас носятся с народной любовью к самодержавию, но никакой действительной любви народ не имеет. И человек, проезжающий в трех поездах чрезвычайной скорости, причем крестьян гонят в шею при малейшем приближении к линии охраны, - для них совершенно чужой. Самодержавие рухнет в один прекрасный день, как глиняная статуя, и все, что говорится и пишется об отношении к нему народа, как к чему-то священному, не что иной, как сказки... - Станислав Петрович засмеялся... - сказки, которые следует слушать стоя." Вот изъяснялся человек! И учти - это конец девятнадцатого века!

......................................................

Но ликование и радость супругов к вечеру были омрачены.

Сначала дети, ах, уже ростом с маму, Татьяна и Наташа, вернувшись из школы, рассказали: снова некие дяди с телекамерами ходят на перемене по школе и снова пристали именно к ним, просили после уроков проехаться с ними на "Мосфильм".

- Но это другие дядьки, - сказала наблюдательная Наташа. - Совершенно бандитские рожи.

- А может, и киношники, - мечтательно вздохнула Татьяна. - Почему они сами должны быть красивыми? Как ни увидишь режиссера по телику - урод и урод.

- Или голубой, или дубовый, половой гангстер, - добавила младшая..

- Натка!.. - машинально осердясь за нехорошие словечки, толкнула ее в затылок Надежда. Но тревога чуть уменьшилась.

Однако после программы "Время" позвонил по городскому телефону уже знакомый, густой, как вакса, голос и сказал:

- Не надоело по бритве ходить! Пятки порежете.

- Кто это? - вспылила Надежда. - Я вот сейчас в ФСБ позвоню.

- А я оттуда и звоню, - ответили ей нагло. Лгали, конечно. Черный юмор. Хотя... кто знает.

Но и это не все. Утром выяснилось, что машина Станислава Петровича, простоявшая, как обычно, ночь на платной стоянке, не заводится: в бензин насыпали то ли соли, то и еще чего. И два задних ската проколоты!

Сторож на вышке, в стеклянной будке, божился, что никто из чужих на территорию не заходил. Значит, кто-то из "своих"... а кто? "Своих" - ставящих здесь машины водителей - человек двести.

Все это было очень неприятно.

И чтобы перебить настроение, занять душу чем-нибудь попроще, Станислав Петрович согласился стать защитником одного паренька, который попался на Митинском радиорынке - он торговал там компьютерными программами и музыкальными дисками собственной начинки.

Собственно, замели там ночью, на "Горбушке", прямо с фургонами, шестерых или семерых "пиратов". "Пират" Станислава Петровича, белобрысый, как перележавшая и обросшая в погребе за зиму морковь, Коля Крылов, парнишка лет двадцати, страстно поведал адвокату в камере, что не он виноват, а виновато государство.

Этот проклятый рынок не раз хотели закрыть, но верно сказал один из чиновников Москвы:

- Перхоть не лечат гильотиной.

Здесь вся электроника дешевле, чем в магазинах. А качеством почти не уступает. Лицензионная программа "Консультант плюс" с пакетами "бухгалтерия" и "юрист" стоит 4 тысячи долларов, а на "Горбушке" - "взломанная" программа идет всего за 400. Разница? Популярная бухгалтерская программа "Один эс" в магазине - 400, а здесь на компакт-диске - 70! Причем, с ежемесячным обновлением, что обходится покупателю всего в полтинник. К тому же дается двухнедельная гарантия. Если у вас проблема, товар меняют. Или консультируют.

Обо всем этом, веселясь, Станислав Петрович рассказывал жене. Сам он тоже как-то купил там, правда, не у подследственного, лазерный диск с игрой для девочек - замечательная запись. Где же все это делают парни? Если что-то за границей покупают, то как провозят? Ведь у тех же телевизоров "Панасоник", с десятком коих накрыли Колю Крылова, - государственная маркировка. На какой таможне берут? Черт его знает.

Ну и как можно такого парня защитить? Только юмором. В магазинах все дороже в десять раз. Чем виноват покупатель? И чем виноват продавец? Он крутится. Когда станем жить лучше, тогда подделки приобретать не будем. Это все же как "Секанд ханд"...

- Главное - анекдот придумать... - сказал Станислав Петрович, завязывая утром перед зеркалом новый огненный галстук. И продолжал игриво. - В выступлении, Надежда Константиновна... пагдон, Булатовна... догжен быть ягкий остгый гвоздь... он все решает! Люди не могут подолгу вслушиваться в подробные уточнения по делу... нужна эмоциональная встряска. Ты можешь придумать для меня анекдот?

Надя растерянно улыбалась.

Муж пребывал, наконец, в хорошем настроении, но его как будто подслушали - тут же запиликал в кармане пиджака сотовый телефончик.

- Алё? - по инерции веселясь, спросил адвокат. - Вас слушают сразу трое... я, жена и, возможно, кто-то еще... - И замолчал. - Так. Ну, я... Так. Конверт? Сейчас схожу, возьму. Сейчас. Хорошо. - Он отключил трубку и поспешил на первый этаж, к почтовым ящичкам. Вернулся с обычным почтовым конвертом, глянул на просвет и оторвал полоску с краю.

- Что там?

- Не бомба, конечно. Но... - Внимательно прочел то, что написано на листочке. Поднял и опустил брови. И шепотом. - Просят встретиться с Садыковым. Ну, помнишь, из генеральной... - И еще тише. - Тут адрес. На его даче, под Москвой. И лучше, если как бы случайно... с дамой... Он любит белых женщин в гости.

- Давай со мной! - предложила Надежда.

Станислав Петрович, отстранясь, посмотрел на нее.

- Что?! - жена разрумянилась.

- Нет, дело не в этом... - смутился и он. - У женщины должен быть диктофончик. Женщину же не станут обыскивать?!.. - Он угрюмо сел на стул посреди комнаты, как арестованный.

Надежда молча смотрела на мужа.

- А я должен буду предложить... - Станислав Петрович потер указательным и большим пальцами. - Неужели это все так любят? Сказали: обещать от трех и выше... по мере поднятия тона... или предъявления доказательств...

И снова он стал старый какой-то, на глазах видны красные прожилки, краешек подбородка слева остался не пробрит, светится белесая короткая травка...

И Надежда поняла - очень, очень опасную акцию предложил загнанный в угол нефтемагнат Яхъяев. И чего бы ему там не остаться, за границей? Денег, небось, куры не клюют...

Криво улыбнувшись, стараясь улыбаться, Станислав Петрович сказал:

- Вот хороший анекдот. Говорят, в морге три трупа лежат, и все улыбаются. Журналист пришел, спрашивает у сторожа или у кого там: "Почему они улыбаются?" Тот говорит: "Вот этот проводил ночь с очень красивой женщиной... умер от восторга. Этот - выиграл огромные деньги... и от радости помер. А этого - молния убила". - "Так чего же он улыбается?!" - " А он подумал, что его фотографируют..."

Надежда обняла мужа, и они долго стояли молча посреди квартиры.

3. ВЕРА

Вера со страхом вернулась к себе домой - ей казалось, что ее в подъезде ждет пьяный, с мокрым лицом Галим, который будет с ножом, приставленным к своей груди, кричать, что любит ее, что ему без нее - могила Он именно так с нею простился...

Но в подъезде никого не оказалось, в почтовом ящике битком стояли газеты, мальчишки их не пожгли, но главное - не было посланий от Галима. Какое счастье! И какая боль!.. Вера ведь поверила, что он любит ее и что сама она любит его... А он женатый. Обманщик!

На заводе в медпункте девушки-коллеги встретили Веру с сочувствием - все помнили, что она потеряла мать. Многие рабочие, увидев ее, хвалили за напиток "Вера" - так прозвали они воду в газировочных аппаратах, обогащенную кислородом, которую она предложила поставить бесплатно в цехах - заводу это недорого, а настроение людям поднимает, придает силы.

Вера, смущенно улыбалась, бормотала:

- Да так на всех больших заводах... я читала...

На что ей резонно отвечали:

- А у нас такого еще не было, а теперь есть.

Вечером она шла прямо домой, раздумывая, чем бы сегодня заняться, только бы не думать ни о чем. Все пододеяльники и простыни постирала, все с себя постирала и выгладила, полы вымыла, посуду с содой помыла - теперь можно. Сняла с зеркала в прихожей черную ленту, в сотый раз поплакала и села читать тетрадь отца, которую отдала ей мать за два дня до смерти...

"...раскулачили 9 хозяйств... Имущество кулаков было распродано на торгах... Торги - мероприятие такое... Побеждает тот, кто заплатил побольше. Я, например, купил гармонь и расписался в получении...

...Сказать правду, мне нравилось от имени партии и государства наводить порядок - гнать мироедов в Сибирь и помогать бедным. Хватит! Мы тоже хотим жить, как люди! И никакая хитрость вас не спасет..."

- Неужели он так поступал?.. - шептала с омертвевшим лицом Вера, листая тяжелые жесткие страницы.

"... В те годы сыновья кулаков, попов, а также осужденных на учебу не принимались... И был такой случай: секретарем цеховой комсомольской ячейки в 1932 году избрали студентку 2 курса Розу Амутбаеву. Родом она происходила из Башкирии. Один из комсомольцев нашел письмо, адресованное ей..."

"Как нашел? Выкрал и прочел?" - ахнула Вера. Она дочитала до конца эту историю с девушкой и ожесточенно крикнула:

- Наверное, так надо было тогда?!

Бедная мама. Она ушла из жизни, прочитав обо всем этом...

"...А не потому ли я так легко бросил эту девушку в руки карательных органов, - писал далее отец, - что она при мимолетных встречах в техникуме с усмешкой встречала мой взгляд? Глаза у ее были синие (башкирка!)..." Не важно! Так надо было! Это классовая борьба, да?

- Дальше, дальше!.. О чем-нибудь другом!

"...Я уже знал: он приговорен, начальство решило не тянуть до трибунала, а застрелить якобы при попытке к бегству, потому что этот евангелист ярко и безостановочно говорил. Он цитировал библию, как я теперь понимаю - "Откровение Иоанна Богослова", слова про Страшный суд..."

- Это какие же слова? - плаксивым голосом спросила сама у себя Вера и открыла маленький черный томик "Нового завета", лежавший на книжной полке над постелью - туда, в изголовье, его поместила мать.

"...Пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от бездны.

Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи... и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя.

Из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы...

В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее, пожелают умереть, но смерть убежит от них.

По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну: и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее - как лица человеческие..."

- И тут сплошной ужас!.. - бормотала Вера. И снова глаза ее падали в тетрадь отца.

"...читал на память русских, не запрещенных поэтов, но эти цитаты, известные еще со школы всем нам, потрясали вдруг иным, как бы ранее не открывавшимся нам смыслом:

-...Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы па-ла-чи...

...И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведною кровь!

Он попросил воды - мы ему дали воды... Лицо остроносое, бледное, синие глаза как бы вывернуты снизу вверх, в рыжей бороде, висящей подковою, все время прыгают и говорят губы:

- Жизнь дана не вами, а Господом богом... и не вам ее отнимать. Вы бы лучше опомнились, милые люди...

"Милые люди".

И когда мы плелись к оврагу, за сожженную избушку лесника (а лес вокруг давно уж выгорел, тут дважды прокатилась война), он все оборачивался и говорил:

- Так стреляй.

- Я не собираюсь стрелять... - бормотал я. - Я вас веду в трибунал.

- Какой трибунал?! - с укоризной пропел-проговорил евангелист. - Вы не меня - себя обманываете..."

Папочка его застрелил. Вера лихорадочно листала слева направо и назад - может быть, найдется что-то другое... светлое...

"И с этого дня словно небо лопнуло надо мной - и открылось за ним другое, чистое и страшное... Надо возвращаться, уходить в бездну, откуда пришел, прибежал, чтобы полакомиться от щедрот негодяйской власти..."

- Нет, нет!.. - горбилась Вера над старыми страницами. - Тогда, наверное, все должны были так поступать?! А кто иначе поступал...

Но вот, вот что-то правильное, хорошее... Да, да!

"Летом 1944 года к нам прибыла группа бывших партизан. Предполагалось, что они немного отдохнут после скитаний в лесах, наберутся сил и немедленно будут направлены в передовые части.

Однажды мне звонит старшина роты, просит срочно прибыть. Через несколько минут я на месте, старшина докладывает: "Товарищ старший лейтенант, мною задержан вот этот боец, который чуть не заколол штыком вот этого солдата, едва спасли его от смерти." Я спрашиваю у нападавшего, в чем дело, а он говорит: "Доложите начальнику отдела, я ему расскажу, за что я должен был убить этого бандита". Я привел этих двух бойцов в контору контрразведки нашего полка и доложил начальнику.

Мы решили сначала поговорить с бойцом, который хотел убить сослуживца. Спрашиваем: "Расскажите, что случилось?" Солдат заплакал, мы его долго успокаивали. Потом говорит: " До войны я работал трактористом в колхозе, жена была дояркой, имели двоих детей, сына и дочь. Началась война, меня не успели мобилизовать, мы остались в тылу у оккупантов. Через месяц я ушел в лес к партизанам, а семья в деревне. Наш отряд быстро разросся, стал грозой для немцев. Более двух лет я партизанил. Человек, которого я хотел убить, - из нашего района, из соседней деревни, фамилия его Степаненко. Кем он работал до войны, я не знаю. А во время оккупации он пошел служить к немцам, был начальником полиции, активно помогал немцам выявлять наших связных.

Летом 1943 года мы напали на полицейский отряд, часть предателей застрелили, кое-кого взяли в плен, а этот скрылся. После с немцами он несколько раз пытался окружить нас и уничтожить, но это им не удалось. Тогда они взялись за наши семьи. Лично сам Степаненко вместе с немецкими солдатами закрыл мою жену с детьми в моем доме, заколотили окна и подожгли. На второй день, когда мы пришли в деревню, нам рассказали об этом оставшиеся в живых свидетели. После этого мы пытались вызнать, куда делся Степаненко, но его след простыл. И вот сегодня я случайно встречаю его. Как он попал в Советскую армию, не знаю, пусть сам расскажет."

Мы сфотографировали задержанного Степаненко, и в указанный район выехал оперуполномоченный Осянин, который допросил более 15 человек очевидцев, предъявив им фото Степаненко, и сельчане подтвердили рассказ партизана. На допросе Степаненко во всем сознался, но заявил, якобы его немцы силой заставили все это делать. После окончания следствия военный трибунал осудил Степаненко с выездом на место преступления к смертной казни через повешение. Наш партизан попросился с оружием в действующую армию - он будет мстить за родных..."

- Молодец, папочка! - Вера взяла красный фломастер и отметила плюсом сбоку эти полторы странички. Если будет кто из родных потом читать, пусть меньше тратят времени на ужасные другие истории, а прочтут вот эту.

А здесь что? Господи, немыслимо!.. Так наши жили в Монголии?

"Весной сорокового года помню: мы остановились в районе Боян-Тумэн-Сумэ... полевая кухня готовит обед, я копаюсь в своих книгах, ко мне подходит старшина и говорит: красноармейцы отказываются от приема пищи. Я пошел к бойцам: в чем дело? Они говорят: запах... в пятистах метрах валяются трупы... оттуда ветер... невозможно кушать... Я пошел посмотреть, что же там, и действительно: около тридцати трупов. Я подумал: наверное, война с японцами помешала монголам похоронить... Взяли лопаты, с отделением солдат вернулись и выкопали большую могилу, хотели зарыть. Но к нам подъехали на лошадях три монгола, один из их немного умел говорить по-русски. Он сказал: мы же ваших трупов не раскапываем, не трогайте и вы. А если вам здесь не нравится, степь большая. Так мы и сделали..."

- Значит, у монголов не было санэпидстанции, не было врачей? Но сейчас-то, наверное, они живут цивилизованно? Надо бы им помочь, конечно... послать молодых врачей проверить... Ах, о чем я?!. - Глаза у Веры ослепли от слез.

Нет, нет, она больше не может. Дочитает потом. Машинально полистала желтоватые страницы и вдруг наткнулась на почерк матери. И когда успела?! Это ближе к самому концу, под записями отца о прожитой жизни и перед его же рыбацкими заметками, которые надо читать, перевернув тетрадь вверх ногами. Мать, видимо, тоже хотела что-то здесь рассказать? Но оставила лишь список цен военного времени.

"1942-1945 г.г.

Мука, пуд (16 кг) - 2 тысячи 500 рублей.

Сливочное масло, фунт (400 грамм) - 110 рублей.

Учителям в месяц давали 1 кусок хозяйственного мыла - бесплатно.

Также давали 8 кг проса или ржи. Многие из моих коллег эту рожь в мешке носили в другое село, меняли на муку.

Керосина не было. Ложились спать в темноте, вставали в темноте.

Спички берегли. Утром выйдешь - над какой трубой дым, постучишься, поклянчишь с огоньком уголек и домой, растапливать печь. Степан Петрович узнал о моей экономии - очень рассердился. Но я жила в чужом доме, старалась делать, как многие вокруг...

В доме всегда холодно, дрова приберегали.

Но у нас было три козы - считалось: старшая - мамина, средняя - еруслановских детей, младшая - моя. И моя тоже вскоре стала давать молоко, это была радость. Старик козье молоко не любил - пил самогонку и крепкий чай...

При интернате одинокие учителя тоже держали коз... разводили водой и пили...

В деревне была вкусная вода и в колодцах, и в роднике, под Лысой горой. Прочитав Гоголя, я стала бояться, что на Лысой горе ночуют крылатые ведьмы. Но Степан Петрович высмеял меня, сказал, что там ветер, ведьмы не дуры - ночевать на ветру...

Часто через село шли слепые и погорельцы...я выносила им свой кусочек хлеба и в специальной кружке воды...

Очень боялась голоса Левитана по радио... что скажет.

И когда воет вьюга в трубе. Мне казалось - это Гитлер."

На этом записи матери заканчивались.

Вера, трясясь, как от высокой температуры, побрела на кухню, хотела попить чаю - не пилось. Накапала валерьянки - не помогло. Легла спать, закутавшись с головой в одеяло.

Она спала и не спала, боялась, что к ней среди ночи кто-то вот-вот постучится, но, к счастью, никто не стучался. И хоть понимала Вера, что мать сейчас в земле, далеко отсюда, иногда ей среди ночи явственно казалось - мать стоит рядом, в темноте над ней, и плачет: "Маленькая моя, одинокая... как ты будешь жить без меня? Ты такая доверчивая!.."

......................................................

Верочке не везло на любовь. Она еще в медицинском техникуме училась - послушалась однокурсниц, вздумала переписываться с мальчиком, служащим в армии. Тогда были в моде подобные переписки. Кто-то Верочке дал номер воинской части и фотокарточку молодого солдата, он писал, что Вера ему очень понравилась, и почерк ее, и слова... а когда она и сама послала ему свою фотографию, он ответил, что мечтает встретиться с ней, самой красивой девушкой на свете, что пусть она его ждет, как ждали невесты своих женихов с Великой Отечественной войны...

И Вера втайне от матери и живого еще отца решила, что выйдет за него замуж.

Вдвойне было радостно, что он родом из Чистополя, ему недалеко, когда демобилизуется, добраться до невесты.

И вот он явился - толстый, в серо-зеленой военной форме, опоясанный ремнем со звездой, в сапогах, в руке вещмешок. И совсем, совсем не такой, каков на фотокарточке, - какой-то грубый на вид, серый, уши торчат, а главное - сильно пахнет ваксой и потом.

Улыбаясь зубастой улыбкой, загремел с порога:

- Вера, это я!

И она обомлела от страха (это что же, я буду его женой сегодня же?)... и закрыла личико ладонями, и соврала, что уже поздно, что помолвлена. Вот так литературно сказала.

Он потемнел лицом, обиделся:

- А зачем обманывала?.. А я-то... Тут добраться - не пуговицу пришить... на пароходе билет денег стоит...

Вера обрадовалась, что он так заговорил:

- Я вам оплачу... честное комсомольское...

- Да ну!..- отгрызнулся он, сообразив, что ляпнул что-то не то, повернулся и потопал прочь. И уже от ворот, обернувшись, что-то яростно прошипел.

И Вере показалось: он грозится приехать и испортить ее свадьбу...И много лет Вера боялась, что этот парень с ушами торчком обязательно вернется к ней мстить...

Но, Слава Богу, не вернулся, навсегда исчез из ее жизни. Может быть, он и парень-то был неплохой, но вот так, не получилось...

Вера долго ни с кем не дружила, все дома и на учебе, - только с подругами в кино. Но во время прохождения практики в городской больнице познакомилась с хирургом, он учил ее мужеству - водил к трупам и объяснял строение тела. Вера сама знала анатомию, сдала на отлично, но врач знал анатомию лучше.

И однажды он грубо сказал:

- А вдруг мы с тобой другие? Вдруг марсиане? Вдруг у нас все не так? Давай проверим... - И по игривой его улыбке Вера поняла, что он имел в виду. Вот циник!

Она ахнула от страха и стыда и убежала из морга..

Конечно, многие юноши и мужчины и на улице, и на самом заводе делали ей недвусмысленные намеки (мол, давайте поближе познакомимся!), однако до встречи с Деевым она никому не позволяла себя целовать.

И теперь вот Верочка снова одна на всем белом свете, не считая, конечно, родных... но они далеко...

Лето зябкое и скучное вдруг посветлело, тучи разбежались, земля просохла, и солнце словно зависло в небе, не уходя до самой ночи. Нагрянул зной, в скверах города листва на деревьях обвисла, а за городом посевы рано пожелтели. Собаки валялись в тени, как мертвые. Мухи и оводы жужжали повсеместно. До поздних сумерек на улице народу почти и не было.

Но однажды Вера, возвращаясь домой в половине седьмого, прикрывая ладонью лицо от огненного заката, увидела возле своего дома на порыжелой земле валяющегося длинного человека. Голова его была покрыта газетой, на ногах плохо застегнутые кеды.

Что с ним? Тепловой удар? Подойдя поближе, Вера заметила - левая рука в крови. Господи, его убили? Говорят, нельзя трогать, пока не приедет милиция.

Вера бросилась в стеклянную будку телефона-автомата, набрала 02 и 03. "Скорая" приехала сразу же, из машины выскочили два паренька в белых халатах, отбросили газету, похлопали седоватого мужчину по щекам - он открыл глаза.

- Что с вами?! Пьяны?..

Седой что-то промычал.

- Ясно. Тепловой удар. - Парень постарше обернулся к Вере. - Говорит, ушел и упал. - И спросил у лежащего на земле человека. - Вас довезти?

- Вы не довезете.

- Почему?

- Я шел в Москву.

- В Москву? - Врач рассмеялся. - Далеко туда идти.

- Я знаю! - буркнул человек. И сел на земле, потер лицо ладонью, словно кашу размазал. - Фу! Жара! А каково в Италии?

- Что?!.

Вера уже хотела раздраженно уйти (конечно, это пьяница), но седоватый странник снова закатил глаза и упал спиной на траву.

- Придуривается, - сплюнул медик помоложе и мигнул Вере. - На вас играет.

Вера пожала плечами и ушла домой. Через какое-то время выглянула из окна - странно, человек так и лежит на земле, а "скорая" уехала. Он кого-то ждет? Или на жалость набивается? Пойти, помочь встать, отвести, куда он направлялся? Ведь быть не может, чтобы в Москву...

Вера поужинала - кусок в горло не лез. Снова глянула в окно - странный путник как валялся на ржавой земле, так и валяется.

Если бы он был пьян, врачи не стали бы с ним и разговаривать, но, судя по всему, это или сумасшедший, или несчастный одинокий дяденька, который никуда не торопится. Ему лет пятьдесят, а то и больше.

Уже в сумерках, открыв рамы окна, Вера еще раз выглянула - он лежал все в том же положении. Но если у него действительно тепловой удар, он может погибнуть. Хотя к ночи прохладнее стало...

И все-таки Вера не выдержала. Взяла бутылку из -под кефира, налила кипяченой воды и, прихватив полбуханки хлеба, вышла из подъезда. На скамейке уже сидели бабки из соседних квартир. Чтобы не подумали, что этот валяющийся на земле, ее знакомый, Вера сказала:

- Вон, больной человек какой-то... иду помочь. Как медик...

Старухи в татарских платках не отозвались, но маленькими сверкающими бусинками глаз продолжали следить за Верой. Быть не может, чтобы одинокая девица жила скромно. Конечно, беда, что матери лишилась, но теперь-то, небось, все парни к ней. А этот один, видно, шел да не дошел...

- Товарищ... - тихо позвала Вера мужчину. Горбоносый, с прилипшей русой челкой, может, и не такой уж седой, узкоплечий, исхудавший, как палка, в старых мятых штанах, в сером пыльном пиджаке... левая рука в ссадинах, с запекшейся кровью. В правой же - авоська, в ней то ли свернутый плащик, то ли рубашка. - Вам плохо?

Старик (конечно же, старик) открыл глаза.

- Где я?

- Вы в нашем городе. - Вера назвала город.

- Я еще не дошел.

- А вы в Москву идете?

Человек безо всякого выражения смотрел на нее.

- Я иду в гору. Земля круглая, все время вылезает холмом передо мной...

"Может быть, он наркоман?" - Вера ужаснулась. Но она знала, что такое наркоманы, видела в клубе, на танцах этих ребят с застывшими, сверкающими, как стекло, глазами. Нет, перед ней нормальный человек, просто непонятно изъясняется.

- Вот.. извините... хлеб, вода... покушайте.

Он поднял руку и вдруг цепко схватил ее за кисть. Вера вскрикнула.

- Отпустите!..

- Нет, это вы меня отпустите, - жарко задышал человек, не вставая. - Вы своим милосердием приковали меня! Я ведь запомнил вас еще днем... лежал и думал - есть у нее сердце или нет. Оказалось - есть. - Он ослабил хватку, ухмыльнулся. У него были дурные зубы, он плохо побрит, шея старая, жилистая. - Впрочем, если хотите, чтобы под вашими окнами сегодня умер человек с большой буквы, уходите. - Он отпустил руку Веры и, скривив губы, зарыдал.

Вера растерянно стояла над ним. Мимо проехала синяя машина с мигалкой, остановилась, попятилась. Из нее вышел, поигрывая наручниками, краснощекий милиционер.

- Что лежим? Здесь жестко, поехали с нами.

- Не трогайте меня, - рыдал человек. - Я одинок, как перст однорукого, у которого на руке остался как раз один перст, то есть палец. Я несчастен, как погребенный под красной лавой вулкана...

Милиционер, поморщившись, ткнул его ботинком в бок. Вера не выдержала:

- Не надо так!..

- Что, твой кавалер?

- Нет, что вы. - Вера покачала головой. - Я его не знаю. Но у него тепловой удар. Врачи приезжали.

- А что же не забрали?

Человек с земли прохрипел:

- А потому что равнодушные твари... Вот грянет Страшный суд, и не твой майор будет суд вершить, - он возвысил голос, - и не генерал, а... - закашлялся и сипло закончил. - Уйди, ты мне затмеваешь солнце.

- Солнце село, - насмешливо ответил милиционер.

- Вот мое солнце, - кивнул странный человек на Веру.

- А-а, ну тогда я вас оставляю...

- Нет... вы... - "заберите"?.. "помогите"?.. Вера не нашлась, что сказать, а лежащий на земле незнакомец, глядя на нее, молчал.

Милицейская машина уехала, и человек проговорил мягко:

- Не бойся меня... ты думаешь, мне сколько лет?

- Не знаю, - пугливо попятилась Вера. - Шестьдесят?

- Не угадала, - он закрыл себе рот темной ладонью.

- Больше?

- Сорок семь. Я одинок, несчастен...

- Вы все одиноки, - хмыкнула Вера. - А я замужем, и меня дома ждут. Ешьте, я пошла.

- Тебя ждут? - странник ткнул пальцем в ее сторону. - Ты не замужем. У тебя никого нет. Ты хорошая.

Вера страшно испугалась.

- Вы что... подглядывали... выслеживали?

- Да ну что ты! - сказал человек, щелкая суставами, медленно поднимаясь на ноги. Он оказался выше Веры на голову, был сутул, узок, как подросток, но лицо изрыто морщинами, на щеке шрам, а вот нос... нос, как у орла, раньше в книгах Вера про такие носы читала... Может быть, он иностранец? Шпион? И тут же устыдилась совершенно детских мыслей. Такие носы и в России бывают.

- Молодец, - снисходительно похвалил странник. - Посмотри внимательней. Я не враг тебе, не вор-убийца. Иду по России, ищу родную душу. Я сгорел, дитя мое, мне не нужны постельные сцены, мне не нужна и всякая снедь... ручей и кусок хлеба, да для смеху три комара на закуску - вот и все. Я и водку уже не пью, нальют - выпью, нет - только зубами щелкну, как волк. Я волк, дитя мое... А тебя как зовут?

Почему Вера не убежала сразу прочь, в дом? Почему стояла, оторопев, слушая загадочные речи грязного староватого человека?

И как же теперь быть, она его пригласит к себе? Хоть и жалко, хоть и видит, что добрый он человек, - нет, нет!..

И он как бы понял ее. Удлиненное лицо его стало печальным, бомж отряхнулся и, увидев, что кеды криво застегнуты, с треском оторвал и поставил на место "липучки".

- Простите, барышня, что в таком виде... я знавал и лучшие времена... но мы с вами разминулись как минимум на два десятилетия. Вам двадцать, а мне - я уже сказал...

- Мне не двадцать... - пискнула Вера, покраснела и попятилась еще дальше.

- Да, да.. может, еще меньше... - продолжал говорить в наступивших сумерках человек. Наверное, льстил, и это было тоже опасно. - Идите... Я уж и так благодарен вам за человеческую беседу. Я найду, где приклонить голову. Прощайте.

Вера, не оглядываясь, поднялась к себе домой, в окно не стала более смотреть, поужинала, послушала по телевизору новости. А перед сном все-таки осторожно высунулась в окно - возле дороги на земле никого не было.

Вот и хорошо.

Легла спать, вспомнила мать милую, сестер, братика... И во сне они все вместе - вместе с мамой же - плакали...

Но когда утром собралась на работу и вышла за порог, чтобы запереть квартиру, то едва не упала - возле ее двери, свернувшись, как старый худой кот, лежал на бетоне странник. Господи, он жив? Да, он был жив, он смиренно спал, и Вера стояла над ним, дрожа, боясь переступить через него.

Что делать? Разбудить? Предложить войти в квартиру? Но ей надо на работу... Или вот так оставить? Что подумают соседи? Да и что подумает он сам, когда проснется и позвонит - и поймет, что она уже убежала, перешагнув через него?

Верочка была воспитана на русской классической совестливой литературе.

4. АЛЬБЕРТ

Альберт ходил по городскому рынку в черной рубашке, в черных джинсах, нацепив черные солнцезащитные очки, да еще прибавьте черные узкие усики - ни дать ни взять торгаш с юга. Его здесь уже многие продавцы знали, особенно хозяева больших павильонов, да и в длинных рядах, где сверкают кожаные куртки и пальто, искусственные шубы и ондатровые шапки - он был человек охранного агентства "Ураган". Его привел сюда с месяц назад бородатый, с белыми глазами Елин, заместитель самого Куприянова, известного в городе бизнесмена, депутата горсовета.

У Альберта на шее висела цифровая телекамера, из нагрудного кармана торчал сотовый телефон. Он толкался среди покупателей и следил за порядком, а главное - не лезет ли с предложением "крыши" какая-нибудь шайка из соседних городов. Если видел второй-третий раз подозрительную группу, снимал на пленку, - все это потом загонялось в компьютер, в архив охранного агентства. Бывало, что на рынок заглядывали подзаработать и милиционеры, и самозваные налоговые инспекторы, и просто одинокие оголодавшие волчата из дальних бараков - все это Альберт должен был фиксировать и только: разбирались с незваными гостями другие.

На улочке Майской, подступавшей к городскому рынку, в доме №23, на первом этаже, находился один из офисов агентства "Ураган", там круглые сутки дежурили два-три вооруженных парня в афганках и масках. Стоило даже не позвонить - только нажать два раза на кнопку "1" на телефонной трубке - срабатывал закодированный вызов, и через полторы минуты появлялась подмога. Эти парни и разбирались. Если же заваривалось нечто более серьезное - помощь вызывали они - и подлетал на иномарках целый взвод тренированных сотрудников "Урагана" - все или бывшие пограничники, или прошли Афган и Чечню... Да и сам Куприянов, говорят, прежде работал в УВД...

Как же сюда попал Альберт?

Когда он получил телеграмму от Веры, что мама без сознания, он в слезах побежал к богатому приятелю, с которым когда-то вместе работали в экспедиции, к Олегу Вальнову, тому самому амбалу, с перебитым носом, но оказалось - Олег лежит с инсультом в больнице и деньгами никак помочь не может. Альберт страдальчески ссутулился и побрел к людям, к тем самым, что давали ему в долг. И неожиданно они уступили - сказали, что временно отодвигают срок возврата долга и на билеты сейчас дадут, но зато Альберт по приезде сразу же появится в агентстве.

С ним подписали кабальный договор - на десять лет, отныне он в любое время дня и ночи принадлежит "Урагану", идет, куда ему скажут, и делает, что ему скажут. Впрочем, было два варианта, отличающихся уровнем опасности - охранник в сауне (дежурство ночью) и смотритель на рынке, но Альберт всегда боялся бань, у него от жары могла пойти кровь носом, и он выбрал базар. Тем более что, повторимся, офис агентства в минуте ходьбы...

Альберт проработал месяц - и пока никаких эксцессов не случилось. Пару раз Альберт засветил диковатых парней из пригорода, с ними поговорили бойцы Куприянова - и непрошеные гости больше здесь не появлялись...

Но вот однажды он заснял на телекамеру, на всякий случай, вполне рядовую сцену - некие парни в кожаных куртках и штанах, блестящие, словно облитые дегтем, сунулись в павильон "Красная рыба", и следом Альберт вошел. Съемка велась незаметно - цифровая камера чуткая, подсветки не надо, да и размером она не больше фотоаппарата, но один из парней обернулся, окликнул:

- Эй, ты чего?

- Ничего, - отвечал спокойно Альберт, помня, что за его спиной вся мощь "Урагана".

Парни о чем-то негромко толковали со старшим продавцом Гиви, тыча пальцами в ведро с красной икрой. Продавец выглядел растерянным. Налетчики наверняка требовали "халявы". Альберт приподнял из кармана трубку телефона и хотел нажать на кнопку автоматического вызова подкрепления.

Но парень, который, видимо, заподозрил неладное и следил за Альбертом, прыгнул к нему и выхватил трубку, надавил на все кнопки. И вцепился в горло телекамеры.

- Давай кассету.

- Я здесь работаю, - пытаясь оторваться, пробормотал Альберт. - Мы делаем съемки посетителей для рекламы. - И кивнул старшему продавцу Гиви, но тот, глядя на него, молчал. - Или вы отпустите... или сейчас сюда приедет группа наших!

Из четверых парней в кожаном один был также в темных очках, и лицом поумнее. Он осклабился:

- Чего к нему пристали? Ну снимает и снимает. И трубку отдайте. - И подошел ближе. - Все пленки в мире продаются. - И негромко добавил. - Сотня "баксов" - и верну через минуту.

- Она не засвечивается, - хвастливо усмехнулся Альберт.

- Знаем, политех кончали. - И очкастый протянул руку. - Давай. Двести баксов.

Альберт еще с ума не сошел. Отдавать пленку да еще на глазах продавцов - немедленно об этом узнает фирма.

- Ну ладно, нет так нет, - как бы понял парень в очках. - Пошли парни. Хотели осетрины взять на шашлык - возьмем в другом месте.

И вдруг продавец Гиви будто проснулся, буркнул:

- Что же ты, Алик, у меня клиентуру отгоняешь?

Альберт огрызнулся:

- Сам не понимаешь?

- Это не какие-то, это просто покупатели.

С улыбкой переглядываясь, парни вышли, Альберт собрался с духом и тоже вышел. И тут же плечистые гости в черной коже оттеснили с широкими улыбками Альберта за киоск "Табак" и зажали.

- Давай, - прошипел очкастый. - Триста баксов. Ни одна сука не узнает.

"Они что-то натворили? Или им просто нельзя светиться в нашем городе?" - недоумевал Альберт.

- Да что такого в том, что я вас снял? Тут сотни лиц..

- Давай. Ничего объяснять не буду... - и очкастый дернул за ремень телекамеры. А тот, что первым приставал, вынул из кармана пистолет с глушителем.

Вокруг был жаркий июльский день, толпа галдела и двигалась кругами, и никто с стороны не крикнул: что вы с ним там делаете?

Альберт струхнул всерьез, он как можно небрежнее сунул руку в карман брюк, куда задвинул трубку телефона и дважды нажал на первую слева вверху кнопку.

Третий парень засмеялся, показывая Альберту узкий, как пульт от телевизора, прибор:

- Вызывает, гад. Звони, звони!

"Это у них глушилка, что ли? Сканер?" - успел подумать Альберт. Четвертый сзади крепко ударил его по затылку, и Альберт, простонав:

- Нет!.. - не отпуская камеры, упал в грязь, в окурки, в бумаги.

Очнулся от холодного прикосновения к шее - кто-то лил на него воду из бутылки. Альберт приподнялся на локти - камера была вся в пыли, но целая, кажется. И трубка в кармане. А над Альбертом стоял старший продавец магазина Гиви.

- Сильно они тебя?

- Нет. - Альберт медленно встал. Вокруг земля шаталась как плот. Нажал "eyeсt" - кассетка чернела на месте. И вряд ли они успели размагнитить ее и обратно вставить. Заторопились? Испугались чего-то?

Купил бутылку крепкого пива и выпил из горлышка. И на дрожащих ногах поплелся домой - базар уже закрывался...

Дина испуганно встретила его в дверях:

- Что с тобой?.. Пил?..

- Да, пил! - истошно закричал Альберт, готовый упасть и забиться в падучей от обиды, от непонимания. - Да, валялся в канаве!.. - Он осторожно потрогал затылок, прошел прямо в ботинках в ванную.

Дина, наконец, поняла, что мужа кто-то обидел, заахала, стала искать йод.

- Не надо никакого йода... - стонал Альберт. - Не пробили.

Постепенно он рассказал о случившемся. Дина воскликнула:

- Уходи с этой работы! Уходи! В самом деле, продадим эту говенную квартиру и тихонько уедем... купим в Уфе или Перми... Это культурные города, не то, что наш, бандитский...

Он молча мотал головой, и казалось, стены вокруг также качались. Нет, нельзя. Он подписал договор, люди из "Урагана" все равно найдут и могут просто убить... Нет.

- Ну, расскажи тогда своему начальству, как ты не сдался... - саркастически засмеялась Дина. - Лопух мой милый, верный, как Руслан...

- Гиви? Ты думаешь, продавец знал?

- Руслан - это собака... книгу-то Владимова забыл? Сам же приносил...

Альберт угрюмо посмотрел на жену и тусклым голосом ответил:

- Я не собака.

- Да я не говорю, что собака... бог с тобой!.. - вскинулась Дина и что-то еще продолжала говорить, но Альберт не слышал ее. Нет, он и жаловаться Елину не будет - он знал, на какую работу шел. А вот в компьютер лица кожаных парней он загонит с кратким описанием, когда и что они пытались делать. Надо еще с продавцом "Красной рыбы" переговорить - не угрожали ли ему.

Но Гиви, когда днем к нему зашел Альберт, сделал вид, что даже и не помнит, о чем это Альберт.

"Боится? Пригрозили?.." И Альберт вписал в компьютер свои соображения.

Пару дней на рынке было довольно тихо, если не считать скандала с грузинами, которые как торговали, так и торгуют своим виноградом, используя просверленные гирьки. Покупатели вызвали милиционера, откормленного белобрысого борова с наручниками на пузе, тот укоризненно переговорил с продавцами, как с близкими друзьями:

- Сандро, как ты можешь?

- Клянусь мамой, это не моя гиря...

- Я тебе верю. Но чтобы больше... - и ушел, что-то жуя.

Уловки базарных жуликов не касались Альберта, но он вписал в отчет и эту историю. И когда уже поздно вечером приплелся домой, у подъезда в черной сверкающей "хонде" его ожидал белоглазый Елин, заместитель Куприянова.

- Надо поговорить... - прохрипел он.

- Может, зайдете, Владимир Александрович? - Сам не зная почему предложил Альберт. Испугался разговора в машине? Вдруг что-то не то сделал Альберт, увезут куда-нибудь, бить будут? Или решат ужесточить условия возврата денег? Пусть уж и Дина сидит рядом, при ней, возможно, Елин будет человечней?

Они молча на лифте поднялись, вошли в квартиру. При свете электричества черный, страшный, как Григорий Распутин в кинофильмах, Елин предстал перед золотоволосой женщиной.

- Здравствуйте, сударыня, - пророкотал густым голосом - конечно, это он, он звонил по телефону не одиножды, когда Дина снимала трубку.

- Здрасьте... проходите, пожалуйста... - Дина испуганно перед ним засуетилась, убежала на кухню, включила чайник, вышла с подносом. Увидев равнодушное, мертвое лицо гостя, спросила:

- Или вам кофе?

Он ничего не ответил и, подмигнув Альберту, негромко буркнул:.

- Не менжуйся... Проверочка была, не понял?

- Да? - растерянно пролепетал Альберт. - А зачем? А-а.

- Х.. на, - равнодушно отозвался Елин и только сейчас обратил внимание на Дину. - Ничего не надо. - И снова перевел сверкающий, как у больного, взгляд на Альберта. - А теперь вот что. Тебе везет. Утром оденешься получше: галстук, то се, и в центральный офис на Ленина, к девяти. Будем знакомить с шефом. - И снисходительно выпятив красные губы в бороде, пояснил напряженно замершей Дине. - Похож на него. А шеф любит похожих.

Когда Елин медленно поднялся и ушел, не прощаясь, Дина заперла дверь, испуганно заключила:

- Тебя в охрану берут! Я слышала, все эти вожди в законе держат охрану из двойников.

- Да не похож я на Никиту Павловича!

- Да? - Дина принесла с кухни газеты, которые еще не выбросила в мусоропровод, полистала, разложила одну на столе. - Гляди.

На полосе чернел фотопортрет человека, действительно напоминавшего Альберта. Не так чтобы очень, но напоминавшего.

Смуглое лицо, усики, узко поставленные глаза. И такое тоскливое выражение в них, какое бывает или у робких хороших людей, вроде Альберта, или у мстительных сильных личностей. Дина - психолог, визажист, разбирается. Недавно одного сексуального маньяка в Челябинске поймали, по телевизору показывали - тоже такое лицо...

Ночью Альберт и Дина долго не могли уснуть. Жена пробормотала сквозь сон:

- Лучше пошел бы ты в сауну... в сумерках бы там затерялся...

- Ты не понимаешь! - вдруг горячо заговорил среди ночи, садясь в постели, Альберт. - Почему я выбрал базар? Ведь как пропали мои деньги... так и быть... На этом базаре увидел вывеску "Филиал "Альфа банка", зашел, ахнул: невероятный обмен! Подумал: верно, им надо быстрее прокрутить русские деньги? Если я обменяю свои доллары, получу в одну и три десятых раза больше, чем в Сбербанке. Основную часть снова на доллары, а пятьдесят, ну сорок тысяч рублей навара нам бы пригодились... покуда машины придут... я же хотел машины перекупить... Ну и вот.

- Так что? - Дина приподнялась в постели и посмотрела в упор в лицо мужа.

Альберт отвернулся, зашмыгал носом.

- Выдали полную сумку... пачками... и машину дали, чтобы сразу домой, чтобы не ограбили... я подъехал, отпустил ее, зашел в подъезд, не удержался - заглянул... А там... - Он замолчал. - Сволочи!

- Фальшивые? - ахнула Дина.

- Да нет. "Куклы". Сверху и снизу деньги, а внутри... - Альберт заскрипел зубами, зарылся в подушку лицом. - Хотел найти их... отомстить... Пошел утром, финка в кармане, а вагончика уже и нет. Никакого филиала "Альфа"-банка... Если у меня наладятся добрые отношения с Куприяновым, я пожалуюсь... может, поможет деньги вернуть? Он же член КПРФ. Значит, за справедливость?

Дина горестно усмехнулась.

- Маленький мой! А тебе не кажется... - Она хотела сказать, что наверняка это люди Куприянова и поработали? И еще хотела добавить, какой же он лопух, доверчивый, как девочка... Но ничего не сказала. - Тебе не кажется, утро вечера мудренее?.. Спи, милый.

Чего уж теперь кипятиться. Может, и вправду помогут?

5. МИЛА

Мила, как и мать с отцом, не успела выписаться в Кедрограде, и ей предстояло сделать это за себя и за мать (Иван, прощаясь, весьма невнятно буркнул, что пусть постоит хата). Да и надо было забрать некоторые вещи.

В автобусе из аэропорта в областной город она познакомилась с женщинами в черном - это были сибирские монахини - и впервые Мила подумала: а не уйти ли в монастырь? Девушки такие миловидные и тихие, моргают исподлобья яркими глазами. Одеты интересно: на них длинные до пят черные рясы, с широкими рукавами. У кого на голове, а у кого на коленях странные черные цилиндры...

Мила узнала от них: в монастырь сейчас принимают, потому что работы много.

- Работы? - удивилась Мила. - А я думала, там только молиться да плакать.

- Это потом, - объяснила самая серьезная и бледная из сестер. - А сейчас надо сад обработать, огороды... много работы.

"И здесь сад", - подумала Мила.

- Да и вот колокольню достроилии... надо было пятьсот тысяч кирпичей... Обратились к жителям города - и нам принесли кто пять, кто десять кирпичей... и набрали пятьсот тысяч! У нас хороши люди.

- А если я приеду? Я не злая, - неловко пошутила Мила.

- Приезжайте, - был ответ. - Мы видим, что вы наша.

- Телевизора там нет?

- Нет, - заулыбались монахини.

- Ужасно не люблю. И радио нет?

- Радио у игуменьи. Она бывшая знатная работница завода, вроде бы даже герой труда и орден имела...

"Боже, как интересно!" - подумала Мила.

- Найти нас просто, - объяснили ей молодые женщины. - От пристани в Есинске прямо и направо, мимо базара... вверх... Только не сразу к нам попадете.

- А что? Экзамен какой-нибудь?

- Можно сказать - экзамен, - серьезно кивнула бледная из сестер. - Вы крещеная?

- Нет, - смутилась Мила. - Но я, кажется... - Она не сказала "верую", постеснялась, но девицы ее поняли.

- Так вот. - Они объяснили, что сначала будет произведен обряд крещения, и вместе с ним - принятие Милой обета с постригом волос в знак служения Господу. Новоприбывшая становится рясофорной монахиней... это подготовительная ступень к принятию малой схимы... Богослужение совершается игуменьей... - Она благословляет, читает тропари, иерейскую молитву, а затем происходит и само крестовидное пострижение... ты облачаешься в рясу и камилавку.

- Это вот этот котелок?

- Ну, - совершенно по-сибирски ответили монахини. - Приезжай...

И только когда Мила уже пересела в другой автобус, что идет в ее атомный город, сокрушенно шлепнула себя по лбу: забыла спросить у монахинь, а куда это они летали самолетом? Поклониться каким-нибудь святым мощам?

Не важно. Мила пойдет в монахини.

А что делать? С мужем, этим полуголубым дурачком она развелась... детей у нее нет... Ах, как бы она любила своего ребенка! Вспомнился братец Николай, которого давно уж на свете нет. Ах, какой это был славный мальчик. У нее был бы такой же.

Совсем маленький, двух лет не было, уже заговорил. И заговорил назидательным голосом бабушки Любови. Ползет, бывало, по дивану и падает на пол. И сам себе гундосит:

- Упал мальчонка. - Или лезет на пианино, не умея еще удержаться на ногах, и сам же комментирует. - Что это такое делает Коля? А?

Стал повзрослее, все замечал, глазастый:

- Зачем папе кольцо? Разве папа невеста?

Стал еще старше - любил висеть на турнике, который папа Иван смастерил в углу комнаты, часами, закрыв глаза, как днем совенок на ветке...

Честный был парень. Сказал: каждый мужчина должен послужить Отчизне. И послужил... какая же нелепая гибель... а какая лепая? Под ножами чеченцев?

Да, отмолить свои грехи и помолиться за брата своего, и за деда своего... она уйдет в монастырь.

Но через час, выйдя из автобуса уже в своем секретном городке, Людмила Ивановна на вокзальной площади лицом к лицу столкнулась с суетливым человеком в белом тряпичном плаще и белых растоптанных ботинках, узнала его, ахнула, и эта встреча вмиг повернула ее судьбу совершенно в иную сторону.

Кто же был встреченный ею? Это был вечно торопящийся куда-то Вася, Василий Николаевич Бяков, да, с такой фамилией человек, но совершенно замечательный, ясный и веселый, он работал одно время с Милой в неврологическом отделении, а затем перешел в тюремную больницу. Зачем? Наверное, хорошо платят.

И сегодня увидев ее, он издалека рассмеялся белыми острыми зубами и, оборачиваясь вправо и влево, показал на нее (как бы всей толпе) рукою, да еще со свернутой газетой:

- Се кто идет? Се - гроза начальников, эколог и вообще прелестная женщина...

- Помолчи. Ну как ты? - спросила Мила.

Вася как бы заговорщицки прошептал:

- Давай вместо меня... терапевтом... обещаю хорошие бабки, санаторий МВД... хотя сейчас, правда, тюрягу отдали минюсту.

- А сам, что, уходишь?

Он снова крутанулся на месте, погладил ладошкой мокрые русые волосы. Почему он в плаще? На улице так тепло.

- А у меня нашли карася... нет, не карася... - смешно наморщил лоб. - Ну, какие твари в воде на дне?

- Пескаря, - подыграла, особо не задумываясь, Мила. - Ерша.

- Нет! - смеялся Вася.- Сом... нет. Ракушка.. нет, рачок! Ну, рак.

Мила похолодела от его ужасной шутки.

- Ты что?! Такими словами играть...

Но Василий, смеясь чистыми серыми глазами, ответил:

- Это не я играю - небеса играют. Наверное, сказались мои дежурства на реакторе... а может, наследственное. Раз я Бяков...

Мила схватила его за руки, сжала:

- Это правда? Ты болен?

- Я болен, - подхватил Вася. И как бы легкомысленно. -У меня пожар сердца... как у Маяковского... и как у Есенина? В первый раз отрекаюсь скандалить. - И весело оглядывая толпу вокруг на автовокзале, объяснил, что едет в Новосибирск, ну, бывший Новониколаевск, ну, город, где есть Академгородок, и там живут врачи - американским не чета. Ему, раз он Бяков, обещают особенный вид лечения... - Ну, посветят по всем бякам.

И он снова смеялся.

- Но я свое место не уступаю... я как генеральный прокурор... Просто у меня нет напарника... а больные тяжелые...

- В основном туберкулез? - попыталась унять его Мила и поговорить серьезней.

- Нет, туберкулезники в областной. А тут... всякое разное, вовсе не заразное.

Почему-то при этих словах, вспомнив сообщения прессы, что отныне доказано: рак - заразная болезнь, Мила приникла к Васе и обняла его, худого, как подросток, и поцеловала в губы.

- Ну, ну, - он смутился и отступил на шаг. - Но-но. Тебе тут оставаться... пустят слух: морально неустойчива.

- А я неустойчива, - едва не плача, ответила Мила и подумала, где же раньше была, почему этого мужественного, славного человека только издали и видела. - Возвращайся, докажу.

- Брось, знаю я вас, татар... кинжалом ночью зарежете... - он снова веселился, но был, кажется, тронут. Отвернулся, махнул рукой и впрыгнул в открытую дверцу автобуса - и автобус с рекламой "Coca-Cola" покатился...

Мила растерянно постояла и почему-то пешком пошла домой. Впрочем, тут и не так далеко.

В квартирке было душно, настоялся запах нагретого бетона и книг - солнце желтой лапой лежит на них. Мила распахнула окна, по жаркой улице машин проезжало мало, да и два тополя, которые росли возле окна, давали зыбкую тень. Пора тополиного пуха миновала, хоть он еще вяло сеялся, но на земле его почти не осталось, лежит черными веревками - дети сожгли...

В самом деле, что же делать дальше в жизни? Мила села перед телефоном, задумалась. Встреча с Васей не выходила из головы.

Бедный парень, он был одно время женат, но не повезло ему - девка попалась беспутная, вся в блестках, местная певица, правда, такая же дурашливая, как сам Вася, но пробы негде ставить - с кем только не гуляла. Наверное, беда в том, подумала Мила, что у них тоже не было детей. Лиза уехала от Васи в областной город, пару раз мелькнула на телевидении, а где сейчас и с кем живет - бог весть.

- А правда, не пойти ли мне в ад?.. - подумала Мила. - Чем не работа? В конце концов, кто-то же должен? - Она вспомнила слова монахинь про сад... да и мама говорила: приезжай доченька, вместе будем поднимать родину наших родителей, возвращать к жизни сад. Но там, в деревне, уже есть свой фельдшер, она же акушер - некая тетя Рабига, так что для врача нету места, да и школы практически нет... что там делать Миле? А насчет сада... сада, сада... не всем же идти в сад, кому-то - в ад?

Ах, прощай монастырь, келья да иконы! Мила вдруг рассмеялась звонко, как час назад Вася Бяков. Скажи ей когда-нибудь кто-нибудь, что перед ней встанет такой выбор: тюрьма или келья, сочла бы этого человека идиотом. Жизнь так прекрасна - зачем?! Но сегодня именно такой перед нею стоял выбор.

- Надо сходить, посмотреть. И я решу...

Но к чему говорить какие-то слова? Она уже решилась, решилась.

Через два дня Мила была зачислена на работу в васину больницу.

Больница как больница, только на территории тюрьмы, огороженной высокой каменной беленой стеной, с четырьмя или пятью рядами колючей проволоки поверху - похоже на нотописец с нотами. По углам двора - сторожевые вышки, но редко на них на всех охрана - обычно на двух. Ведь если убежишь, в этом городе все равно негде спрятаться, а из города бежать сквозь тайгу - попадешь на забор пострашнее...

Лечебное заведение о двух этажах, около двадцати палат. Главврач - хирург Андрущенко, мосластый, прокуренный дядька лет пятидесяти. Он, конечно, слышал про Людмилу Ивановну, про ее выступления в защиту экологии, но не удивился, что перешла к нему: мало ли какие причины. Несмотря на развал медицины, здесь оплата труда все равно выше, чем на "воле".

- И уж тем более, на вольной воле, - хмыкнул он, имея в виду страну за пределами атомного городка.

В первый же день работы Мила пошла по палатам знакомиться с больными. Конечно, малость трусила - говорят, тут лежат и матерые преступники, не только те, кто по пьянке и легкомыслию натворили бед...

Но, больные, они везде похожи - в тапочках, в пижамах, лица высветлены страданием. И уж точно эти люди здесь не пьют.

Один из них встал с койки и рывком подошел к Миле, она даже отшатнулась.

- Это вы - Куропаткина? Вы?

- Я... - растерянно пробормотала Мила.

Больной нагнулся к подушке и вытащил книжку, с зеленой обложкой, большую, журнального формата, и Мила покраснела от неожиданности. Она давно ее не видела, а написала лет десять назад, когда впервые ужаснулась в каком городке живет. Книгу "Независимый взгляд" издали в середине девяностых при содействии движения "зеленых" К-ской области, академика Яблокова из Москвы и даже какого-то экологического фонда из Сан-Франциско (Plougyshares Fund).

С удивлением, словно теперь самой не верится, что она и есть автор, Мила приняла в руки эту вовсе не забавную книжку.

- Вы что, это здесь читаете?

Больной засмеялся и закашлялся. У него была круглая обритая голова, губы с заедами, пытливые угольные глаза. Кажется, Мила прежде его встречала в компании отца.

- Да вчера, как узнали... что вы идете к нам.. в библиотеке попросил. О, наверно гэбешники за эту книгу вам голову готовы были открутить?

- Да нет... как-то миновало. - Мила с неприятным чувством вспомнила недавний визит в местное отделение ФСБ. - Обошлось. - (Наверно, из-за деда обошлось, только теперь сообразила она. Но если она осталась в закрытом городе, они снова начнут цепляться?..)

- А вы-то как... попали сюда? - спросила она.

- Я?!. Забыл выключить одну штуку... напарник получил дозу. Слава богу жив, но поднял шум... - Больной вскинул руки, как дирижер. - В общем, всё правильно. Я только попросил, чтобы меня в нашем городе оставили - у меня жена больна. Пусть уж навещает.

- А теперь сами заболели...

- На трудработах вены вылезли... сердце стало екать...

- А вас что, заставляют работать? И где?

Он усмехнулся и бережно забрал книгу.

- Все нормально. На меня радиация уже не действует

- Ты уж договаривай, - вмешался другой больной, поднявшись с койки с костылем в дверях, одна нога в гипсе. - А то она решит - мы в "горе" колупаемся. Нет, Людмила Ивановна, мы технику разбирали, которая здесь еще со времен Чернобыля валяется за городом... привезли, бросили... Так что дезактивация, промывка наиболее ценных частей... а так, остальное - в землю.

- Да, да, - нетерпеливо поддакнул бритоголовый. - Я о другом хотел сказать. Только на ухо. Можно? Я не заразный.

- Да что вы. Пожалуйста. - Поймав удивленный взгляд медсестер, Мила вышла с ним в коридор. Но, впрочем, он и не умел говорить шепотом - забормотал, напрягая сиплый голос:

- Не кажется ли вам?.. Если раньше мы были заложниками партии и ее тайного ордена КГБ, то ныне мы - заложники энергетики во всех ее видах.

"Имеет в виду космическую, что ли? Уж не сумасшедший ли?.." - жалея его, подумала Мила.

- Начиная прежде всего с нашей, атомной... - продолжал больной.. - Вокруг всех этих ГЭС, ГРЭС, угольных шахт, газа скучилась вся современная шпана, бандиты в галстуках, члены самых разных партий, которые сами по себе ничего не значат - значит только энергетика. Вот чего надо остерегаться - их диктата.

- А что мы можем поделать? - пожала плечами Мила.

- Надо жестко национализировать все виды энергии. Да, да. Национализация атомной не такая уж глупость. Вы, конечно, скажете, что она и так национализирована - над ней Минатом? Я не сумасшедший, я помню. Но все дело в том, что Минатом с давних пор ведет совершенно свою, обособленную политику, и всегда ставит правительство и народ перед свершившимся фактом. Примеры?

"Нет, он не сумасшедший", - подумала Мила. Она знала и про то, как многие годы сжирал полбюджета этот монстр с его Минсредмашем, с его параллельно работающими военными заводами, когда из десятка невероятно дорогих изделий выбиралось одно или другое лишь по той причине, что главный конструктор понравился члену Политбюро, а все остальное шло под пресс, на переплавку. Она знала, что завод, изготовлявший реакторы того типа, что взорвался в Чернобыле, стоит мертвым складом - нет идиотов, которые купили бы у него этот капризный меченый реактор. Она также знала, что органы госбезопасности в закрытых городах Минатома всегда работали на пределе здравого смысла - подслушка, провокация, шантаж были их орудием. Изменилось ли что-нибудь сейчас?

- Надо срочно написать письмо новому президенту! В газетах сообщают: его уговорили-таки снова поднимать Минатом!.. А это означает для нас с вами...

- Корнаков, - звонким голосом перебила его, также выйдя из палаты, медсестра Зинаида, дама с постным лицом, которая, судя по уверенному поведению, была здесь не просто медсестра. - Вы утомили Людмилу Ивановну.

- Я согласен, - тут же нарочито громко отозвался больной. - Конечно, ядерный щит нужен!

- Нет-нет, все в порядке... - Мила с терпеливой улыбкой кивнула и медсестре, и Корнакову. - Мы же еще увидимся? - И пошла далее по палатам.

Она за смену успела обойти еще десяток мужчин и женщин, изучить, конечно, пока поверхностно историю их болезни. Здесь в основном лежали с пневмонией, с язвой и с ишемией. Но именно встреча с бывшим работником реактора снова ввергла Милу в угнетенное состояние.

"Господи, что-то новое грядет? Да, да, я сама слышала по телевидению... но поскольку как бы отрезала от себя наш город, не приняла близко к сердцу... С одной стороны, снова работа... может быть, отец с Алтая вернется, из своих глупых скитаний... Но что же это, мы опять начнем вырабатывать оружейный плутоний? И снова обманывать народ, что нет никаких сбросов, а они неизбежны? По реке вниз к океану по берегам светится песок, светится рыба... С другой стороны, если мира не будет, встанет неизбежность продолжать оборонные заказы?"

Ночью она долго лежала, глядя в светящееся из-за белой ночи небо. Не спалось.

Поднялась, включила свет, сняла с полки свой экземпляр книги "Независимый взгляд". Есть тут, чего она должна сегодня стыдиться? "Хроника создания атомного оружия." Сейчас это известно многим, но еще лет десять назад?..

"1940 год. По инициативе академика Вернадского создана Урановая комиссия... 1942 год. Поручено Наркомцветмету приступить к производству урана. Первый слиток урана получен в декабре 1944 года...1943 год. Создан Курчатовский институт..." Глаза бы не видели!..

Швырнула массивную книгу на место - не попала... зеленая, широкого формата книга, шелестя, соскользнула, играя белыми крыльями, как птица, на пол и там захлопнулась. Но нам кажется, есть смысл познакомить читателя, пекущегося о завтрашнем дне нашей родины, с некоторыми датами и цифрами - даже более точными, чем в книге Милы. Это может сделать наш ангел-хранитель, который, к счастью, все еще летит "по небу полуночи"...

РАССКАЗ ПОЛУНОЧНОГО АНГЕЛА:

"Как сказано в Евангелии от Иоанна, мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели...

В 1945 году в Москве был создан Специальный комитет под председательством Лаврентия Берия...

В 1948 году в Челябинске-40 запустили первый реактор "А" для наработки оружейного плутония... И далее по всему СССР: в том же году в Кирове-Чепецке налажено производство гексафторида урана... в Новоуральске получена первая партия оружейного урана... в Новосибирске строится завод №250... в Москве организован филиал Конструкторского бюро-11... в Обнинске запущена первая в мире АЭС мощностью 5 тысяч кВт... на архипелаге Новая Земля создан второй полигон для испытаний ядерного оружия...

29 августа 1949 года произведен первый взрыв плутониевой бомбы (20 килотонн тротилового эквивалента - ТЭ) под Семипалатинском. В 1953 году там же - первое испытание водородной бомбы (400 килотонн ТЭ)!.. Но все это - цветочки на виноградной лозе, как говорил сам Берия.

Вот "ягодки": в 1954 году, 14 сентября, проведено общевойсковое учение в районе станции Тоцкое Оренбургской области. С самолета сброшена и на высоте 350 метров над землей взорвана атомная бомба мощностью 40 кт ТЭ. Образовался пылевой радиоактивный след протяженностью 210 и шириной до 28 км (достиг Сибири).

Сразу же после взрыва через зону поражения были пущены живые люди - советские войска. В то время основным поражающим фактором атомного взрыва считалась ударная волна. Солдаты же и офицеры испытали впервые на себе поражающее действие радиации. На учения были привлечены 45тысяч солдат, 600 танков и самоходно-артиллерийских установок, 320 самолетов, 500 орудий и минометов, 600 бронетранспортеров и 6 тысяч тягачей и автомобилей.

В настоящее время сердобольным и честным людям из "Зеленого движения" России удалось разыскать только около 4 тыс. участников тех событий. Впрочем, что искать других - они в земле...

Далее зона работ расширяется: в 1955 году Сибирский химкомбинат в Томске-7 выпустил первую партию оружейного урана... Образован Уральский ядерный центр - дублер Арзамаса-16... В 1955 году произведен первый взрыв новой, "сахаровской" термоядерной бомбы... В 1956 году в Обнинске запущен наземный прототип морского реактора, положивший начало военному атомному флоту...

"Ягодки Берии": 29 сентября 1957 года - "кыштымская" ядерная катастрофа. Тепловой взрыв емкости с высокоактивными отходами на химкомбинате "Маяк" (Челябинск-40), повлекший выброс радионуклидов общей активностью 20 миллионов кюри. Радиоактивный след взрыва протянулся к востоку на 1000 км. Загрязненной оказалась территория площадью около 20 тыс. квадратных километров с 217 населенными пунктами, в которых проживало около трети миллиона жителей. Все они получили облучение свыше допустимых годовых уровней...

"Цветочки": 25 августа 1958 года. На Красноярском ГХК начал работать промышленный реактор АД (название подлинное!). Второй реактор - АД-1 - запущен в 1961 году...

"Ягодки": 30 октября 1961 года на полигоне Новая Земля осуществлен самый мощный 60-мегатонный взрыв водородной бомбы на высоте 4 км. Этот взрыв колоссальной силы до сих пор никем не превзойден. Впоследствии А. Д. Сахаров напишет, что каждое испытание мегатонны взрыва водородной бомбы вызывает на земном шаре до 50 тысяч жертв от радиоактивного заражения атмосферы...

Зеленые могут добавить десятки тысяч заживо сгоревших оленей, белых медведей, песцов, гусей и мышек среди ягеля...

26 апреля 1986 года случилась Великая Чернобыльская катастрофа, о коей мы все скорбим. Она повлекла многочисленные беды на землях Украины, Белоруссии и России. По силе радиационного заражения эта авария оказалась равной действию взрыва 300 бомб, аналогичных сброшенный на Хиросиму...

6 апреля 1993 года произошел тепловой взрыв на радиохимическом заводе СХК Томска-7, приведший к значительному разбросу радиоактивных веществ за пределами санитарно-защитной зоны...

Ну, и наконец - городок, в котором прожили столько лет Иван и Любовь с дочерью Милой и сыном Николаем: недавно здесь запустили третий реактор - для наработки плутония и одновременно - для теплоснабжения городка. Два запущенных ранее, того же типа - АД - до недавней поры вырабатывали начинку для бомб... их "законсервировали", но, выходит, дракон снова оживет? Он живет в шахтах, в "горе" - там он, этот опирающийся на три реактора таинственный и страшный радиохимический завод...

Место в гористой тайге выбрал лично Берия. Он сказал с улыбкой Сталину:

- Если начнется атомная война и вражеская бомба попадет в рабочую зону, "гора" просто захлопнет людей и предприятие. И никакие секреты врагам не достанутся.

Берия хотел и жилой городок засунуть в каменную нору, но Сталин, что так мало похоже на Ирода, все же пожалел людей:

- Пуст хот иногда дишат воздухом...

......................................................

Мила лежала на тахте, глядя на потрескавшийся потолок. Ремонт бы надо сделать... зачем?! Или ей здесь предстоит жить долго?

Во всяком случае, пока она остаётся. Хотя бы до возвращения Василия. В конце концов, это ее город, это ее родительский дом...

6. СТАРЫЙ САД

Любовь получила письмо от дочери и горько ей стало - тяжелую ношу взвалила на себя Мила. И не надоело ей обитать в душном секретном городе? Да еще в тюрьму пошла... А в деревне бы она отоспалась, отдохнула... уж как-нибудь вместе на пенсию Любови прожили бы...

В середине мая, наконец, потеплело, ветер переменился - надавил с юга, и ночью Любовь проснулась как в детстве от грохота внизу, под огородом и садом - пошел лед. Она вспомнила, как рассказывала когда-то в Сибири маленькой Миле про ледоход, а Мила спрашивала с обидой: почему же на нашей реке нет ледохода? А потому, объясняла Любовь, что выше города стоит ГЭС, вода скатывается через нижние трубы плотины, идет донная, плюс четыре, вот и не замерзает зимой...

А когда грянула в июне гроза, вспомнилось, как Мила садилась на пол и закрывала ладошками глазки. Очень чувствительная девочка росла. И вдруг - такой мужественный шаг...

Впрочем, все Фатовы были чувствительные. Альберт уже во второй класс перешел, а в грозу плакал, боялся молний... Бедный братик, не убьют его кредиторы? Время нынче суровое. Дина очень не понравилась Любови, но Любовь ничего брату не сказала. Может, такая и нужна Альбертику - холодная и весьма активная дама. Он-то всю жизнь стеснительный, добрый, хвастливый немного - герцог Альба - но и честный. Как он там? Приникает к Дине, как к мамочке?

Только сыночек Любови Коля был храбрый... даже когда маленький, молниям палец показывал, рычал, как собачкам: р-р-р!.. Только что уж теперь? Трудно сказать, кому легче жить - храброму или опасливому?

Целый день она ходила по дальнему краю огорода в резиновых сапогах, как будто нацепив на ноги автомобильные шины - столько грязи - выдирала, надев верхонки, кусты разросшейся малины, желтые старые и грязнорозовые молодые стебли в иглах... Вытягивала из мокрой земли и бросала за повалившийся и сгнивший плетень, на край оврага... Когда сил не хватало вытащить, обкапывала тяжелой лопатой... Устала, взмокла, остановилась на ветерке и увидела на красноватом валуне греющихся на припеке двух гадюк. К обеду улезут в тень - вниз, в расщелины. А то не дай бог и в баню... вспомнились страхи детства, деревенские разговоры...

Тамара пришла помочь уже к вечеру - у нее у самой забот полон рот.

- Тебе бы назьма натрусить... - сказала она, рассеянно оглядывая огород. - Возле оврага ветер, солнце... землю, небось, уносит.

- А где его взять?

- Дерьма-то?.. - устало улыбнулась соседка. - Чего много у меня, так это... целая гора за хлевом... да он уж сто лет как перегорел, чистый перегной... только вот таскать придется на носилках. Разве что женихов попросить?

- А может, обойдемся?..

- А что так?! - Тамара развеселилась. - Струхнула? Или решила своего Ивана ждать?

Что могла сказать Любовь?.. Они пошли во двор Тамары, и Любовь углядела в дальнем углу двора телегу, бестарку, как раньше называли такие простейшие телеги. Тамара по взгляду Любови поняла, одобрительно хмыкнула:

- Молодец, физик. Уж как-нибудь утянем... а я и забыла - стоит и стоит...

Уже в поздних сумерках они перекатили груженую телегу во двор к Любови. Завтра Любовь сама ведрами да вилами перебросает перегной на огород. Помылись во дворе, поливая друг дружке, и Тамара, позевывая, спросила:

- А не хочешь водочки?

- А давай! - неожиданно согласилась Любовь. - Сейчас схожу куплю, наверное магазин еще торгует...

- В другой раз. У меня есть... принесу... - И от дверей. - А ты пока закуски спроворь. Найдется?

- Конечно.

Любовь пожарила на газе глазунью, нарезала сыра, хлеба, луку. Сели с Тамарой, налили в стаканчики, рассмеялись и выпили.

- А знаешь, - сказала Тамара, - я рада, что ты приехала. Моя мама с твоей не шибко дружили... мать у меня на язык была остра... а я жалею людей...

Женщины слегка опьянели, и Тамара, расстегнув кофточку, тихо запела:

- Ой, кто-то с горочки спустился... Наверно, милый мой идет... На нем защитна гимнастерка, Она меня с ума сведет...

А потом и вовсе незнакомую песню завела, горестную и очень настоящую...

Что это за месяц - когда светит, когда нет? Что это за солнце летом греет, зимой нет? Что это за милый - когда любит, когда нет? Отъезжает мой любезный в недальний городок...

Любовь таких песен в своей зоне (а ее закрытый город чем не зона?) не знала.

И что за жизнь там была эти едва ли не сорок лет? Зачем Люба туда после мединститута уехала? Что вот тут, в родных до слез дубовых рощах и сосновых борах было плохо? Почему надо непременно за Урал, к черту на кулички? Почему аж на Камчатку, например, как Марина Попова, ее однокурсница, которая там от отчаяния недавно, не имея возможности прилететь в Россию на похороны матери (билет нынче стоит невероятных денег), сошла с ума и побежала на гору, крича, что бросится в вулкан?

Но ведь не сама Марина и не сама Любовь рвалась, просилась... Нет, и сами рвались, и просились! В этом весь ужас! Так воспитали, так подготовили, звали, обольщали подъемными и душу переворачивали маршевыми песнями, дудели в медные трубы, но добивались своего - после окончания институтов все или почти все ехали куда подальше - на освоение новых земель, на далекие стройки, как будто там нет своего народа, физически для этого лучше подготовленного, отрывали от родителей, разрывали огромные семьи... а именно для того, чтобы устроить некий новый народ. Лишенный привязанности к прошлому.

Отец как-то сказал, что только Великая Отечественная война сбила случайно в одно место разрозненный народ, и снова что-то начало прорастать по горизонтали. А потом опять его разрубили - кого в тюрьмы, кого на Север, на Восток, в тот же Казахстан, на целину, на стройки... опять-таки система секретности разделяла, стукачество отпугивало друг от друга, непременное пресмыкание перед властью загоняло каждого в темную нору стыда...

Впрочем, нынче кавказские войны, кажется, тоже снова как-то потеснили людей друг к другу... Неужто нужна беда, чтобы мы стали справедливее друг к другу?

"И что там, в зоне, была за любовь? Я ведь хотела уехать, вырваться в более теплые края, ближе к матери и отцу, но встретила Ивана. Но, если он бросил меня, была ли это, всерьез говоря, любовь? Ах, уж эти физики с их (нашим) холодным рассудочным юмором, с их (нашим) кукованием на кухне под хриплые магнитофонные песенки Окуджавы и Галича, с их (нашим) как бы высокомерным отчуждением от дальней московской власти, а сами сидим, как в стеклянной банке, привыкнув ходить по струнке, говорить тихо, поглядывая на потолок...

Ну, встретил он меня, узрел в жидкой толпе маленького секретного города. Девиц свободных здесь всегда бродило немного, а телесно я была, наверное, не дурна... А прожили жизнь, увидел - серая мышка. Как все просто объясняется теперь..."

Любовь молча смотрела на соседку, которая тоже одинока в этой русско-татарской деревне, и которой, наверное, тоже горько и смертельно жаль убегающей жизни... и стала, как получается, подпевать ей...

Но потом из неизбежного чувства внутреннего сопротивления (как бы не желая признать, что жила никчемной жизнью) предложила спеть Окуджаву, да, да, Окуджаву, красивый был поэт! Тамара не знала этих песен, но мелодии схватывала в секунду:

По Смоленской дороге - леса, леса, леса... По Смоленской дороге - столбы, столбы, столбы... Над Смоленской дорогою как твои глаза - Две вечерних звезды - голубых моих судьбы...

И еще:

Опустите, пожалуйста, синие шторы... Медсестра, всяких снадобей мне не готовь... Вот стоят у постели моей кредиторы - молчаливые: Вера, Надежда, Любовь...

Напелись - словно вдрызг сладко поплакались. Простились ночью.

Над селом мигали тусклые звезды, вяло перебрасывался теплый ветер, летала по двору сова и мелькали летучие мыши. Тело ныло от проделанной за день работы, но на душе стало легко и прозрачно: не одинока здесь Любовь.

Спать не легла, села писать письма всем родным - как старшая, как бы на правах матери: берегите себя, любите близких... И только Верочке не написала - недавно виделись.

Но утром она сама вдруг явилась, младшая сестренка.

Сквозь сон Любовь не сразу услышала: кто-то тихо, с перерывами, монотонно стучится в сени. То ли незаметно дождь подкрался? То ли, проснувшись от света, овод мечется? Нет, это человек. Но Тамара так не стучит. Неужто опять какой-нибудь старичок?

Вышла, отперла дверь - на крыльце стояла, стеснительно ежась, Верочка в мамином серебристом плаще и разбитых туфельках.

- Ты?!. Маленькая моя! - Любовь обняла ее. - Что же так негромко?!

- Любочка! Я не знаю, что мне делать... вот, к тебе...

Вера приникла щекой к щеке старшей сестры. От Веры пахло бензином.

- Успокойся... идем... - Любовь ввела ее в дом. - Еще так рано... Как ты добралась?

Верочка рассказала, что по знакомству на заводе ее подсадили на машину колонны "дальнобойщиков" - парни едут в Уфу, везут новые колеса. А сюда, в сторону от шоссе, завернули, чтобы ей пешком не идти.

- Я всю дорогу боялась их... но они даже не матерились, только курили.

Любовь напоила сестренку чаем, потрепала как в юные годы за уши:

- Теперь говори, только честно. Что-нибудь случилось?

- Нет... нет... но, конечно... - Вера долго не решалась начать, и наконец, уведя беспокойный взгляд за окно, в зеленеющий сад, вспыхивая и бледнея, рассказала о событиях последних дней.

Итак, что же поняла из ее торопливых слов Любовь? Этот странный долговязый человек с улицы дождался на бетонных ступенях подъезда, когда Вера вернется с работы, попросил стакан воды и, когда она отперла и пошла за водой, шагнул без приглашения в квартиру. И сказав: ты добрая душа, не выгонишь меня в холодный космос... лег на кровать в чем был.

Вера закричала ему, что это кровать мамы, что она скоро придет, приедет, он хрипло так засмеялся: я знаю, что она умерла... но если она придет, я, конечно, уступлю место. Но она придет только в одном случае - если я сотворю что-нибудь нехорошее. А поскольку я не намерен обижать тебя, дитя мое, то она не придет из своей могилы... Лег и уснул, как деревянный... только кеды сбросил, почесав ногу об ногу...

Что делать? Милицию звать? Вера тихо скулила поодаль от него, выбегала на улицу, возвращалась... К вечеру он проснулся.

Вера приготовила речь, просила не мучить ее, уйти... а он говорил, что в прежней жизни был архитектор, мечтал о голубых городах, но нас, говорил он, погубила привычка к тесноте и темноте... мы - кроты, говорил он... и еще говорил, что писал замечательные стихи, но бросил, потому что народ погубила дурацкая любовь к политике... мы - пикейные жилеты, говорил он... и вообще, считает: любая собака интересней любого вождя, потому что она сама машет хвостом, а вождя заставляет вертеться его хвост, то есть его окружение, шайка жуликов-олигархов... и говорил еще, что он композитор, и засвистел мелодию "танго соловья" совсем как на пластинке... Вера лила слезы и слушала таинственного дядьку, и не знала, что делать. Она ему поверила.

- Ах, моя дорогая!.. - Любовь снова обняла сестренку. Та, шмыгая носом, продолжала свой рассказ.

Этот пожилой человек признался, что страстно, неземной любовью любил юную женщину, знаменитую в СССР актрису, они должны были пожениться, но она погибла в авиакатастрофе... И вот с тех пор он скитается. Не любит женщин и не верит женщинам. Только вот Вера показалась ему достойной высокого, звездного звания женщины. Он говорил и говорил...

- Господи!.. - воскликнула Любовь. - Неужто всерьез ты восприняла этого алкаша?!

- Он не пьет! Он при мне ни разу не выпил!

- Это все равно! Где твой ум?..

- Нет-нет, - затараторила Вера. - Он ушел, ушел.. он живет на улице и... и смотрит в мое окно... А мне надо в Казань на месяц, на повышение квалификации... Может быть, его пустить пока, поживет, наберется с силами? А потом, он говорит, уйдет к Черному морю... где он похоронил виноградную косточку и сейчас там, наверное, уже выросла лоза с золотыми гроздьями...

Любовь в ужасе смотрела на свою почти безумную от переживаний сестренку.

- В квартиру пускать - ни в коем случае! Он ее... или продаст без тебя, или еще кого туда введет... и тебя же потом не пустят.

- Он так и сказал... что, наверно, я так думаю... Но он поклялся, что будет только сторожить квартиру и молиться, чтобы вернулась... И сразу же уйдет к Черному морю, где он...

- Где он похоронил виноградную косточку?.. Ты уже говорила. Милая моя!.. Нет, давай я с тобой поеду, я с ним поговорю...

- Нет!.. - заплакала в голос Вера. - Нет!..

- Почему?!

- Он тебе не понравится... но если его одеть...

- Отмыть... постричь... да?

- Ты надо мной смеешься... - плакала сестренка, и по скуластому ее лицу катились белые от бокового света, словно рисинки, слезы. - Мне никогда не везло... а как же заветы Христа... и Магомета... и всех их? "Возлюби ближнего..."

Любовь прижала ее к себе крепко, как больного человечка, которого треплет лихорадка, и больше ничего не говорила. В самом деле, что сказать? Что?!

......................................................

Вера уехала на следующее утро на автобусе через райцентр. Она угрюмо и упрямо прятала глаза. Наверное, все-таки проклятого болтуна-странника пустит в квартиру. А там, как она сказала, видно будет - если сам не захочет уйти, Вера позовет милицию.

Так она пообещала.

Да, и уезжая достала из сумочки чуть согнутую толстую тетрадь в коричневом коленкоровом переплете, объяснив, что папина. Вера боится, что кочующий дядька может заглянуть в нее, а там - страшная тайна жизни отца и мамы.

Любовь, оставшись одна дома, сразу же раскрыла пожелтевшие страницы, и сердце ее мучительно сомкнулось. Господи, как же он мучился, отец наш милый? И как мамочка пережила это многолетнее жуткое раздвоение души?..

Любовь схватила в сенях топор и лопату, выбежала снова в огород корчевать малину. Хоть и ягодки у нее нарастут красные, крупные, но белый-то хлеб крестьян - картошку - она теснит. Видишь, как яростно заполонила сотки полторы, неслыханное дело...

А тетрадь Люба почитает ночью. У нее теперь ночи долгие и темные.

7. В ГОСТЯХ У СЛЕДОВАТЕЛЯ

Надежда все-таки уговорила мужа взять ее с собой, на дачу к Садыкову. Этот следователь, конечно же, не может знать, кто она такая - жена адвоката или его полюбовница, но и до приставаний вряд ли опустится, все-таки из генеральной прокуратуры... они там в последние годы сильно прославились по амурной части...

Впрочем, если начнет приставать, Надежда постоит за себя - Сашка когда-то в военном городке, в Борзе, научил ее двум-трем приемам самбо...

Итак, Станислав Петрович и Надежда стали готовиться к поездке за город, на дачу "важняка" с тюркской фамилией.

Надежда надела бордовое, в цвет зерен граната платье, повесила на грудь золотой кулон, гранатовые сережки на уши, темномалиновые же туфельки - Станислав Петрович оглядев жену, аж посерел от страха - слишком уж привлекательна. Надо хоть помады лишнего на губки напустить или чего другого добавить на лице, иначе не поверит Садыков, что это его, Станислава, краля.

Но почему люди Яхъяева так настаивали, что он непременно должен закатиться в гости с какой-нибудь женщиной? Дело в том, что у Мирзаяна Амировича Садыкова - молоденькая жена, по слухам, мисс-1998 какого-то провинциального русского города - тонкая, рослая, с золотистыми роскошными волосами, зовут Таня, видимо, русская. И Садыкову приятно видеть, как она бьет своей красотой, как боксер на ринге, любую другую женщину.

В данном случае это будет нетрудно - Надежда, если честно сказать, уже не та, что была, заметно пополнела, у нее взрослые дети - какая уж из нее "ночная бабочка"? Но при свечах, в застолье - еще ничего, сохранила фигуру... особенно если подтянуться, пару вечеров сладкого не поесть...

Диктофон размером со спичечный коробок, поданный мужем, сунула за лифчик, да еще булавкой прикрепила шелковый хвостик аппарата. Лишь бы булавка не открылась...

Сам адвокат собрался также как бы для отдыха - в белой шелковой курточке, в белых штанах, в белым мягких штиблетах.

Но сначала он съездил на разведку в далекий дачный поселок - жарким днем - днем меньше обращают внимания на чужих. Покатил на электричке, один, без жены, под цветным зонтиком, в зеленых очках, пошастал по переулкам, выведал, кто соседи у Садыкова, и узнал, что в одной из дач обитает известный художник, холостяк Илья Галаганов, который недавно улетел в Италию... Станислав Петрович решил как бы к нему и поехать.

Детей предупредили: никому двери не открывать, на телефонные звонки не отвечать, сидеть дома.

Был теплый вечер июня, в подмосковных лесах еще посвистывали соловьи, когда Станислав Петрович на своей машине с женою рядом, прихватив ящик испанского красного вина "Liria", красной рыбки и очищенных орехов из "Елисеевского", шутливо перекрестившись, подкатил к воротам Галаганова.

Ворота не запирались, адвокат открыл их и проехал в двор, но как бы только теперь понял, что художника дома нет.

- Илья Сергеев