ЖИЗНЬ – ЭТО ДВА-ТРИ СОБЫТИЯ Рано утром всё ещё в пижаме... СОН Мы живем на краю пропасти... Объятия, слёзы, улыбки, как водится... ТИШИНА   Ты за что мне досталась такая?.. Я тебя украл у всех напастей... ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ С ИНТЕРВАЛОМ В СОРОК ЛЕТ Под голубыми небесами... на самом деле жизнь – это два-три события... * * * Рано утром всё ещё в пижаме я читал Харуки Мураками и, следя в окно за облаками, напевал тихонько: "Ру-ру-ру!" А за окнами свистели птицы: воробьи, скворцы, чижи, синицы. Май стоял умытый, яснолицый, светом разливаясь по двору. Во дворе гулял Серёга Лямин, он не очень ладил с языками, не читал Харуки Мураками, но зато был отставной моряк, он служил на миноносце "Слава", знал основы флотского устава, и его тайком любила Клава из киоска с надписью "Табак". Клава – пышнотелая блондинка в юности блистала, как картинка, но сегодня не одна морщинка залегла на Клавином лице. Клава не читала Мураками, грызлась с сыновьями-дураками, взрослыми почти что мужиками, смачно матерясь об их отце. Их отцом был гитарист Гаврила, злой и волосатый, как горилла. "И чего я только находила в этом волосатом мудаке?!" – думала с тоской бедняжка Клава, наблюдая, как шагает браво бывший мичман миноносца "Слава", оголив наколки на руке. Так между Серёгой и Гаврилой жизнь её бездарно проходила. Клава с горя даже закурила, сокрушаясь: "Не тому дала! Вечная проблема с мужиками!" Я ж читал Харуки Мураками и, следя в окне за облаками, напевал тихонько: "Ла-ла-ла!" _^_ СОН Мы вышли в море, дул попутный норд, мы шли в Гонконг вдоль берегов Кореи. Старпом отдал приказ поставить грот, и я по вантам ринулся на реи. Чем выше лез, тем лучше видел я седой простор, вскипающий волною. Потом вдали забрезжила земля, и облака всклубились подо мною, а мачта уходила в темноту, и в темноте раскачивались звёзды, и понял я тогда, что не дойду. Вернуться бы назад – да слишком поздно! Как далеко теперь до корабля – так далеко, что палубы не видно! Да что корабль, когда сама Земля похожа на малюсенькое судно! Так и повис на вантах – надо мной вращаются небесные светила, а подо мной – далёкий шар земной, и с каждым часом убывает сила. _^_ * * * Мы живем на краю пропасти, А в умишке одни глупости: Как бы сделать кому гадости, Как бы всех превзойти в дикости. Опадают цветы нежности, Зарастают сады нужности, Приближая час неизбежности, В старину говорили – ужасти. Но назло этой всей мерзости Повторять не устану в радости, Что опора – она в вечности, А надежда лишь только в святости. _^_ * * * Объятия, слёзы, улыбки, как водится, Прощальные взгляды из окон вагонных. Когда ещё нам доведётся увидеться? Когда ещё руки друг другу пожмём мы? Раздастся печальный гудок тепловоза, Зелёный маяк на путях загорится, И жёлтый флажок, точно жёлтая роза, Внезапно возникнет в руке проводницы. И тихо, так тихо, почти нереально Стотонное чудище стронется с места, И робкие всполохи криков прощания Накроет волна духового оркестра. _^_ ТИШИНА Сквозь облака луны коровий глаз невозмутимо пялится на нас. Вокруг царят спокойствие и тишь. Один комар звенит. Скребётся мышь. Собака лает в полной тишине. Ребёнок плачет горестно во сне (ему полгода стукнуло весной), наверно, зуб сражается с десной – вот и не спится сыну моему, а вместе с сыном – дому моему, а вместе с домом – миру моему, а вместе с миром – Богу самому. Вот и не спят, будя ночную тишь, ни пёс в посёлке, ни под полом мышь. Не спит, звеня назойливо, комар, как будто снится комару кошмар. Не спится оплывающей свече, не спится телогрейке на плече, и сквозь туман луны коровий глаз в недоуменьи пялится на нас. _^_ * * * Ты за что мне досталась такая? Ненавидя и всё же любя, отрекаю тебя, отрекаю, от себя отрекаю тебя. На погибель себя обрекаю, (в сером небе кружит вороньё) и в стотысячный раз повторяю лучезарное имя твоё. От привычек твоих отвыкаю, от домов, где бывали с тобой. Словно птицу тебя выпускаю из распахнутой клетки грудной. _^_ * * * Я тебя украл у всех напастей из чужих неведомых краёв. Ты моё нечаянное счастье, счастье запоздалое моё. Я твой образ вылепил когда-то из тумана утренней зари. Отливают золотом заката крылья белоснежные твои. Ни о чём на свете не жалея, я жалею только об одном – слишком быстро кончится аллея, по которой мы с тобой идём. _^_ ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ С ИНТЕРВАЛОМ В СОРОК ЛЕТ 1. Восьмидесятые годы В комнатёнке этой тесной, когда улицы тихи, я люблю, забравшись в кресло, сочинять свои стихи. Рядом ляжет кот Василий и за ручкою следит, без особенных усилий попадая лапой в ритм. Я пройдусь по коридору – кот за мною по пятам: не уснуть в такую пору ни поэтам, ни котам. По душам поговорив, мы принимаемся за труд – то ли мыши, то ли рифмы спать нам с Васькой не дают. 2. Наши дни Когда мир накроет тенью и зажгутся фонари, я опять стихотворенья сочиняю до зари и брожу своей тропою в очарованном краю, жалко, Васьки нет со мною – он давно уже в раю. Да и старая квартира вместе с креслом и столом, что квартира! – четверть мира с той поры пошли на слом! На всемирном маскараде много зла и чепухи, но стихи живут в тетради, всё ещё живут стихи. _^_ * * * Под голубыми небесами мы шли под всеми парусами. Куда идём, не знали сами – нам было просто всё равно. Мы пили спирт и песни пели, теснины обходя и мели, спешили к неизвестной цели, как в приключенческом кино. Но с каждым часом меркли воды, не радовал прогноз погоды, на почерневшем небосводе зажглись зарницы тут и там, а мы смеялись и шутили – мол нам шторма милей чем штили – и дружно песню подхватили: "Товарищи, все по местам!" Но постепенно стало ясно – глупа бравада и напрасна, не будет лёгким и прекрасным так славно начатый поход. Наш парус сорван, мачта сбита, трещит разбитое корыто, а волны в борт колотят битой, и шторм крепчает и ревёт. _^_ * * * на самом деле жизнь – это два-три события всё остальное – так ерунда вот случается встреча и уже не забыть её и уже не избыть её никогда и вся жизнь остальная вокруг этой встречи вращается и всё что в ней происходит сливается в неразличимый поток к той единственной встрече память тысячу раз возвращается но она не вмещается даже в тысячу строк _^_

© Андрей Баранов, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.