Повести и романы:

Роман Солнцев

Страна АдРай

Часть первая
НАШ  ОДУВАНЧИК

1. ГОЛОСА В ЗВЕЗДНОМ НЕБЕ

"По небу полуночи ангел летел..."
М. Ю. Лермонтов

Ах, если бы он вправду летел, этот ангел, он бы услышал в минуту тишины без застольных песен и шелеста жестяных дубов все мысли и горестные восклицания героев нашей огромной правдивой истории...

Но поскольку по небу проносились, роняя искры, лишь каменнолобые спутники, иноземные и наши, нашпигованные электроникой, напоминающей спрессованное сено, то слышать они могли только переговоры по телефону, особенно четко - через мобильные трубки с антеннами:

- Ты когда домой придешь? Где бродишь?

- В лесу.

- И что там? Созрела малина?

- В каком-то смысле.

- Значит, у девиц легкого поведения?

- Судишь по себе?

- Не совестно? Удрал, как заяц. А у меня тут каждый день приходят, сидят эти типы... а за дверью охранник с чулком на морде.

- И зря. Ты к этому не имеешь никакого отношения.

- Красиво говоришь! Требуют отдать квартиру.

- Я у тебя не прописан.

- Но ты здесь живешь! Им этого достаточно. Подставил меня, как... ромашку быкам.

- Ты начинаешь острить, значит, не так все...

- Я от отчаяния, Альберт!

- Скажи им, я верну деньги. Я что-нибудь придумаю...

- Что ты придумаешь? Куда ты их дел? Если вложил их в бумаги, как семь лет назад, иди к тем, кому отдал... И я с тобой пойду.

- Я не вложил их в бумаги.

- Ни в один банк ты их не клал, они проверили. Алло?..

- Клал.

- Не клал. В городе семь банков...

- В нашем городе.

- Что ты хочешь сказать? В другом городе пристроил? Где тебя крутанули? Мне-то можешь сказать?

- Эти переговоры сканируются, Дина. Я сам позвоню.

- Алло? Алло?

- Ваш абонент не может быть подключен в настоящий момент...

- Наденька, солнышко мое городское, это я.

- Борщ стынет. Ты обещал в два.

- Наденька! Ты знала, за кого выходила. Немного задержусь...

- Какое-нибудь особенное дело?

- Крупное дело.

- Не опасное?

- Нет, конечно. Но из-за рубля я не стал бы лишать себя счастья отобедать с моим городским солнышком. Это в отличие от солнышка лесного, как у Визбора... Солнышком лесным ты будешь летом, когда мы поедем вместе с детьми отдыхать.

- Все-таки решил этого ворюгу защищать?

- Солнышко! Во-первых, он не ворюга. А во-вторых... адвокат - как врач, есть клятва если не Гиппократа - помогать всем, то Гип-гип-ура-демократа... Ха-ха-ха!

- Он мне не понравился, Стасик.

- Ты его не видела.

- Ты мне рассказывал.

- Я мог случайно не так слова соединить, как бывший премьер-министр Мырдин. Ха-ха-ха!

- Когда ты так смеешься, ты неуверен.

- Я тебе обещаю, он все равно сядет... Ему светит сто пятая, она же сто вторая по старому кодексу... вплоть до пожизненного... Но для меня эта катавасия - как для кота Васи - еще одна возможность перед всей Москвой отточить мастерство... Тебе же нравится мое точеное мастерство?

- Хулиган!.. Сейчас переговоры подслушиваются. Скорей заканчивай, приезжай.

- В темпе аллегро! Я тебя, мое солнышко, целую в солнечное сплетение... Алло? Алло?

- Ваш абонент не может быть подключен в настоящий момент...

- Иван! Это ты?

- Да.

- Вы что там, забаррикадировались? Вас уже показали по телеку... оба реактора... шахту... народ напугали... Говорят, замминистра обещает прилететь...

- Он денег в чемодане не привезет.

- Но все-таки, Иван! Не надо больше стращать. Мне звонят.

- Не я один решаю.

- Но ты же главный инженер второго блока, ты умный.

- Наш ум никому не нужен. Гору решено закрыть, даже Америка об этом говорит.

- Я знаю. Но они новую работу предложат.

-Американцы?

- Зачем так шутишь? Москва. Что-то по кристаллам или волоконной оптике.

- Вилами по небу.

- Иван! Слышишь? У меня одна просьба - только не пей.

- Хочешь сказать: что-нибудь не то нажму?

- Да нет. Если что, на тебя все шишки полетят.

- Ну, если уж ты намекаешь на "если что", не шишки полетят, а двенадцатиэтажные дома, мосты и прочее...

- Прекрати эти шутки. Когда будешь?

- Ты же говоришь, прилетит из Минатома этот бегемот... поговорим.

- Ах, Иван!

- Что?!

- А ты сейчас точно... в реакторном зале?

- Что хочешь сказать? Любовь Булатовна! Смешно!

- Алло? Иван?

- Ваш абонент не может быть подключен в настоящее время.

- Алло?! Галим Гаврилович, я из деревни, по междугородней... мне тут помогли... это ничего?

- Здравствуйте, Вера, я рад, рад. Нет, рядом никого нет.

- А где вы сейчас?

- На работе, на заводе. А у вас отпуск когда заканчивается?

- Мы скоро с мамой приедем.

- Я очень, очень рад. Я три письма написал, встретимся - я вам прочту.

- Я тоже рада. Я почему звоню... я не смогу быть на заводском вечере в субботу. Мы только в понедельник приедем.

- Жаль, но что делать. Я тогда тоже не пойду на вечер.

- Почему? Вы там обязаны быть.

- А зачем я туда один пойду?

- Вы правда не пойдете? А что скажут в месткоме?

- Я скажу, что заболел. Правда, когда я вас не вижу несколько дней, у меня болит грудная клетка.

- Вы не простудились?

- Нет, правда же, Вера.

- Мне это очень приятно.

- Что? Алло? Алло?..

- Время вашего абонента истекло.

А если бы все же летел полуночный ангел, то услышал бы он голоса двух стариков, ее и его:

- Мой милый, ты теперь нигде... как свет мерцающий в воде... в дожде и в молниях зеленых... во всех на свете угольках... во всех во мраке уголках... во снах кричащих, раскаленных...

- Нас разделили сотни рек... нас разлучили, но вовек надежды нечестивых зыбки... Хоть сотни звезд мне шлют привет, но веришь ли - мне ярче свет твоей измученной улыбки.

- Но мне бы легче быть с тобой, и над твоею головой петь песни юности волшебной. И сверху на детей смотреть, и вместе - больше не стареть, ведь там не нужен ключ целебный...

- Не торопись уйти с земли в пространства вечные мои, пусть нож и пуля мчатся мимо... Чтоб Бог к тебе был не суров, я на себя принять готов грехи всего земного мира...

- Ты не был грешным никогда, как не грешна вовек звезда, хотя и видит ночью много...

- Но я прошу меня простить - разлуку все-таки продлить... будь там, у милого порога...

2. МАТЬ И ДОЧЬ

Мать отметила свой восьмидесятый день рождения с гордой улыбкой - вот, держусь! - но в единый час сломалась.

Весь август, ржаной и жаркий, пока дети гостили, старуха вышагивала перед ними высокая, уверенная, грудь вперед, выходила на улицу в туфлях. Дети говорили: какой молодец наша мама! И вдруг ее будто в колесо завернуло... И все из-за деревенской дуры Анны Сараевой - эти Сараевы всю жизнь рядом, слева.

Огромная сутулая Анна, вечно беременная до пятидесяти лет, пробурчала матери возле ворот, когда та вышла провожать прилетевших издалека гостей:

- Еще жива? Твои подружки вон уж где заседают, Марфа! - и, щеря желтые зубы, кивнула в сторону околицы, где под тополями и осинами торчали кресты и полумесяцы, разделенные гнилым штакетником. Она не злая, эта Анна, но всегда так шутит. И мать знала, что она всегда так шутит, но неприятные слова Анны, да еще брошенные при детях, которые как раз садились в колхозный "уазик" (местный председатель помог с транспортом бывшей учительнице), эти слова, можно сказать, ее убили.

- Как она могла? - зарыдала мать, проводив дорогих гостей и войдя в темный со света дом под руку с младшей дочерью, у которой в городе провела две последних зимы и нынче собиралась уехать. - Как она могла такое сказать?.. Разве же я виновата, что еще не умерла? И разве для себя я жила все годы?

- Мама, успокойся... - шептала ей Вера, оглядываясь. - У нее немного не хватает...

- У них всегда не хватало, - шмыгала носом мать, все сильнее и сильнее оседая на руку дочери, словно ей перебили ноги. - Но разве я не помогала им? И солью, и спичками... Если бы ее мать, Шаргия, поднялась из могилы, она бы меня защитила. Но ее мать старше меня, и я не виновата нисколько...

И следующие несколько дней, собирая банки с вареньем, свертывая постели, которые они на зиму здесь не оставят, мать продолжала стенать.

- Погоди, - она останавливалась и мучительно закатывала глаза. - Что она еще сказала? "Ты, наверно, жень-шень пьешь... вот уедешь - залезу, найду и тоже буду молодой." Она залезет! - восклицала мать. - Помнишь, ее старший сын... до сих пор в тюрьме.

И мать пошла по дому, решив забрать с собой все дорогое, что могло представить интерес для воров. Впрочем, особо дорого-то ничего и не было - разве что в шкафу громоздкая черная шуба, пахнущая нафталином, покойный муж купил к шестидесятилетию жены... Марфа надевала ее, может, всего пару раз - очень, очень тяжела шуба... если бы в молодости... Так как быть, увезти шубу?

- Да не залезет никто! - говорила Вера. - А если и залезут, не смогут продать - все знают: у тебя у одной такая большая шуба.

- А зеркало?.. - Старуха постояла перед подвешенным в наклон зеркалом, достала из-за за него письма и открытки от детей, потом комически - для дочери - шлепнув себя ладошкой по лбу, вытащила из комода два распухших альбома с фотографиями. - Ни в коем случае, товарищи, не оставим... Чтобы ничьи черные руки не замарали!

И уже хотела выйти из избы, да остановилась - в углу, за печкой, в ржавой тени, на гвозде висела старая полевая сумка покойного мужа, он с ней обычно ходил на рыбалку. Марфа, помнится, брезговала брать ее в руки - кожаная сумка пахла дождевыми червями, рыбьей слизью. Все эти годы Марфа время от времени обтирала ее сверху влажной тряпкой, но только сегодня, вынув язычок хлястика из петельки и откинув крышку, заглянула вовнутрь.

Она увидела мотки рыболовной лески, толстую мятую тетрадь в коричневой клеенчатой обложке - сюда муж записывал, какая когда стояла погода и что клевало в тот день, и еще свернутые в рулон желтые, ветхие бумаги, обмотанные медной проволочкой. Поверху написано химическим карандашом: "Прочесть в 2000 году. Булат Фатов".

Милый Булатик! Скоро он, скоро, этот пугавший издали год... да только тебя уж нет давно... Все веселился и гадал, сколько у нас народится к двухтысячному году внуков и правнуков. Внуки, вернее, внучки есть... а вот правнуков - увы!

Наверное, здесь он понаписал потомкам своим вопросы, какие очень любил задавать: "Что означает по латыни: Sumsum corda!" (Перевод: "Да стремятся ввысь сердца!") или: "Почему мудрый Демокрит покончил сам с собой? А мог бы еще жить да жить..."

Марфа решила оставить неподъемную шубу, но забрала в город сумку мужа, потому что исходивший от нее запах высохших дождевых червей и рыбьей слизи показался ей теперь необыкновенно волшебным. Но, конечно, эта сумка лишь добавила ей слез.

- Как могла Анна Сараева так говорить?.. Мой муж раньше их отца умер, потому что был совестью школы!.. - Марфа очень любила слово "совесть". - Совестью нашей деревни и всего района!.. Работал не покладая рук! - И уже приехав с дочерью в город на автобусе (дочь тащила огромный рюкзак, старуха - тяжелую сумку), добираясь на трамвае, а затем отпирая казенную однокомнатную квартиру, мать продолжала лепетать тоненьким голоском. - А их отец Максум сто раз умирал от водки... я носила молоко, чтобы отпоить его...

- Мамочка, да успокойся... Она просто завидует. К тебе все дети приезжали, а к ней ни один. Где-то пьянствуют, а твои непьющие.

- Да, да, товарищи, это правда, - трясла мать седой, как капуста, головой и снова лила слезы, глядя, как за окном моросит лиловый сентябрьский дождь. - Это истинная правда. Разве я виновата, что долго живу? Валлахи!

- Да не долго ты живешь! Вон в Америке - в девяносто лет ездят по миру туристами, смотрят вулканы и водопады.

- Я ни одного водопада в жизни не видела... - согласно вздохнула мать. - Только на мельнице... А вулкана совсем не видела.

- Мы привыкли, что у нас всего ничего живут...

- Да, да... папа-то ваш сколько... шестьдесят шесть! Это выходит, сколько я уже без него? Четырнадцать лет? - И она снова уливалась слезами, почему-то взяв в руку недовязанный шерстяной носок. - Четырнадцать лет! Две семилетки!.. - Мать к старости стала заговариваться, в ее речи вдруг проскакивали полузабытые странные слова. - Или почти три пятилетки. Почему, товарищи?!

Она могла вдруг обратиться за разъяснением к правительству в телевизоре. Или к строкам Корана, вышитым зеленой ниткой на полотенце, которое висит над дверью в кухню. Или к русской иконе, поставленной Верочкой в углу, к угрюмому Николаю Чудотворцу, который с особой внимательностью смотрит на старуху. Наверное, недоумевает, как это он попал к татарам. Мать отводит глаза, хотя ей всегда было ясно - это всего лишь разрисованная доска, символ, и никакого Н. Чудотворца, наверное, и не было на свете. Но почему-то покойный муж, заслуженный учитель РСФСР, уважал именно этого святого, и Верочка сохранила.

Кстати, мать могла сегодня и мужа как бы между делом спросить: "Почему меняются цены, как думаешь? Товары только хуже, а цены больше?.." Или у самой себя в зеркале:

- Что, старуха? Хочешь есть? Сейчас будешь ам-ам, дура старая, балда беззубая.

Впрочем, к детям она всегда была нежна, никогда не позволяла уничижительных слов. Когда приехали, обнимала то одного, то другого своего великовозрастного ребеночка, и удивленно восклицала:

- Цветочек мой! Ангел! Такие все большие!.. А я же помню, родились - были будто котятки. - И показывала руками. - Вот такие.

- Мама, мы же выросли, - как бы всерьез объяснялась старшая дочь Любовь, маленькая, седенькая, но с румяным личиком. - У меня у самой вот - Мила выше меня.

И приехавшая Мила, единственное чадо Любови, привставая из-за стола, смешливо кивала.

- Да, да!.. - радостно ужасалась мать. - А это вообще выше моего понятия! Ну, вы, - это трем дочерям и сыну Альберту, - вы, ладно, отделились от меня... как малина разлезается по огороду... а ваши дети - от вас... Но почему моя любимая внучка?.. - Старуха обращалась к Миле. - Почему ты никого не родишь? Твой муж не желает?

Мила смеялась, краснела.

- Ему некогда. Он на Байконуре.

- Ракеты запускает, ракеты в небо запускает, - двусмысленно бормотал младшенький в семье Альберт, до сих пор у него скороговорка.

И снова все как бы катились со смеху. Наконец, в кои веки собрались они здесь - и Надя, красавица с золотыми волосами, вечная разведенка, на этот раз опять вышла замуж, но оставила нового спутника жизни в Москве - он москвич... адвокат... фамилия какая-то странная - Шуллер... и Альбертик с Урала, из бывшего Свердловска, к великой горечи матери - тоже один, без жены, хотя и недавно женился, наконец... и Люба с мужем Иваном из сибирского закрытого города... И Верочка, поистине верная младшенькая дочь, которая, слава богу, тут, рядом, в химическом городе обитает, на заводе работает врачом.

Много лет уже дети не приезжали вместе - только, помнится, на похороны отца, действительно - четырнадцать лет назад... и вот уважили, на восьмидесятилетие. Да ведь и понятно - билеты стали дороги, и жизнь тяжела, и отпуска не совпадают. А тут явились... Мать с детьми ходила все три дня по селу - то в магазин, то на кладбище, где спит папа, то к речке, к старым ветлам, шумящим вывернутой, сверкающей как слезы листвой. Мать неестественно громко смеялась, чтобы люди видели - вот, дети ее слетелись в деревенский отчий дом, они с ней, не забывают. И новое платье бордовое надевала, и новые платки меняла раза три.

И надо же было пошутить так нехорошо Анне Сараевой. Обидно - до сердечной, с искорками в груди, боли. Ах, зачем она так пошутила?..

Через несколько дней под дождем на остановке, дожидаясь коммунального бесплатного для пенсионерки автобуса, мать простудилась и слегла. И долго болела - до самых ноябрьских выходных. Конечно, и она, и дочь как бы забыли про дурацкие слова соседки Анны Сараевой, но вот так и покатилось с того августовского дня - словно некая порча попала в кровь старой женщины.

Правда, под Новый год она снова повеселела. И хотя нынче в ларьках завались всяких блестящих новогодних игрушек и лент, села с дочерью лицом к лицу, как некогда, в годы детства Веры, клеить из раскрашенной бумаги кольца и конфеты. Потом признала, что теперь они не выглядят красиво, как раньше... лучше купить магазинные. И купили зеркальные три шара, и повесили на еловую ветку.

Мать была благодушна, с шумом, преувеличенно нюхала хвою, напевала, да вот беда - в самую ночь, идя со свечой на кухню (электричество Вера выключила для красоты), споткнулась об табуретку, упала и расшибла себе бок.

И снова старуха лежала дома, никак не соглашаясь пойти в больницу, хотя Вера договорилась бы, чтобы лечили без денег и хорошо смотрели. И однажды взгляд хромой Марфы упал на серую полевую сумку мужа, которая валялась теперь под телевизионной подставкой.

- Дай-ка мне, - попросила Марфа. Надела очки, открыла и стала осторожно разбирать предметы. - И пару пакетов из-под молока.

- Не маралась бы, мама, - взмолилась Вера. - Вдруг аллергия.

Поплавки, блесна и крючки, среди них самодельные, размером с согнутый палец, - в один пакет, нитки и пленки в другой. Полистала тетрадь с промокшими в свое время и криво усохшими страницами - ах, милый!.. сердце зашлось, когда увидела этот смешной, похожий на чертополох почерк:

"21 июля. Ветер, не клюет. Но попался жерех. Большой, дурачина! Вот Маря моя обрадуется!"

Марфа прослезилась: да, любила она жареную рыбу... Закрыла тетрадь и принялась за тяжелый бумажный рулон. В конце концов, уже 2000-й... Что он там понаписал? Послание в стихах к правнукам?

Медные тоненькие проволочки почернели, старуха подергала - проволочки распались полукольцами. И желтые листы бумаги сами развернулись, и внутри Марфа увидела маленький револьвер и темнокрасное удостоверение, размером чуть больше спичечного коробка. Сверху - звезда с серпом и молотом внутри, пониже буквы "НКО", а еще ниже тускло набито: "ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ КОНТРРАЗВЕДКИ "СМЕРШ". Оторопевшая старуха раскрыла корочки. Да, это его документ... Значит, и револьвер настоящий???

"№346... старший лейтенант Фатов Булат Ахметович состоит в должности оперуполномочен отд контрразведки "Смерш" 3СД. Нач. Управления контрразведки фронта полковник..." Фамилию не разобрать.

Господи, все-таки на войне он работал ТАМ?! ТАМ, ТАМ! Вот почему все ужасными шуточками отделывался: "Шпионов ловил, ползая, как змея в крапиве!.." Вот почему, бывало, получив какое-нибудь письмо от друзей по фронту, пил водку, один, ночью, он, непьющий, и скрежетал зубами во сне. А иной раз эту почту, не вскрывая и не читая, бросал в огонь, в печку... Мать судорожно оглянулась на дочь - та, к счастью, ушла на кухню.

"№БУ 346. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО по 16 июня 1945 года..."И красная черта по диагонали...

Мать содрогнулась, словно пальцы ее коснулись чего-то страшного, а может, и заразного. Отшатнувшись, задержав дыхание, она завернула браунинг с удостоверением в шершавые листы, как было, сама тихо поднялась с постели, нашла на книжной полке зеленую клейкую ленту, обмотала грозный груз, еще и еще раз, словно в матрешку превратила, сунула в сумку, заперла хлястиком и только сейчас с сожалением подумала, почему не вынула и выкинула куда-нибудь подальше оружие. Потом сообразила, что, не дай бог, пистолет могли найти и воспользоваться какие-нибудь плохие люди. Пусть уж лучше тут лежит.

Вера выглянула из кухни и встревоженно смотрела на мать. Чего это она возится с грязной сумкой, да еще на белых простынях, она, вечная чистюля и брезгуша?!

- Сунь на место, - как можно более небрежно буркнула старуха и подала дочери сумку. - Это Алику, всякие крючки. Приедет же он еще когда-нибудь... - И старуха уткнулась лицом в подушку и неслышно плакала весь вечер...

Ночью Вера измерила ей давление - было за сто сорок, для нее очень высоко... Вера сделала матери укол, и старуха уснула.

3. НАДЕЖДА

Надя дала девочкам денег и выгнала в кино, сама едва успела навести макияж и продуманно переодеться, не переставая сердиться на мужа. Все-таки он решил взять на себя защиту богатого кавказца, и вот, сейчас, привезет, хочет устроить "смотрины". Конечно, хорошо, что он с ней советуется, но правильно ли, что тащит домой. И во-вторых, и даже во-первых, если враги этого кавказца не дремлют, то они теперь запомнят и квартиру адвоката. Прежнего-то адвоката, как поняла Надя, некие люди измолотили в подъезде собственного дома так, что тот неделю кровью харкал и оказался далее защищать Яхваева - кажется, такая у того бизнесмена фамилия. Яхваев... не дай бог, чечен. Но он - Михаил Михайлович... может быть, еврей, как и Станислав? Яхве - это их бог. Угрюмая, трагическая нация.

К счастью, муж - веселый еврей. И представляясь, всегда называет себя по фамилии:

- Шуллер! Уточняю не шулер, а Шуллер.

Надя успела пожарить картошки на растительном масле (очень любит Станислав), открыть баночку красной икры (лежала заветная зеленая баночка в холодильнике), нарезать сыру и холодной отварной свинины (сбегала вниз, купила в магазинчике " У Оли"), подготовила хлеба черного и белого, поставила баночку польского хрена и русской горчицы. Что еще? Водку и красное вино Станислав обещался по дорогу купить сам.

Но миновало семь вечера, а мужа с гостем все не было. Станислав Петрович - человек точный. Если сказал в шесть, то в шесть. Попали в пробку? Или, не дай бог, в аварию? В Москве это просто. Или тьфу-тьфу, не подверглись ли нападению со стороны врагов Яхваева? Но они наверняка едут в разных машинах, малодушно принялась успокаивать себя Надя, и если даже и напали на мерседес Яхваева (у него же, поди, мерседес?), то серенького "жигуленка" Станислава не тронут - откуда им знать, что он оказался связан с нефтяным магнатом? Да, у мужа профессия оказалась вовсе не такая мирная, как думала поначалу Наденька, когда этот плотный, но шустрый человек в коротковатом пиджаке, с белыми выпущенными манжетами, с ослепительной полуулыбкой ( (да, он улыбался именно полуулыбкой, как-то доверительно обнажая сбоку два-три белых красивых зуба) оторвал ее у бывшего мужа Наденьки Владимира.

Надя считала по невежеству своему, что адвокат - просто необходимое приложение к суду, некий довесок в свете защиты свободы личности, знак демократии, что он мало что решает, и вся планида адвоката заключается в том, чтобы он красиво поговорил на суде, бия на жалость, при этом вполне понимая, что преступника нужно посадить, есть за что. Но когда Станислав рассказал ей, какие немыслимые суды он выиграл (ну, три уж точно!), например, спас от смертной казни парня, на которого - на пьяного - его же дружки свалили убийство старика, у которого в карманах было-то всего рублей сорок. А поскольку парень ничего не помнил, и руки у него были в крови, и штаны, он сразу же признался милиции, что да, наверно, он. Но ни топора, ни ножа на месте преступления в сквере не осталось, и совершенно естественный вопрос адвоката: а где же орудие убийства? - поставил следствие в тупик. А вернее, следствие старалось об этом не думать. И напрасно. Если парень был пьян в стельку и, тем не менее, убил старика ножом или (как потом выяснилось тесаком), то не мог он его спрятать, он лежал, сам, как мертвый, рядом с стариком, когда на них наткнулись дети и вызвали милицию. После выступления Станислава Петровича на суде парень был оправдан, и мать его, придя домой к Станиславу и Наде с коробкой конфет и бутылкой азербайджанского коньяка (на большее у нее не было денег), слезами своими убедила: муж у Наденьки очень хороший, добрый, справедливый.

Но Станислав Петрович точно так же, найдя в другом следственном деле кучу мелких огрехов, скостил срок явному жулику. И этот жулик через своих друзей передал из тюрьмы Станиславу Петровичу слова благодарности, что, когда он выйдет, он его не забудет. Конечно, и гонорар ему заплатил через жену хороший.

Однако случай с избитым адвокатом Яхваева говорил о том, что непростые ныне готовились следственные материалы и непростые обсуждались события в судах, и не дай бог Станиславу перейти дорогу какой-нибудь криминальной шайке. И зря, зря он тащит этого подзащитного домой. Опасно. Из его торопливого, с шуточками рассказа она поняла главное: этот большой человек из мира нефти, один из десяти-двенадцати в России, возможно, повинен в том, что его конкурент (из "Славнефти или "Сибнефти", Надя точно не помнит), по фамилии Фиш или Фишман, пожелавший, опередив Яхваева, провернуть операцию с западными инвесторами, был взорван в своей машине прямо у Красной площади. Ну, не у самой, конечно, но рядом, на улице Никольская, в ста метрах. Грохнуло так, что с "Лубянки" прилетели чекисты и милицейские наряды с другой стороны. Но что найдешь? Горит машина. И в ней сгорел нефтемагнат.

А Яхваев в это время был на приеме в турецком посольстве. Где Никольская и где турецкое посольство? Да и вообще, если бы Яхваев захотел уничтожить соперника, разве он сам будет заниматься этим кровавым делом? Но служба безопасности сгоревшего конкурента уверяла, что у них есть запись переговоров по телефону Яхваева с неким человеком, и из этой записи следует, что Яхваев сказал: чем быстрее, тем лучше. За каждый сэкономленный час он платит сто тысяч долларов.

А также нашлись свидетели того, как на приеме в том же турецком посольстве месяцем раньше Яхваев плеснул шампанским в лицо сопернику и сказал: ты не мужчина. Наверное, они оба кавказцы. Зря Станислав связался с этим опасным человеком...

В дверь позвонили, Надя через силу улыбнулась и открыла.

Оказывается, они приехали втроем. Первым быстро вошел Станислав Петрович, бросил на пол кейс и картинно обернулся к порогу, поводя руками вправо-влево: мол, проходите. На пороге показался смуглый человек среднего роста, в шелковистой серой ветровке, без головного убора. Но под ветровкой между гладких, словно лакированных лацканов сверкал синий дорогой галстук с золотой скрепкой, ботиночки были плетеные, темновишневого цвета, наверное, итальянские. Это и был, видимо, Яхваев, явный кавказец, горбоносый, с толстенькими чувственными губами. В руках он держал букет фантастически-крупных желтых чайных роз. И неожиданно для Нади заговорил совершенно безукоризненно по-русски, более того, на весьма изысканный, ныне модный лад:

- Сударыня, позвольте разрешить мне, одному из смиренных прохожих в этом городе, ценителей таланта вашего мужа, вручить эти бедные в сравнении с нашими надеждами на лучшую жизнь в нашей стране цветы. - Он склонил голову и протянул букет в шуршащей прозрачной пленке.

Надя приняла цветы, отступила.

- Спасибо... спасибо...

Важный гость отступил в сторону, и на пороге возник, привычно пригнувшись, амбал под два метра росту со стеснительной улыбкой на круглом детском лице, явно наш, русский, с желтой челочкой на лбу, в кожаной куртке и джинсах, он внес большую хозяйственную сумку. Станислав Петрович, радостно обратясь к жене, сказал гостям (у него такая манера - может, здороваясь с одним человеком, говорить с другим):

- Константин Владимирович, проходите. Господа, это моя жена, Надежда Булатовна. А это мои коллеги... Михаил Михайлович, ну, ты поняла... и Константин Владимирович, тоже хороший человек.

Это было его излюбленное выражение - "хороший человек". Впрочем, оно мало что означало, это была любезность, не более.

- Я рада, - сказала Надя, против желания волнуясь и слегка покраснев, отчего стала моложе и красивее. - Пожалуйста, к столу... чем богаты... все так неожиданно...

- Это как раз хорошо, - серьезно отвечал Яхваев. - Хорошо, что неожиданно... хорошо, что вы Булатовна... мы даже в чем-то родня... я - Махмуд по школьным временам... Костя! - он чуть покосился. И спутник его тут же вжикнул "молнией" на сумке и стал подавать Станиславу Петровичу и хозяйке содержимое: в пакете - крупный, как маслины, дивный черный виноград, яркокрасные, словно раскрашенные яблоки, бутылки марочного коньяка и французского "бордо", шампанское "Массандра"...

- Мы тоже все на бегу... - пояснил Яхваев. - Будьте великодушны, разрешите добавить.

Что могла сказать Надежда? Мол, нет, нельзя... так много... и вообще?..

Когда мужчины помыли руки и сели за стол, Станислав Петрович встал и сверкнув интимной полуулубкой произнес:

- За справедливость.

- О да, да, - задумчиво кивнул главный гость. - Слишком много завистников и бездельников. Как думаешь, Костя?

- Точно так, Михаил Михайлович, - отвечал Константин. Он не пил, только ел понемножку виноград и хлеб. И от икры отказался. Наверное, стережется от холестерина.

Станислав что-то уже, видимо, рассказал гостям о своей жене, потому что Яхваев, обращаясь за столом к ней, поднимал тосты за маму Нади, Марфу Андреевну, за старшую дочку Татьяну, за младшую дочь Наташу, и ни разу не спутал имена. И при этом, деликатно положив себе на тарелку всего лишь пластик сыра, нарезанного хозяйкой, тоже ничего не пил и не ел, как будто приехал и привез эти яства только для ого, чтобы угостить Надю с мужем. В этом было бы что-то оскорбительное, если бы при этом он не начал вдруг говорить, и весьма красноречиво, о патриотизме, о славе России:

- Укорите меня, воля ваша, может быть, я даже смешон в своих наивных претензиях, но не кажется и вам, сударыня, что напрасно создатели современных телефильмов нагнетают такой мрак... Есть давно открытый психологический закон - как тебе внушат думать о себе, так и будешь жить. Никита Михалков прав - Америку из депрессии вытащило героическое американское кино. Более того, многие наши советские фильмы практически построены по тем же канонам - когда добро побеждает зло. И зря мы все наше прошлое зачеркнули, это я говорю, никогда не бывший в компартии, один из новых если не русских, то просто из новых буржуев России... Нация помешалась на выстрелах, бомбах, ядах, как будто нельзя просто жить - трудиться всласть, любить ближних своих... Конечно, все мы небезгрешны, ну так пойди и покайся в церкви или мечети, но зачем в приступе самоистязания или юродства вместе с собой уносить на тот свет кучу невинных людей?

Зачем он это здесь говорил? Наде трудно было за всеми словами увидеть что-то определенное, кроме желания гостя поразить ее своим достаточно книжным слогом при внешности сытого пирата. В иные мгновения, пока длился его монолог, у Нади создавалось впечатление, что вместо Яхваева за столом играет некий русский граммофон, и что он, Яхваев, при случае может заговорить и совсем иначе.

Один раз даже нечто подобное случилось, когда Константин уронил на пол нож и, поднимая его, пробормотал со свой детской обманчивой улыбкой:

- Мужчина придет... - на что, сверкнув на него агатовыми глазами, Яхваев буркнул:

- Зачем нам мужчины?.. Мы сами мужчины! - И снова, и вполне логично, в связи с этой небрежно брошенной фразой, правда, брошенной с неким кавказским нажимом на щипящие ("мущщины"), да и "мы" было сказано, как "ми", он заговорил о человеке, который есть истинный мужчина, то есть, в отличие от многих, всей душой своей расположен быть внимательным к чужим бедам, и при этом умеет держать слово. Нетрудно было понять сразу, не дожидаясь, когда будет назван герой тоста, что речь идет о Станиславе Петровиче.

- За тебя пью до дна! - сказал Яхваев и выпил рюмочку водки (он пил водку!) до дна, оставив, конечно, чуть-чуть (все-таки европейский человек). Интересно, кто он по национальности? Чечен? Абхазец? Дагестанец? Махмуд - это никак не грузин и не армянин. Это мусульманин. Зябко стало Наде.

Разговор шел к спаду, ибо опять же деликатно, как бы незаметно для хозяев, но все же заметно, пару раз гость посмотрел на часы. И поймав взгляд Нади, как бы и смутился:

- Извините, у вас так хорошо, заговорился... и немного опаздываю по своим делам. Ничего, подождут.

Но при этих словах Константин Владимирович уже поднялся во весь свой рост и, поблагодарив, вынул из сумки коробочку. И передал Яхваеву.

- Это вам, - возгласил Яхваев, также поднимаясь, - уважаемая Надежда Булатовна. Телефон "Билайн". У мужа вашего есть, но вы ведь тоже ходите по городу... вдруг захотите иной раз ему позвонить. Он уже подключен, за все заплачено...

- Ну что вы, - наконец, хоть как-то хотела бы Надя возразить в ответ на все эти подношения, но гость нахмурился.

- Не обижайте, такая мелочь...

И он что-то еще говорил Станиславу Петровичу возле дверей, негромко, но и уверенно, а Константин, вынув ключ от машины, нажал на кнопку. Увидев заинтересованный взгляд хозяйки, кивнул за окно:

- Завел мотор.

На что Яхваев тут же через плечо небрежно откликнулся:

- Да, надо будет и господину адвокату заменить... неудобно... известный человек...

- Нет-нет, - почему-то смутился Станислав Петрович. - Я привык. Привычка свыше нам дана. - И мелко засмеялся, все-таки раб рядом с господином. Покраснел, как вареная морковь перед Надей, но проводить гостей вышел.

Перед уходом нефтемагнат поцеловал пальчики хозяйке и, улыбаясь совершенно миролюбивой улыбкой, сказал, что непременно познакомит со своей женой. И кивнул на Станислава Петровича:

- Он прав, хорошие люди должны дружить.

- Это Толстой сказал, - поправил румянясь Станислав Петрович.

......................................................

Когда муж вернулся с улицы, Надя продолжала стоять с коробкой, в которой покоилась изящная трубочка с кнопками, куда красивее, чем у Станислава Петровича.

- Не сердись, - пробормотал, целуя жену, адвокат. - Еще ничего не решено. Я осваиваю дело.

- А зачем тогда? - она показала на подарок.

- Ну что мне делать? Он так напрашивался... Сказать: "Пошел вон?!" И что тут особенного... Водку, например, я купил.

- Правда? - строго спросила Надя. Хоть это его признание как-то мирило ее с чрезмерно роскошным обедом. С другой стороны, такая работа у адвоката, не только ведь помогать сирым и больным. Большим людям, попавшим в неприятную историю, должны также помогать адвокаты. Не Станислав, так какой-нибудь Резник. Но почему не Станислав? Деньги, честно заработанные, кому не нужны, - за девочек в спецшколе платить... массажисту, гинекологу, зубному...

- Дай-ка сюда, - Станислав, играя глазами, как мальчишка, вынул трубку и подал Наде. - А я уйду со своей в ванную. Поговорим? - И он убежал, хмыкая. И в руке у Нади замурлыкала трубка.

- Да? - отозвалась Надя.

- Еще раз благодарю за гостепериимство, - неожиданно услышала она голос Яхваева. - Если что будет нужно, звоните мне, буду рад. Моя визитная карточка на столе.

Надя склонилась над скатертью - точно. Полоска золотистого тонкого картона, написано: М. М. Яхъяев. Он не Яхваев, а Яхъяев! Точно кавказец.

И снова запела новенькая трубка.

- Алло?

- У тебя занято?! - удивленно смеялся в трубке счастливый муж. - Кому это ты звонила?

- Тебе, - озабоченно отвечала Надя. - Ладно, давай убирать со стола.

- Почему?! - выскочил из ванной муж. - Пообедаем сначала. Я голодный, как тигр.

По правде говоря, и Надя при гостях ничего не ела. Напряженно просидела все два часа рядом с чужими людьми. Зачем приезжали? Затем и приезжали. Чтоб помнили о них и думали.

4. ПИСЬМО ОТ СЫНА

Несколько дней Марфа тихо пролежала на кровати, пытаясь не думать о давнишней службе мужа и все-таки думая о ней.

Нет, нельзя сказать, что она никогда ничего не знала. Булат как-то обмолвился, уже после войны, работая вместе с нею в школе: "Пришлось и мне, золотая моя, судить людей..." И оскалился, как бы смеясь. "Но как же истина - не судите, и не судимы будете? Если я судил, значит, и меня судить будут?"

Надо бы отослать сыну весь этот сверток. Но нет, подобные документы по почте не пересылаются. Тем более - железный предмет... просветят рентгеном, увидят, придут на квартиру... Что скажешь? Надо Альберту написать, чтобы он приехал и прочел. А нужно ему это? Прочтет, сплюнет презрительно, забормочет: "Вот уж не думал, что наш папа замарал руки..."

Да послушай, Марфа, он тебе говорил это ужасное слово "Смерш"! Когда в сорок шестом вернулся, на вопрос исстрадавшейся жены, где был - за всю войну ни одного письма! - оглянулся на дверь, на окно и, скаля зубы, грозно прошептал:

- Слышала - есть такая организация "Смер-рть ш-шпионам"?! "Смер-рш-ш"?!

- Ой!.. - у нее упало сердце.

- Шучу! - и расхохотался. Его кудри весело торчали во все стороны, а нижние зубы, слегка расходящиеся, сияли как лучи восходящего солнца. Хорошо, что шутит. Но лучше бы не шутил такими вещами. - А что, я бы смог и там! Советский учитель разве плохой психолог?

Марфа вспомнила тот разговор с мужем и застонала. Нет, не скрыл он от нее, в первый же день дал понять, где служил, но только тут же пожалел ее, слова свои превратил в шутку.

- Что с тобой? - склонилась над старухой дочь. - Стонешь... Все из-за дурочки Анны?

Мать отрицательно покачала головой, потом, спохватившись, согласно качнула.

- Да, да. Помнишь, дочь, роман Жюль Верна про воздушный шар? Там балласт сбрасывали. Вот и я балласт. Всем уже мешаю. Пользы от меня ни тебе, ни папе, пока я тут. Нет-нет, не спорь. Я не какая-нибудь неграмотная бабка, я тоже учительницей работала, папа меня уважал. Как он говорил, часы изнашиваются, даже если экономить, на ночь останавливать... Но обиднее всего, что дети в наш отчий дом уже не вернутся. А мы с Булатом мечтали.

Вера молча сидела рядом. Летом при гостях мать несколько раз заводила осторожно разговор, не тянет ли их вернуться сюда, на родину, не хотели бы они на старости лет в школу сельскую пойти работать, где учил их отец и где учила она, их мать.

- Надо же возвращать долг, - говорила старуха, строго поднимая палец. - Надо возрождать нашу бедную Отчизну.

Дети кивали, ели, улыбались. С тем и уехали. Не получилось, не получилось у нее с ними всерьез поговорить. Да и не она ли сама от радости на шутки Альберта поддавалась, который изображал, как геологи, приседая, бегут сквозь тучу комарья и гнуса, размахивая руками и во всю куря, дымя? Не она ли с упоением слушала озорные байки из жизни ракетчиков, которыми была напичкана Надя, бывшая жена майора? "А теперь? Что теперь? Вряд ли уж увидимся живыми..."

- Конечно, не вернутся... нужны дрова... - вздохнула мать, сама от холода перебравшаяся уж на третью зиму в город к Верочке. - А ведь у нас пятистенник. Когда-то считался большой дом. Могли бы все поместиться, как раз три комнаты... даже четыре - я бы на кухне жила... - И поймав тусклый, убегающий взгляд дочери, картинно улыбнулась, как улыбается учительница, призывая к вниманию. - Не надо! И тебя не зову. Тебе надо замуж... ты еще найдешь свое счастье.

В который раз она говорила эти привычные слова, и все равно Вера не могла смолчать.

- Мама, ну кто меня в сорок лет возьмет?.. - захныкала она. - Смеешься?

Мать сдвинула брови - так, возможно, она хмурилась в школе, на уроках.

- Ты добрая, как Горбачев! - Она указала на дочь пальцем. - Ты умная, как математик Ковалевская! Благочестивая... - А про себя подумала: "Как бы помочь ей найти хорошего жениха? Высшее счастье - жить с детьми и с внуками..."

Ночью старуха молилась - не спалось, тело немело от тоски, как бы распадалось слоями, в голове пламенным вихрем крутились мысли. Как же, должно быть, Булат, бедненький, мучился? А ведь тоже - улыбаться умел, уводить в сторону. Иной раз покажет на стену, в угол - как бы там что-то ползет... у Марфы сердце падает! А он в хохот: "Это моя печаль уходит..." Да что мы все такие артисты?!

Не вытерпела, разбудила дочь, которая спала рядом на раскладном кресле:

- Верочка...а не потому наши беды, что не знаем кому молимся? Вот мы татары... хотя меня, сироту, как ты знаешь, крестили... а папа твой чистый татарин... у Надьки сейчас муж и вовсе, по моему, еврей... адвокат. У Любы Иван - физик. А ты в кого веруешь?

Вера зевнула, не ответила.

- Ты атеистка?! - как бы ужаснулась мать.

- Ну, была в комсомоле. Но ведь и ты была? Активисткой?

- Ну и что? - Мать сидела в постели, бледная, страшная, с распущенными по плечам белыми волосами. - Ну и что? Все равно молились. Во всяком случае, во время войны сам Сталин дал пример. Он вспомнил святых... - Помолчав, добавила. - Хотя ты права. Я вот этими руками, ломом долбила церковь вместе с учениками, когда там решили кинофикацию поставить, двери пробивали. Как мои руки не отсохли? - И она посмотрела на свои скрюченные пальцы.

Вера рассердилась. Она тоже села, озираясь на сумерки. Когда она сердилась, делалась похожа на отца - крупнозубая, яркоглазая.

- Мама, да у всей страны должны бы отсохнуть, да ничего!.. только крепче стали, видишь, все загребают себе?.. И вообще, Бог - выдумка слабых. Скажи, где он? - И точно, как отец, потыкала рукой над головой. - Там? Или там?

Мать укоризненно смотрела на дочь. И включив лампу в изголовье, достала с полки, где лежали любимые книги "Как закалялась сталь" и "Повесть о настоящем человеке", сложенную вчетверо бумажку. Этот Иван, толстый странный муж Любы в шутку, наверно, написал на листочке доказательство существования бога. Масса тела равна корню квадратному из единицы минус скорость тела, деленная на скорость света. Значит, если тело движется близко к скорости света, то масса тела исчезает. А если выше скорости света, то тело становится иррациональным. И все может случиться... чем не воскресший из ничего Христос?

Вера - дипломированный врач, физику понимает. Но, наверное, эта формула - лишь один из парадоксов науки, не более того? Вера встала, не поленилась, выщелкнула свет.

- Прекрати!.. спи!.. - прикрикнула она на мать.

И старуха послушно легла на бок, утихла, шмыгая носом.

Кажется, ночью спала. Но поднялась ни свет, ни заря, в сумерках, как раньше в деревне, когда надо было корову доить, печь затапливать.

- Я выздоровела, выздоровела... лежи... - Шаркая, пошла по квартире. Ее заносило. Забрела в ванную помыться, ударилась случайно рукой о полочку, сбросила на пол флакон старых духов. Духи разбились.. - Ой, это были мои любимые... "Москва".

Вера пролетела по квартире, подхватила старуху под локотки.

- Да там уже и капли не оставалось! Я же, мам, тебе купила на юбилей, французские.

- Ну!.. Как собачья бяка. А "Москва" была сладкая. - И мать, вывернувшись из объятий дочери, выйдя в комнату, снова ударилась - на этот раз коленкой об край неубранного еще с ночи раскладного узкого кресла, на котором спала Вера. - Зачем ты его тут оставила?!

- Сейчас, мама...

Мать стояла посреди квартиры, приставив палец ко лбу. Перед глазами сверкали красное удостоверение мужа и наган.

- Что же я хотела? Да, я хотела письмо написать. Альбертику.

- Напиши, мама. Он будет рад. И другим нашим напиши.

- Да, да. - Мать села к столу, осмотрела шариковую авторучку. Раскрыла школьную тетрадку, в которую время от времени, как и покойный муж, записывала, какая была температура в особо памятный для нее день или как изменились цены.

- Ты знаешь, кому я хочу написать? - вдруг решила она. - Анне Сараевой.

- Анне?! Зачем, мама?! Только не ругай ее... - взмолилась Вера. - Она тебе ответит как-нибудь не так - опять расстроишься!

Но мать уже молча выводила буквы. Заклеив сухим языком конверт, кусая губы, пояснила:

- Я только спросила у нее... не потому ли она так сказала мне, что когда еще была девчонкой, к нам в огород мак есть забежала, я ее по ногам крапивой хлестнула. Я ж не виновата, что зажилась на земле. А раз я быстро не умерла, и ты, Вера, будешь жить долго. Отнеси письмо. Нет, я сама. Ты не бросишь в ящик.

- Тебе нельзя сейчас на улицу... мороз...ветер...

-Тогда поклянись, что письмо сейчас же отнесешь и бросишь в ящик на углу.

- Клянусь.

- Чем клянешься? - Мать прищурилась, как когда-то в школе перед детьми.

- А чем ты хочешь? - Хмыкнула дочь.

- Ну, раз ты клянешься, ты же чем-то клянешься? - начала сердиться мать. - Поклянись памятью об отце. Я думаю, это для тебя дорого.

- Да, это для меня дорого, - посерьезнев, ответила дочь. Оделась, взяла конверт и ушла. И вернувшись показала, как ребенку, пустые ладони - все, отправила.

Ответ из деревни пришел быстро - через дней десять. Вскрыв конверт, мать заплакала навзрыд.

- Что такое, мама? Опять хамит?

- Она... - мать еле выговорила. - Она умерла.

Оказывается, ответила дочь Анны Тамара, толстая веселая девка в веснушках, вся в покойного отца Максума, который на первое мая свалился с гармошкой с лодки пьяный в речку и, не выпуская гармошки, хохоча, утонул... только что ледоход прошел, вода летела с обломками желтого и зеленого льда. Тамара писала, что мать умерла от воспаления легких. И спрашивала: если бабушка Марфа Андреевна уже не вернется в деревню, может, продаст старый дом на дрова? Уж больно зима суровая.

- Вот, и Анна померла... а ведь моложе меня.

- Она пила, и муж ее пил, - объяснила Вера. - Подточила здоровье.

- Но если бы я продала дом, они бы зиму пережили... и осталась бы жива.

- А в таком случае куда будут возвращаться мои сестры и брат? - спросила дочь. - Ты подумала об этом?

Мать мгновенно потемнела лицом. Минуту думала.

- А ты думаешь, они когда-нибудь приедут? - И помолчав, ожесточенно сказала. - Разве что на мои похороны?

- Мама!..

- Да, Вера, когда я умру... не забудьте про музыку. - Она оживилась, она говорила про это уже не раз. Объясняла, что всю жизнь любила музыку, и поэтому, когда умрет, уж, пожалуйста, пусть дети найдут патефон... ну, не патефон - проигрыватель... и поставят рядом с гробом хорошую пластинку ее юности. Татарскую песню на слова Такташа "Зачем, зачем?.." и русскую песню из кинофильма "Кубанские казаки" "Каким ты был..." - А можно даже мне с собой вниз... - Мать показала на уши. - Такие штуки, как у внучки...

- Плеер?

- Да, наушники. Сколько времен работает батарейка? С месяц поиграет? Пусть бы она там тихонько прямо мне в уши поиграла. Не так одиноко и тоскливо будет лежать... А можно даже и радио... дешевле... Ваня проведет... раньше был музыкальный "маяк"...

- Да перестань, мама! "Маяк" и сейчас есть, но там все про политику.

- Ну, вы что-нибудь придумаете. Не забудьте.

Вера только и вздохнула...

Прошло еще месяца полтора, подул и напрягся теплый весенний ветер, в сквере напротив полетела в грязно-синий снег хвоя с сосен, полупрозрачная шелуха, семена и опилки с раздолбанных дятлом берез вокруг маленького постамента, похожего на чемодан, на котором стоит местный Ленин.

Вера уже подумала, что мать успокоилась. Но однажды вечером мать пошла в магазин за хлебом и вернулась домой в слезах, в одной руке хозяйственная сумка, в другой - обугленный комок бумаги.

- Что такое?.. - испугалась дочь. - Мальчишки газеты жгут?

Мать поставила сумку на пол, сняла, шаркая друг о дружку, ботики, надела тапочки, в плаще подсела к столу и, надев очки, снова пыталась что-то прочесть.

- Да мама, бог с ней, с газетой! Руки измарала. Я программу с работы принесу.

- Это письмо...- зашмыгала носом мать.

- Письмо? От кого?

- От Альбертика. Остаточки. - Мать заплакала. - Мой маленький... Один пепел - и несколько букв. Мамочка, пишет... мне плохо.. Готов бе... бежать... Ему в городе всегда было тяжко, он же романтик, геолог. Может, надумал в деревню вернуться?

- Вряд ли, - резонно возразила Вера. - Летом был - ничего же сказал.

"Ах, что летом!.. - горестно размышляла мать, держа в ладони рассыпающиеся черные и коричневые клочки бумаги. - Не зря, не зря он написал... Он что-то не рассказал мне. И мне есть что ему показать - папину сумку. Он единственный у нас мужчина. Ах, надо бы к нему поехать, да не доеду."

- Там что-то серьезное... Если уж он пишет "плохо".

- Да что ты, мама! Он всегда преувеличивал! Летом прибежал: "Змея во дворе!" Ну, когда в деревне были. Я выскочила - уж.

- Маленький мой!.. - не слушая, старуха целовала остатки сожженного письма. - Проклятые мальчишки!

Вера замахала руками, как орел над матерью.

- Отдай сюда эту грязь!.. Еще какую-нибудь экзему заработаешь! И какой уж он маленький?! Сорок с лишним!

- Ты его всегда не любила!

- Смешно! Мужчина - и как девочка! Хны, хны. - Вера протянула руку. - Ну, отдай же. И поди умойся. У тебя на лице сажа.

- Пусть! - Мать, как безумная, вцепилась в полуобгорелые клочья. - Это его беда меня коснулась!

- Да какая беда! - Вера быстро наклонилась над матерью, зорко вычитала. - "У нас ветер... мне плохо... готов бежать..." Мама, да он впечатлительный. Жалуется на настроение. Мы же все в тебя - когда ветер, на душе тоскливо. - Отогнула мизинцем страничку. - "Счетчик..." Что-то пишет про счетчик... Может, счетчик из коридора срезали? Помнишь, у меня в прошлом году... свету не было неделю.

- Да? - Мать то ли успокоилась, то ли на что-то решилась - она еще сама не знала. Она вдруг вспомнила, как сегодня ей снился странный сон. Ей всю ночь казалось, что она слышит некий шорох - то ли шелестящих в темноте газет, то ли крыльев неведомых, огромных, перепончатых... А может, само пространство вокруг нее съеживалось, складывалось, уменьшалось... и скоро останется она одна в крохотном темном своем мире... А где же дети? Где внуки? Где огромный свет?.. Нет, не зря ей приснился такой странный сон. И отдавая дочери остатки письма, старуха тихо сказала. - Просто так он писать не стал бы, он не любит писать. - Решительно поднялась. - Где номер телефона? Он оставлял. Пойду с междугородней позвоню.

- Нет, я! - воскликнула Вера. - Во-первых, далеко... да и темно уже... Да и реветь начнешь, слова ему не дашь сказать... или не так поймешь...А лучше давай завтра... ведь поздно. Прибавь три часа... у Алика ночь.

- Да?.. - спрашивала мать, все более утверждаясь про себя, что она вот-вот примет какое-то решение, какое - она сама еще не знала, но примет. В голове гудело, подступал страх, что не успеет. Но она успеет.

Утром поднялась еще в сумерках (может, из-за ветра не спала?) и ушла в город. Вернулась через час, прошлепала на кухню, села там у окна и долго сидела, глядя на качающиеся деревья. Дочь встала:

- Все-таки звонить ходила?

- Да. Два раза набирали. Отвечает какая-то женщина: в настоящее время номер не может быть подключен. У него телефон сломался?

Вера засмеялась.

- Да нет. У него, видимо, мобильный, мама. Батарейка села или он где-то на заседании. А трубка в кармане. Хоть и пищит, а включить неудобно.

Вера заварила чай, но мать отказалась пить, все глядела вдаль, за бетонные коробки городских домов. Вера почувствовала неладное.

- Не заболела? Давай-ка я тебя послушаю.

- Нет, я здорова. И не поджимай важно губки, как индюшка. Если я твоя мать, я все знаю, что ты знаешь. Я одолела хворь, я еще поживу. - Она значительно помолчала. - У меня появилось важное дело. Я съезжу к Альбертику. И вообще, ко всем к ним.

- К кому к ним?! - ужаснулась Вера и нависла над старухой.

- К детям.

- К каким детям? - Плаксивым тоном запела Вера. - В детсад, который ты курировать хотела? - Она нарочно пыталась увести разговор в сторону, надеясь на провалы в памяти у матери, надеясь, что мать сейчас воспламенится и забудет, что хотела сказать, а заговорит про случай под новый год, который ей долго не давал покоя: некие подростки ножами подрезали елку, что чудом выросла возле детсада, повалили, а утащить не смогли - спугнул прохожий. Мать, подбежав, плакала и ловила за руки случайных детей: "Это не ты свалил?.. Товарищи, караулить надо! Я буду вместе с вами караулить..." Хотя что теперь караулить - единственная была елочка. Аккуратная, как на картинке.

- Нет, я не про детский сад, - поднявшись, отвечала мать сердито. - Не морочь мне голову. Я к Любе, к Наде, к Альбертику съезжу.

- С ума сошла! В твои восемьдесят лет?!

- Сама же говорила про американок. Поеду и доеду. И вернусь.

- Но зачем?! - возопила Вера, втайне надеясь, что это - очередная блажь старухи. Но она уже понимала: с матерью происходит что-то серьезное, тайное. - Они же вот только что были! Или забыла?

Мать нашарила на столе очки, надела и строго осмотрела дочь.

- Я за эту зиму многое поняла, Вера Булатовна. Мне надо обязательно с ними со всеми поговорить. Теперь они не скоро приедут, дорого. А у меня - пенсия на книжке... и ребята оставили... и ты давала на лекарства... На дорогу хватит!

Вера заплакала.

- Но мне отпуск сейчас не дадут! А одну я тебя как отпущу? Давай подождем лета.

- Нет. Летом жарко. Сейчас самое время. Я съезжу, тихонько съезжу. Сяду в поезд и поеду. Ту-ту-ту, буду чай пить и сидеть. - И старуха жесткими, как крючья, шершавыми пальцами погладила дочь по голове. - Не бойся.

Вера кивнула, но весь день - это была суббота - пыталась хоть как-нибудь отвлечь мысли матери от поездки. То предлагала сшить маме длинную, до пят ночную рубашку. То включала телевизор, где шел мексиканский сериал о любви, прежде обожаемый старухой, но теперь мать и смотреть не стала.

Вечером Вера вышла мусор вынести, а в подъезде дым.

- Мама, - сказала дочь, вернувшись. - Дети опять почту жгут. Может, ты с ними проведешь беседу?

Мать сутуло вынырнула в коридор, закричала хрипло на кого-то:

- Нехорошие вы!..

Вера, съежившись, ждала. Было слышно, как старуха кого-то отчитывает. Наконец, появилась, вся в слезах, вымазанная в саже. В руке клок черного конверта.

- Это не нам опять письмо?

- Дай сюда, мама. Нет, какой-то Марине... У нас нет Марины.

- Ах, дети! Это мы виноваты, мы их учили!..

- Мам, ты их не учила! Это город. Это другие дети!

- Нет, многие наши сюда переехали! Киреевы где-то здесь. Влиять должны.

- Да при чем тут Киреевы? Их сын давно, мама, женился, живет в Уфе.

- Может, внуки их здесь? У деревни здоровое ядро.

- Мамочка, успокойся. Ты с ума сойдешь, если будешь так тратиться из-за всякой ерунды.

- Да? А я давно сумасшедшая, - вдруг мать блеснула розоватыми белками. - Когда твой папа ко мне посватался, я сказала: дяденька, если обманете, зарежусь. Вынесла с кухни нож и положила на стол, как раз под портретом Сталина. Он сделал вид, что испугался - руками лицо стал закрывать. Я рассмеялась. Я же еще в школьном театре играла, пела. Говорит: хорошо, хорошо. И слово сдержал. - Мать села, положив обе руки на сердце, тихо добавила. - Я очень люблю людей, которые держат слово. Вот ты у меня верная... тебе говорят иногда: приходи на завод в субботу - ты идешь. И Люба у меня такая. И Альбертик... Я завтра же еду!

Она снова поднялась, вытянула из буфета тяжелые альбомы и черные пакеты с фотографиями детей, села на кровать, разложила вокруг себя на покрывале, как карты. И стала сама себя спрашивать:

- Это кто? Это Альбертик. А это Надя? А это кто? Помним, помним, первый муж... А вот это кто? Это ты? Да, это ты. Не думай, я в здравом уме. - И глядя в глаза Вере, твердо и спокойно. - Я не переживу еще одну зиму, дочь. Мне надо ехать, это решено.

Но на следующий день старуха слегла. И надолго.

5. ЛЮБОВЬ

Любовь позвонила дочери, и Мила приехала. Она давно не видела мать в таком состоянии - глаза порозовели от бессонницы, губы белесые. Голова как у бабушки стала - прямо как капустный кочан, сизая.

- Ты чего, мама? Он все еще там? - Мила знала, что вот уже неделю инженеры обоих реакторов не уходят домой из "горы", там живут. Телефонные линии особый отдел отключил, а единственный мобильный телефон Ивана Куропаткина, мужа Любови, перестал пробиваться в городок атомщиков к женам и друзьям - его глушили, как когда-то глушили в этих краях "Голос Америки" или "Би-би-си".

- Не тревожься, пить там нечего, о жизни, о вечности подумает. А на безрассудство не пойдут, себе дороже.

Любовь сидела перед дочерью, не смея поглядеть ей в лицо от стыда. И Мила поняла, что тут что-то иное.

- Мам?! - взяла мать за плечи. - Что?

Любовь заплакала. Маленькое скуластенькое ее лицо сморщилось, покраснело, стало некрасивым, как у новорожденного ребеночка - ночью Мила как раз принимала роды и ей вспомнилось личико одного из принятых на руки деток.

- Мама! - мужским голосом крикнула Мила.

- Он... он... не там... он...

Не сразу Мила поняла, что Ивана видели в городе, и скорее всего он у Светки Стеценко. Раньше, во всяком случае по пьяни, он забуривался к ней. В каждой конторе есть своя ведьмочка, красотка с длинными ножками, безмужняя, длинноволосая, обычно блондинка, у которой высшая страсть - крушить чужие семьи. Работаю они секретаршами или программистками, курят, лихо попивают, матерятся, но читают и стихи, и на гитаре тренькают, все умеют, по полной программе.

- Ты уверена?..

Любовь пожала плечами. Мила, как перед прыжком, вздохнула побольше воздуха и набрала телефонный номер подруги, врача, дежурящего на атомном предприятии, - Тани Колкер. Таня была дома, только что приехала после суточного пребывания там, в "горе".

- Это я. Нашего папку видела?

- Нет.

- Не знаешь, когда он выбрался в город?

- Дня два назад. Говорили, за едой поехал.

- Не хлебом единым жив человек, - хихикнула растерянно Мила и положила трубку. И кивнула матери. - Вставай! Помчались!

- Куда?

- К Светлане Александровне, как куда. Если он там, я его за волосы вытащу. А ты в подъезде постоишь.

- Я не поеду.

- Поедешь. В конце концов, вы со Светланой Александровной старые знакомые, ее дочь и сын у тебя в институте учились. - Имелся в виду филиал политехнического института, который сам располагается в Красноярске.

- Ну и что?

- Одевайся! На улице ветер, мороз. Я не на машине, поломалась, шубку надевай.

Она силой заставила мать одеться, накрасить губы, и две женщины, очень похожие друг на друга, только Мила повыше матери, поехали в автобусе на другой конец города.

В квартире у Светланы всегда жила богема - пили заезжие художники, отсыпались юные смешные поэты, а то и знаменитые артисты из московского "Современника" после залетного спектакля гуляли здесь до утра. Любовь сама помнит, как Михаил Казаков ослепительно и надменно перед провинциальными барышнями читал стихи Пушкина, а Кваша - Маяковского, страстно попрыгивая на месте, а смешнозубый Валентин Леонтьев, захлебываясь, выкладывал байки из жизни артистов... У Светланы даже днем было сумеречно, чадили свечи, бренчали бутылки и стаканы, мяукал и рычал магнитофон, когда рвалась между бобинами пленка, а в новейшие времена, говорят, в углу замерцал экраном не меньше чемодана новейший телевизор.

В подъезде, где жила она, запах курева и горячий пар из подвала создавали смрад, от которого кашель схватывал горло.

Мила позвонила в дверь. Кстати, сегодня в квартире, кажется, было тихо. Открыли сразу - за порогом стояла Светлана в халате, с сигареткой в зубах. Увидев Милу и Любовь, весело оскалилась:

- Заходите. Вот, только что забрел ваш малыш... эй, вставай, граф. За тобой пришли.

"Граф" спал на диване, раскинув руки, ноги его были разуты, мясистое лицо бледно, Иван был небрит. Здоровенный мужчина, его просто так не поднять.

- Тетя Света, можно? - И не дожидаясь разрешения, Мила прошла на кухню, налила из крана в кружку воды и вылила на шею отца. Он не шелохнулся. И Мила поняла, что он притворяется, не спит.

- Кончай придуриваться, па, пошли. Мам, он все слышит.

На столе у Светлане чадили, как подожженные камышинки, странные светильники, сладкий дух восточных воскурений мутил сознание. Здесь, видимо, совсем не так давно пировала толпа. На полу натоптано, линолеум изрезан каблуками, валяются ломтики лимона, разбитая гитара в углу напоминает портрет пятой или шестой жены Пикассо.

Светлана, картинно, улыбаясь, встала в стороне, скрестив руки на плоской груди.

- Пап, вставай, - уже сердясь, забубнила Мила, дергая отца за уши.

Он разинул рот и сделал вид, что хочет укусить ее. Стал медленно садиться, поправляя ворот мятой рубашки и бормоча:

- Ну, не доехал черт возьми... чего поднимаете шум?

Любовь молча вышла прочь.

Мила обула отца, взяла его за руку, дернула так, что Иван замычал от боли и побрел, спотыкаясь, к двери за дочерью.

- Где его куртка? - спросила Мила.

Светлана презрительно пожала плечами.

- Он таким прибыл.

Через полчаса были дома. Иван, обиженно сопя, плескался в ванной, Любовь тихо плакала в спальне, Мила на кухне готовила отвар валерьянки.

- Мам, мне остаться ночевать у тебя?

- Да. пожалуйста. Я тебя прошу.

Через час вымывшийся и сменивший вонючую одежду Иван попил воды и лег спать на диван. Мать с дочерью ушли в спальню. Любовь тихо говорила дочери:

- Вот ведь дожили... их весь город героями считает, они там, видишь ли, как шахтеры... а он по блядям... ну не стыдно?!

Из комнаты донесся унылый низкий голос мужа, похожий на мычание коровы:

- Я разбил камеру американцу... наших телевизионщиков не пускают... а этого пустили... из Америки. Сунул, видно, режимщикам долларов... сука. А мне он ничего не сможет сделать. Потому что с камерой к нам запрещено. Он даже пожаловаться не может. Вдребезги..

Женщины не откликнулись.

- А Светлана Александровна случайно на выходе из автобуса попалась... говорит, в таком виде домой не ходи... побрейся... Я и пошел... не успел...

- За два дня?! - гневно воскликнула Любовь.

- За два?.. - и осознав, что тут все известно, Иван замолк. Не нашелся, что сказать. Долго возился, что-то сопя и бурча.

По улице изредка проходили машины. Секретный город в последнее время оскудел, даже светофоры не моргают, нет денег на ремонт. Наш космос никому не нужен, и оборонка не нужна. Мы проиграли все, что могли.

В газетах пишут, что новые руководители страны обещают помочь всем этим закрытым территориальным образованиям: атомным, ракетным, химическим и прочим... Но время идет, коллективы распадаются, сгнивают. А ведь еще недавно любой такой город, как город Ивана и Любови, по мощи интеллекта превосходил иные университеты Академии наук СССР. Американцы недавно откровенно заявили: после распада державы единственная ценность на просторах России - ее закрытые города. Готовы прислать нашим бедствующим ученым и их детям гуманитарную помощь: "секанд ханд" - старую одежду...

6. ОТЪЕЗД

Телефон Альберта весь месяц так и отвечал: "Абонент в настоящее время не может быть подключен". Ходившая звонить Вера успокоила мать: может быть, он в отъезде. Тогда тем более сейчас к нему ехать нет смысла.

Мать от простуды излечилась, но от неотвязных ночных мыслей, от волнения перед неминуемой поездкой у нее расстроился живот, и дочь лечила ее отварным рисом. А попутно она втянула старуху в кропотливое и радостное дело - выращивание рассады. Все стулья и оба подоконника заставили банками и горшками с зелеными побегами, рай, рай, хотя на улице весна занималась ныне мучительная, с заморозками и гололедом - под окнами ночью на углу крутились и визжали тормозами машины. Впрочем, за окнами к вечеру сверкало и капало.

- Как же это чудесно изобрела природа растения! - ахала мать, перебирая новые, с красочными картинками, и старые, мятые, недоиспользованные пакетики с семенами. - Папа в этом хорошо разбирался, он был в молодости зоотехник, биологию знал. Вот меньше макового зернышка, а ведь будет морковь. А эта крупинка... как луна усохшая... свеклой станет. Ты нынче сама что будешь садить?

Вере год назад дали от завода участок, две сотки, место досталось, как и у всего садово-огородного товарищества, по розе ветров прямо под трубами химзавода. Вера одно лето посеяла лук и закопала картошку. Лук весь бомжи поотрывали, а картошка уродилась мелкая, кривомордая. Да и зачем ее тут выращивать, под желтыми тучами завода, зачем травиться? Но, с другой стороны, и к маме летом каждую субботу за зеленью не наездишься. А на базаре пучок петрушки или укропа - страшно на ценники смотреть.

- Я, мама, цветы посажу, - сказала Вера. - Ты же любишь?

- Да, цветы я люблю, - отвечала мать, оглядывая банки и горшки. - Но полезные травы больше. Аптечную ромашку, зверобой. Ах, почему у нас такое короткое лето? Есть же страны, где все время солнце! Ну, почему нашей Родине так не повезло? Почему у нас холодно зимой? Если бы все время тепло, как бы мы жили!

- Мама, да мы бы развратились... у нас и золото, и нефть... Мы бы ничего бы не делали, померли..

- Но ведь другие не померли? В Италии вон художников много, в Индии все поют... А у нас одна водка. Я хочу лимон! - Вдруг она протянула руку, как капитан с мостика корабля. - Я хочу, чтобы лимон у нас рос! - Она погладила горшочек с крохотным деревцем, подарком Любы. - Вот, может, расцветет, пока буду ездить?.. - Она, оказывается, все-таки не забыла о своей поездке. И торжественно объявила. - Я уже решила, завтра покупаю билет...

Вера обомлела и обожглась об утюг - она гладила блузку.

- Мама, у тебя еще понос!

- Нет! Я ела уголь, два стандарта, у меня все прошло.

- Тебе девятый десяток!

- Тихо. У каждого свое. Вот ты гладишь блузку... куда собралась? Я думаю, ты же не собираешься на вечеринку к женщинам? Наверное, какой-нибудь мальчик есть... или дядя? - Мать подошла к окну, кивнула. - Опять возле Ленина кто-то в желтых ботинках крутится... не тебя ждет? Торопись.

- Где? - Вера медленно краснела. Плюнула на зеркало утюга, проверяя жар, и встала спиной к окну. - Я не знаю, о чем ты.

- Такой толстенький. Наверное, татарин. Со скулами.

- Мама... - смешалась дочь. - Но... я не могу тебя отпустить одну! Ты что? Тебя тут же милиция арестует! Решат, какая-нибудь беженка... чеченка, таджичка... спросят, где живешь? - От смущения Вера бормотала явную глупость.

Но мать была серьезна.

- Я паспорт возьму. Там видно, кто я такая. По паспорту я даже русская.

- Дело не в этом. Заберут, положат в какую-нибудь ночлежку... вызовут врача... меня вызовут... Да мне стыдно, что же я тебя одну отпустила!

- Ну, возьми отпуск, - чуть сдалась мать.

- Мне не дадут отпуска. Если дадут, потом уволят. Сейчас очень жестоко.

- Но вы за этот капитализм боролись.

- Я не боролась. - Начинался бессмысленный разговор о политике, но, может быть, он отвлечет мать от опасных в ее возрасте поползновений ехать по стране. - Не ты ли говорила, что раньше вся жизнь была на лжи построена?

- Это папа говорил... Но я с ним согласилась.

- Так все и хотели... весь народ... Ой, да о чем мы сейчас?! Подождем до августа? У меня будет отпуск.

- Нет, - отрезала мать. И добавила по татарски. - Юк. - Она молча смотрела куда-то мимо дочери странным темным взглядом. - Тебе тоже надо, наконец, побыть одной, - наконец, сказала она. - Что всю жизнь при маме? Уж сколько зим я тут.

- Мама, да мне это только в радость... - пролепетала, вновь краснея, дочь. И снова обожглась утюгом. - Такой горячий.

- Как его зовут? - тихо спросила мать. - Саша? Ульфат?

- Галим... - прошептала дочь. - А что? Мы только знакомы. Он зам. начальника цеха. Между нами ничего... до сих пор на "вы".

- Сколько ему лет? Только не говори, что не знаешь?

- Сорок девять. Он старше меня. - Вера, запинаясь, объяснила с пятого на десятый, что он честный... холостой... паспорт видела - чистые страницы. И не пьет. Пил, говорит, раньше, а сейчас даже пиво не пьет.

- Даже пиво?.. Это опасно, - отметила мать. - Может развязаться.

- Мам, да мы просто дружим! Он, кстати, из нашего села, да.

- Из нашего села?! - Старуха, казалось, была поражена. - Вай!.. Если бы он был на кого-нибудь похож, я бы узнала. Чей он?

- Деевых сын.

- Деева? Гаврилы? - Мать сделала круглые глаза. - Это же был пьяница и краснобай. Помню, стекло в школе разбил, когда дрова колол.

Вера, от смущения согнувшись, как лошадь над водой, гладила.

- Не нравится? И мне, мама, тоже не очень...

- Почему же не нравится? - Мать выглянула в окно. - В очках... значит, книги читает. Не совсем молодой - жизнь видел. Зам. начальника - значит, не безработный. Из наших мест - значит, в нем та же вода, что в нас... а у нас ты, помнишь, родники серебряные. Если бы железные, был бы мужик грубый. Этот, наверно, музыку любит?

- Его папа пел, - напомнила Вера и отложила, наконец, утюг, глянула матери в глаза.

- Помню. Зевластый был. А этот ростом даже ниже тебя. Это хорошо, будешь главной ты... - Мать обняла дочь холодной легкой рукой. - Вот почему тебе надо одной остаться, поразмыслить.

- Ты это сейчас придумала! Я боюсь мужчин!.. я с тобой поеду! Пусть увольняют! - Вера высыпала слезинки на блузку.

- Ну, вот! Гладила, гладила... Дочь народных учителей боится какого-то Деева? Где твои строгие брови, уверенный взгляд врача? Даже я тебя боюсь, когда ты с уколом подходишь... Он, наверно, неплохой... только ботинки желтые... пусть купит другие.

- У него есть белые... белые можно?

- Белые лучше. И ты тогда белые туфли надень. Будете симпатично вместе смотреться. И... галстук ему поменяй. По-моему там какая-то пальма... ну ладно. Не буду влезать в ваши отношения. Но если он тебя обманет, ему не жить. Я умею сглазить. Превратится в барана. - Мать задернула штору на окне. - Шучу. Пусть постоит. Девушка должна опаздывать. Давай, спокойно готовь мне рюкзак.

- Какой рюкзак? - Ахнула дочь. - Ты что, хочешь груз везти?

- Не груз. Немного меда с родины. Ну, по маленькой баночке.

- Мама! Даже если по поллитре... их три семьи... со стеклом - три килограмма!

- И варенья... Складывай. Пойду погуляю... что-то душно. В городе воздух хуже. Ах, если бы мы все вернулись в деревню.... какой там сладкий воздух. Может, уговорю? Почему молчишь? Нет, тебя не зову. Тебе еще рано долги отдавать родной земле, ты молодая... - Старуха, продолжая что-то еще бормотать под нос, надела свой серенький плащ с подстежкой и вышла на улицу.

Через минут пять в дверь робко постучали. Вера заметалась по комнате, это был он, ее Галим.

- Да, да?

Заглянул - мешковатый, глаза полны обожания. На галстуке действительно пальма.

- Извините, Вера Булатовна... опаздываем...

- Маму видели?

- Да. - Он оглянулся. - Обошла меня... разглядывала... У нее такие глаза. Догадывается?

- Я призналась. - Быстро отвечала Вера. - Сейчас оденусь. Хотите чаю?

- Нет. Когда я с вами, у меня чай в горле стоит. Она даст нам разрешение? Я же люблю вас.

- А я... не знаю, люблю ли. Вы мне нравитесь... но есть ли это любовь? - лепетала пунцовая Вера.

- Да? - моргал щекастый, в коротковатых брюках Галим.- А что есть любовь? Что?

- Не знаю. Если не будете чай пить, пока идите. Я сейчас. А то я волнуюсь.

В кармане у Галима что-то замурлыкало. Галим достал трубку, нажал кнопку, цифры осветились.

- Слушаю. Скоро буду. - И отключил трубку.

- Ой, слушай! - обрадовалась Вера. - Набери, пожалуйста... вот, телефон. - И подала бумажечку с крупно написанными матерью цифрами.

- Межгород? Сейчас. - Галим потыкал в цифры. - Алё?.. - и протянул трубку Вере. И она услышала хриплый голос брата.

- Кто?

- Алик! Мин бу!.. Это я! - закричала Вера. - Мы с мамой никак не можем дозвониться...

Открылась дверь, быстро вошла мать. Она все это время, стесняясь и все-таки страшась за дочь, стояла в темном подъезде, в углу. И почти все слышала за дверями. И уже не думая, как она сейчас выглядит - смешно, не смешно - рванулась к дочери.

- Мам, Альберт! - Вера передала маленькую трубку.

- Сыночек!.. - сразу заплакала мать.- Ты мне каждую ночь снишься... что с тобой? Письмо мальчишки подожгли... Что ты писал? Плохо слышу. - В трубке стучался голос, старуха села и, слушая, кивала. - Аннадым... поняла, поняла. Я завтра еду, мой дорогой, завтра еду. Мы что-нибудь придумаем.

Старуха поднялась и, не глядя, протянула трубку нарядному гостю.

- У него... беда. Простите... нечаянно мимо шла... здравствуйте... Пойду еще немного похожу... душно. - И канула за порог, в темноту.

- Какая беда?.. - Мать не ответила. Вера громко вздохнула. - Вот, она у нас такая. Как железо.

Когда дочь с концерта вернулась домой, то увидела: мать в белой ночной рубашке стоит на коленях на полу, перед ней - битком набитый, широкий, всем детям памятный ее коричневый рюкзачок.

- Ты уже собираешься? Что он сказал?

- Его обманули... Хотел, говорит, попробовать себя в коммерции... Теперь вместо денег с него квартиру требуют. Маленький мой!

- Квартиру?

- Ничего, я с Иваном поговорю, с Надей... у нее муж адвокат. Он разбирается... как это так, банк лопнул?! Это же не лампочка?!

- Ой, что ты сюда набила?!

- Я же сказала, немного меда... - отвечала мать. - Варенья смородинового.

- Мама! - Вера заглянула в рюкзак. - Литровыми банками?! Ты что, лошадь?!

- Это ты на меня, как лошадь, с копытами наступаешь! У брата беда... могут убить... времена, видишь, какие? Надо же мне с умными детьми посоветоваться?!.

- А я, конечно, дура.

- Ты не дура, но что ты можешь, моя золотая?!. - Мать обняла дочь за озябшие ноги. - Форсишь? Без штанов ходишь?! Вся в пупырышках, как огурец!..

Вера отскочила от матери.

- За всеми надо следить!.. - ворчала старуха, вталкивая в рюкзак еще и недавно купленные полотенца - наверное, в подарок. И подумав (может быть, придется где-нибудь в темноте в туалет идти), сунула в карман рюкзака тоненький, как карандаш, фонарик - презент внучки Милы. Нажала на кнопку - светит. - Так, сначала в Москву, к Наде, у нас теперь свой адвокат.

Вера поняла - мать уже не остановить. И постояв над ней, деловито предложила:

- Вот что, мама. Давай, поищу, может, в Москву какая-нибудь попутчица из наших мест окажется? Все веселее будет ехать. О воспитании молодежи поговорите.

- А что? - Подумав, старуха кивнула и поднялась. - Хорошо. Только чтобы в знакомые не лезла, не люблю. Я самостоятельная. Я своих знакомых всех помню...

И тут дочь снова почему-то захныкала. Теперь, наверное, ей страшно стало - она останется дома на какое-то время совершенно одна. Ее лицо горело. Ее сегодня целовали у подъезда.

- Скажут, мать родную выгнала из дому...

Разглядывая ее, старуха усмехнулась.

- Расписку могу написать, что ты меня не выгнала. - Мать кивнула. - Хорошо. Поищи попутчицу на завтрашний поезд до Москвы.

Утром Вера сообщила: с их завода в столицу, в министерство, едет Иванова из дирекции, солидная женщина лет сорока.

Одевая мать в дорогу, рыдая то ли от страха за себя, то ли от страха за мать, Вера обнимала ее, падала перед ней на колени, завязывая шнурки ботинок.

- Нет, не отпущу!.. - и все же - куда денешься? - подняв рюкзак, проводила на автобус, который шел до Казани. Оттуда с заказанными через завод билетами (к сожалению, купейные были уже распроданы) мать с некоей Ивановой поездом и покатят в столицу России.

7. ЕКАТЕРИНБУРГ

Он просил разбудить его пораньше, и Дина поставила будильник на половину седьмого. Но проснулась сама, без музыкального тренькания механизма, минут за десять-двенадцать - так бывает всегда, когда заряжаешь будильник на раннее время.

Свет включать пока не стала, мигающая лампочка электрического будильника бросала слабые зеленые вееры света на подушку, на постель. Альберт спал, свернувшись возле стены, как дите, шевеля во сне усиками, будто сосал соску. Дина лежала у самого края их широкой кровати и смотрела на мужа.

Он снова уйдет с утра в город, то ли искать денег, то ли просто тянуть время, чтобы только не быть дома, потому что снова будут звонить и требовать вернуть долг. А могут и заявиться. Дина уже соврала на днях, что сама не ведает, где Алик, не у другой ли женщины. "Вот накаркаю..." - заныло сердце.

Поднялась - и как раз заиграл будильник "Ссориться не надо, Лада". Мгновенно вернувшись к тумбочке, выключила его, но Альберт уже завозился, вытянулся во весь рост, как кот, подергал усиками вправо, влево, забормотал, не отрывая глаз, а еще более жмуря их:

- Пора?..

- Лежи. Сейчас завтрак сделаю...

Но он уже вытаращился на циферблат.

- Сколько? - и сверкнув желтоватыми глазами, сел. - Только чаю.

Дина включила свет в комнате и прошла на кухню.

Через минут тридцать они сидели за столом, Альберт был побрит, в свитере, в черных джинсах, выглядел, как во все последние дни, безмерно виноватым и напуганным. Дина злилась и жалела его, но не знала, что и сказать. Как он мог довериться каким-то нехорошим людям и оказаться без денег? Что же теперь будет?

- Если что, где тебя искать?

- Что - если что? Я вечером приду.

- Ну, мало ли. Вдруг ворвутся, резать меня будут.

- Не говори так! - он торопливо допил, встал. - Не отпирай!

- Как не отпирай? Ко мне клиентки должны прийти... сегодня вторник. - Дина - хороший мастер по прическам, по макияжу, и вообще, как ныне говорят, она стилист. Советует, как кому одеваться, как держаться. По нечетным дням работает в фирме "Клеопатра", по четным - принимает дома.

Она сама понимала, что зря говорит эти слова. Разумеется, она посмотрит в глазок, кто идет. И незнакомым не отопрет. Но вдруг?.. Уж больно грозные звонки начались с месяц назад. Торопят и пугают.

Альберт молча обнял жену и, надев кожаную куртку и кожаную кепку, стал сразу грузным и похожим на всех уличных прохожих.

- Я позвоню, - буркнул уже за порогом, хлопнув по карману, где у него лежал мобильный телефон, "остаток прежней роскоши". Все-таки пижон. Можно было уже и сдать его к черту.

Позевывая, вышла из своей комнатки Оля, перекормленное, румяное дитя-шестиклассиница.

- Опять перестрелки не будет, - буркнула, проходя в туалет.

Мать сердито шлепнула ее по затылку.

Оля меланхолично умылась, что-то попила (опять, кажется, из горлышка чайника) и, прихватив полшоколадки, убежала в школу. Дина, сидевшая в раздумье, вскочила. Господи, а если дочь украдут?! Возьмут в заложницы? Выскочила на балкон, на ледяной ветер апреля:

- О-оля!..

Но дочери на хмурой улице возле подъезда уже не было. Катились мимо легковые машины, в том числе и иномарки, господи, не прихватили ли в одну из их Олю? Господи, господи!.. Нет-нет, она быстро бегает... Нет-нет.

Неумело перекрестившись, стесняясь саму себя, Дина закрыла балконную дверь.

Убралась на кухне, перешла в большую комнату, села к зеркалу. Как хорошо, что в советские времена ей с первым мужем, а вернее, мужу дали эту трехкомнатную квартиру. Дина слышала, что в этом районе города трехкомнатная стоит около трехсот тысяч. Это как раз десять тысяч долларов. Но если отдать жилье, куда потом идти, на этот ветер? Нет, нет. Надо что-то придумать. Заработать мгновенно подобные деньги невозможно. Занять у богатых клиенток? А как потом отдавать?

Да и не потерять бы работу с такой напуганной мордой? Нужно немедленно привести себя в порядок, нарисовать себя такой, чтобы любая зловредная клиентка ахнула и попросила, чтобы с ней сделали то же самое.

Перед Диной на столике трюмо - разноцветные расчесочки, ножнички, фен, электробритва, коробочки французские и польские с красками, карандашики, кисточки, баночки с тушью, лаком - целая палитра, как у Кустодиева (так шутит Алик). Из сумрака в зеркале проступает бледное пока что лицо, слегка нерусское (по матери Дина эстонка), волосы желтые, как и у многих красавиц, но вот губы, глаза... Глаза должны засиять точно у царицы медной горы глубоким зелено-синим светом, губы, четко очерченные, должны замкнуться так, чтобы видно было - она любящая и любимая, недоступная для хамья женщина. Впрочем, некая тень таинственной улыбки все время должна брезжить на лице, как тень от цветущей ветки...

Телефон зазвонил. Дина вскочила, уронив карандаш, медленно сняла трубку. К счастью это был он, Альберт.

- Извини, не сказал. Я к геологам, - сказал он. - Мы с Олегом когда-то на Ангаре работали... понимаешь, да? Вдруг.

И отключился. Дина, конечно, помнила рассказы Алика про Ангару, как они там, ведя поисково-съемочные работы, шутя мыли золото и однажды намыли совершенно неожиданно для себя грамм по десять-двенадцать желтого песку. А на следующий сезон Олег Вальнов нашел в устье ручейка Мурожный самородок размером с горошину. В те времена заниматься подобным промыслом было опасно, могли в тюрьму посадить. И когда на них кто-то "настучал", их, весь отряд, допрашивали в Красноярске, но никто никого не выдал. Поэтому и дружба сохранилась. Может быть, Олег нынче и поможет Альберту? Он-то по прежнему в геологии, и кто знает, вдруг у него есть тайная золотая заначка? В горошине сколько - грамм двадцать, тридцать? Это в долларах сколько же? Долларов сто? Или больше? И если надо десять тысяч долларов - это...

В дверь позвонили. Дина привычно тряхнула головой и приникла глазом к темно-прозрачному отверстию. За дверью стояла улыбаясь клиентка, Валентина Ивановна из администрации района, бойкая хитренькая бабенка лет сорока.

- Здра-асьте!.. - простовато пропела Дина, встречая ее, и только сейчас вспомнила, что сама не успела скулы подрумянить. Ничего. Вдруг не заметит.

- Доброе утро!.. - проворковала гостья. - Я не опоздала?

- Нет-нет. Как раз успеем. - На часах было восемь, а Валентине на работу к девяти. - Все нормалевич. Раздеваемся, садимся.

Гостья расположилась в кресле и, глядя в зеркало на Дину, продолжала как бы захлебываясь рассказывать:

- Такой ветер...

- Юбку заголяет? - Дина сразу же принялась работать, беззаботно похохатывая, и трудно было бы сейчас человеку, не знающему ее, даже предположить, что у нее душа не на месте. И когда телефон за спиной вдруг затрезвонил, она едва не ткнула ножницами в ухо гостье. Пробормотала:

- Извините, милая... - и отошла, сняла трубку.

- Дина Михайловна? - раздался неприятный, вкрадчивый какой-то голос, который она уже знала.

- Я сейчас, - с принужденной улыбкой бросила Дина гостье, - это интимное, две секунды, моя дорогая, - и подмигнув, прихватила со стола аппарат с длинным проводом и ушла, закрыв дверь, в соседнюю комнату, приготовившись к самому ужасному - что сегодня придут выгонять из квартиры.

- Его нет? - спросил тихий, вкрадчивый голос. "Г"он произносил мягко, по украински.- Так что же нам-то делать, Дина Михайловна. Мы ведь горим, как горел швед под Полтавой. Мы понимаем его затруднения, но это же цепочка... и нам, нам оторвут голову. Если не рассчитаемся.

- Но причем тут я?! - воскликнула Дина.

- А при том, Дина Михайловна, что он тогда написал письмо, я могу показать... он предложил в залог кваотиру.

- Но вы же знаете, это не его квартира!. - простонала Дина. - И живет он тут постольку поскольку.. В конце концов, у него была своя квартира, которую он оставил прежней жене... так сказать, великодушный жест. Почему вы туда не звоните?

Дина понимала, что говорит что-то некрасивое, но ей было страшно - оказаться на улице. Между тем голос в трубке, как бы без нажима, терпеливо вразумлял:

- Но та квартира, Дина Михайловна, скорее всего уже оформлена на прежнюю жену? Или нет?

- Да, наверно, - кусая губы, бормотала Дина. - Да это я к слову. Я же не знаю, где он сейчас. Может, уже у третьей какой-нибудь женщины. Например, у меня уже не ночует дня три, - соврала она. - Так при чем же моя квартира?

В трубке вздохнули.

- Во-первых, сегодня он ночевал у вас, скажем прямо, Дина Михайловна. Во- вторых, у нас на руках документ, заверенный у нотариуса, где указывается именно ваша квартира, как залог. Если бы он написал тогда что-то другое и мы бы дали ему деньги, мы бы вас не беспокоили. Логично, Дина Михайловна?

"Ох, Альберт! Да что уж теперь..."

- Дайте нам срок, - сквозь зубы сказала Дина. - Мы... обратились к друзьям, близким... я отчиму своему написала... хоть и пенсионер, но работает на Севере... Дайте срок.

- Сколько? День, два?

- Да что вы. Ну, хоть месяц.

- Нет, максимум, что мы можем дать, - неделю. Добавлю, что с сегодняшнего дня процент пойдет ежедневный - ноль пять. Через неделю удвоим. Инфляция. - И человек повесил трубку.

Когда Дина вернулась к своей клиентке, та удивленно моргала, глядя на бледную растерянную стилистку, которая всегда такая уверенная, победительная, веселая.

- Что с вами, дорогая?

- Ничего. Ах, эти мужчины... Извините. - Молча довела до конца прическу, обработала ногти, приняла деньги и, когда клиентка ушла, села и сидела наверное с час, не зная, что делать, как быть.

Действительно, написать в Норильск, отчиму? Отчим, Борис Матвеевич, высокий, зубастый, с узким лысым черепом, похожий на знаменитого музыканта-виолончелиста, когда-то посягавший на юное тело Дины, но получивший по губам, - поможет ли? Человек веселый, хищно прошипевший в аэропорту на прощание, когда Дина улетала: мы еще увидимся, ангел мой!.. - он вряд ли поможет. У него с мамой своих поздних детей двое, дочь учится в Москве, сын в армии. Надо помогать. А Дина ему теперь и по пьянке не нужна - ангелу за тридцать. Мать - безропотное существо, уговаривать Бориса не станет.

Но все же надо попытаться, хотя бы позвонить в Норильск. Лучше бы конечно полететь, предстать в слезах, может быть, слезы тронули бы сурового инженера-металлурга с желтыми от сигарет пальцами... Но сейчас лететь в Норильск так же дорого, как на какой-нибудь Сахалин. Да и опасно - на Севере весной часто метет пурга. Улетишь туда - и сидеть тебе потом в аэропорту неделю, а то и две, потеряешь работу, да и всю личную клиентуру.

Дина решительно принялась крутить диск телефона, набрала по коду квартиру родителей. Наверное, отчим на работу. Точно, трубку сняла мать.

- Мам, это я.

- Доченька?.. - гаснущим голосом пролепетала мать. Она такая маленькая и нежная эстонка, непохожая на эстонку. Но вдруг поможет, Дина никогда ничего у них не просила. - Что с тобой, моя киска?

Дина прямо и откровенно поведала, в какую ситуацию попала. Мать молча слушала. И когда дочь замолчала, она все еще ни слова не произнесла. Дина спросила:

- Как думаешь, папа поможет?

- Дочка, сейчас у нас не те времена... денег едва хватает на повседневные нужды. Все так дорого, моя киска. Вот если бы лет пятнадцать назад... до прихода тимуровца... Но тогда у тебя у самой все было чудненько. - "Чудненько" - ее любимое слово.

Дина поняла, что мать не обманывает. Ей вдруг стало неловко: даже не спросила про здоровье.

- Мам, как твоя мигрень?

- Лечусь по системе Су Джок, - оживилась мать. - Очень помогает. И тебе советую. Это воздействие на нервные точки на пальцах... слышала?

- Да, - рассеянно отвечала Дина. - Спасибо, мама. Привет Борису Матвеевичу. До свидания...

Положив трубку, сразу же перезвонила в школу, на вахту. Номер телефона нашла в городском справочнике.

- Вам кого? - ответил старушечий голос.

- Это вахта? Школа?

- Нет, квартира.

Дина подумала, что неверно набрала номер, позвонила снова и снова попала на чью-то квартиру. Наконец, поняла - школа, видимо, отказалась от телефона на вахте - дорого. В кабинет директора звонить, узнавать, добежала ли дочь благополучно до школы, - неловко. Предстояло до вечера мучиться неизвестностью, и неизвестностью двойной - болея душою за мужа, растяпу и романтика, и за дочку, которую все время тянет во все темное - в подворотни, в чужие компании...

8. ДОРОГА

В прежние годы мать и в самом деле нередко изумляла детей своих, являясь к ним безо всякой упреждающей телеграммы или письма. Приезжала обычно поездом, самолета она боялась, да и дорого, а тут, действительно, попивай чаек да смотри в окно...

Возникала на пороге с рюкзачком за спиной, словно прилипшим горбом, сутулая, но все еще как живое колесо, катящееся по стране... сутулая, но личико вздернуто вверх, точно смеющийся фонарик. Ей нравилось удивлять, она всю жизнь была сильная женщина, этакая моложавая старушенция, которая всегда на людях улыбается, правда уже не своими зубами.

- Рисковая бабка!.. - говорили соседи по вагону, узнав, что она в семьдесят лет (еще так недавно!) без сопровождающих покатила за тысячи верст.

А родные дети, конечно, восхищались:

- Наш одуванчик! Через всю Россию!.. Какая легкая она, быстрая...

Правда, в те годы еще не случалось беспорядков на железной дороге, как ныне, разбои на станциях и в городах были редки. Зная по разговорам людей и по сообщениям телевизора, что ее может ожидать, мать в поездку оделась нарочито блекло, в совсем старый, серо-синий плащ, в унылый жакет, выцветший платок, убрав в рюкзак подаренную Любовью малиновую кофту и золотистый платок. И сев в вагон вместе с незнакомой ей Ивановой, которая при разговоре оказалась-таки татаркой, она старалась помалкивать, хотя в прежние годы любила громко порассуждать, как любая много потрудившаяся учительница. Даже дочь, провожая, напомнила ей, морщась от неловкости своих слов, как от лимона во рту:

- Ты уж, мама, не выступай...

Ах, обожала она, конечно, удивить попутчиков своей памятью, ей нравилось наставлять молодежь, грозить пальчиком карапузам-шалунам в вагоне, если они срывают белые шторки с окон или громко визжат. Она когда-то преподавала в сельской школе литературу, алгебру и химию. Химию она уже плохо помнила, алгебру тем более, но литературу не забыла, самые главные произведения знала кусками наизусть, как и покойный муж. Могла цитировать Гоголя и Николая Островского, Пушкина и Маяковского...

Но в этот раз она сидела рядом с попутчицей, как немая, со страхом глядя, как через вагон движущегося поезда быстро идут, обдавая холодом и запахом водки, небритые мужики с мешками, пробегает милиция, тащится слепой с бельмами и с гармошкою в руках, а рядом подросток с тонкой кривой шеей, кепку протянул, и ему туда бросают монеты. Мать убрала все деньги в кармашек на нижнем белье, а мелочевку, рассчитанную на оплату постели и чай, оставила в кошельке. Но все подавали, и она подала, да и жалко слепого. А как теперь деньги достать? И старуха долго крепилась, не пила чай. Иванова предложила ей взять стакан, но мать гордо отказалась. Сходила, наконец, в вагонный туалет, вынула два червонца, а подумав, еще один.

Иванова оказалась очень словоохотливой женщиной, она говорила то по-русски, то по-татарски, осведомленная, что мать прекрасно знает оба языка, трещала, порою лихо смешивая оба языка в одной фразе (новый сленг местной интеллигенции). Иванова тараторила, разумеется, о политике, сравнивала бывшего президента Ельцина и Шаймиева, рассуждала, будет ли война, а затем и новая революция.

В отсеке плацкартного вагона, где они ехали, на верхних двух полках лежали некие молодые люди в вонючих носках, а на других, боковых, у прохода, громоздились их чемоданы с колесиками и баулы, обмотанные яркозелеными и желтыми лентами.

Увидев яркий скотч, Марфа вспомнила о бумагах мужа, которые она вот так же обклеила. А теперь вдруг ей захотелось тайком размотать их и почитать, она взяла их с собой для Альберта. Револьвер, конечно, оставила в темнушке-кладовочке Веры, в своем старом валенке, сверху насовав газет...

Старуха легла, накрылась и начала под одеялом на ощупь распаковывать, почему-то страшно опасаясь сама не зная кого.

Из соседнего отсека заглядывал к ней ребенок в кудряшках, похожий на юного Ленина, а из другого отсека явился вдруг и, стоя, внимательно слушал Иванову угрюмый человек в бородище, с синими круглыми глазами.

- У нас самая хорошая демократия, - говорила Иванова. - Но, конечно, без (мы) аптраганский (удивленно, слово переиначено на русский лад) курябез (видим)... - И что-то в этом роде дальше. Мать как бы задумчиво кивала, а у самой пальцы разрывали липкие ленты. Вот, вот и бумаги освободила.

Уже ночью, включив маленькую лампочку над головой, отвернувшись к стенке, тайком прочитала то, что написано на первом листочке. Хотя не было тут ничего такого, что следовало бы прятать от людей:

"СПРАВКА (Копия). Согласно документам архивного личного дела ст. Лейтенант Фатов Булат Ахметович, 1912 года рождения, с сентября 1939 года по март 1942 года проходил службу в рядах Советской Армии на территории МНР..."

Да, да, он о Монголии рассказывал. Но все так же - шуточками... "Лошади и верблюды. Лошади ржут, как анекдотчики, а верблюды плюются, как дамы. Степь вокруг и ветер летит с песком."

Свет в вагоне тусклый, строки расплываются. Вспомнила про фонарик, достала - очень хорошо теперь видно. Следующий листок:

"СВИДЕТЕЛЬСТВО

Дано тов. ФАТОВУ Булату Ахметовичу в том, что он учился в Военно-Политическом училище Заб. Фронта с 1.3.42 г. по 23.5. 42 года и окончил в 1942 году со следующими оценками... (Перечислялись с припискою "отл." и "хор" "основы марксизма-ленинизма", "огневая подготовка - а\ матчасть оружия,
б\стрельбы", "военная топография", "партполитработа в Красной Армии" и другие предметы).

Начальник ВПУ Заб фронта старший батальонный комиссар (ФЕРШТЕР)
Начальник уч. Части ВПУ батальонный комиссар (ЛЕВИТИН)

И про учебу в этом училище муж наверняка рассказывал, да и что тут особенного? Но почему же потом - "СМЕРШ"?

Другой листочек, меньше ладони. Вот, вот!

"Н.К.О. С.С.С.Р. ОТДЕЛ КОНТРРАЗВЕДКИ "СМЕРШ" 18 ЗАПАСНОЙ СТРЕЛКОВОЙ БРИГАДЫ      13 октября 1943 г. №173 г. Ижевск, ул. Свердлова, д. №9 Телефоны 2023; 8-42.	СПРАВКА Дана настоящая Лейтенанту ФАТОВУ в том, что он состоит на военной службе в ОКР "СМЕРШ" 18 ЗСБ при 383 ЗСП в должности Оперуполномоченного На иждивении Фатова Б.А. находятся: 1. Жена - Фатова Марфа Андреевна 2. Мать - Фахарниса 3. Дочь - Любовь
Выдана на предмет представления льгот в Качаевский РО НКВД Начальник ОКР "СМЕРШ" 18 ЗСБ МАЙОР ВЕРХОВСКИЙ"

Господи, какие льготы?! Нет, нет, один раз в сорок третьем из райцентра Марфе угрюмый сержант в полушубке привез полмешка консервных банок и комкового сахара. Наверное, если что и было еще положено, на месте воровали. А на вопрос, почему муж не пишет, где он, был ответ: служит. Значит, живой. И больше ни слова. Это была единственная весточка...

Ах, милый, почему не был до конца откровенен?! Он, никогда не любивший подачек, никогда не лебезивший перед начальством, как же он попал в страшную организацию и как же там служил? Там ведь, говорили, не так улыбнешься или не то скажешь, сразу к стенке? А может быть, он и там был учителем? Учил товарищей по службе истории, патриотизму? Почему нет?

Марфа потом, потом все обдумает.

"Н.К.О. С.С.С.Р. ОТДЕЛ КОНТРРАЗВЕДКИ "СМЕРШ" 18 ЗАПАСНОЙ СТРЕЛКОВОЙ БРИГАДЫ      6 декабря 1943 г. №1739 г. Киров, Смол. Области	УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ Дано настоящее лейтенанту тов. ФАТОВУ Булату Ахметовичу в том, что он действительно является Оперуполномоченным Отделения Контрразведки "СМЕРШ" 383 ЗСП, 18-ЗСБригады. Имеет при себе оружие пистолет "Я" № 1421-43.
Действительно по 31 дек. 1943 (испр. На 45) г. Начальник отдела контрразведки "СМЕРШ" 18 ЗАП. СТР. БРИГАДЫ (подпись неразбор.) ФОТО, печать"

Постой-постой! Он сначала служил в Монголии, так. Потом учился в Чите. Кажется, в Чите. В любом случае где-то там: Заб. Фронт - это Забайкальский Фронт? А за Байкалом - Чита. Это уже 1942 год. Дальше - справка о родственниках - 1943 год. Выдана в Ижевске. Это здесь, совсем рядом. А вот эта, последняя справка напечатана на пишущей машинке с пляшущими буквами в г. Кирове Смоленской области. А разве в Смоленской области есть город Киров? Наверно, они нарочно так писали, чтобы ввести врага в заблуждение, если тому в руки попадутся документы?

Марфа помнит, Альбертик рассказывал (он геолог, знает!), что все, даже современные советские географические карты печатают со специальным искажением, чтобы их не мог использовать неприятель. Смешно! Вся планета сфотографирована из космоса, но законы прошлого работают...

И здесь еще две бумажки, сломанные пополам, белая и желтая:

"Н.К.О. ОТДЕЛ КОНТРРАЗВЕДКИ      "СМЕРШ" Белорусского Военного Округа 27.9. 1944 г. №1864	СПРАВКА Выдана настоящая ФАТОВУ Булату Ахметовичу в том, что ему приказом Главного Управления Контрразведки НКО "СМЕРШ" СССР № 269\сш от 14 сентября 1944 года присвоено военное звание старший лейтенант.
Начальник ОК ОТДЕЛА КОНТРРАЗВЕДКИ "СМЕРШ" БВО - КАПИТАН ГАЕВСКИЙ" 26 сент. 1944 г.

И последняя, желтая, надорванная сбоку:

"СПРАВКА.
Н.К.О. С.С.С.Р.

Выдана уволенному в резерв в связи с болезнью ст. Лейтенанту ФАТОВУ Булату Ахм.. для приобретения дорожных документов.

Нач. ОК ОТДЕЛА КОНТРРАЗВЕДКИ "СМЕРШ"
БВО - майор КУЛИКОВ.
2 июня 1945 г.
№2672."

И всё, и больше ничего! Домой он вернулся весной 1946 года.

Где же он был почти год? Как-то буркнул: "Кому - война, а кому - мать родна..." Но "война - мать родна" никак уж не ему, не Булату! И что это за болезнь, из-за которой его ОТПУСТИЛИ? Об этом не рассказывал. И где, где он был после войны почти год? Не сидел ли он в тюрьме или в лагере? Может быть, что-то рассказывал детям? Альберту, единственному нашему мальчику? Надо будет расспросить.

Ах, как во время Марфа собралась к детям. Ведь жить ей осталось немного. Она это чувствует, не говорит даже Верочке. Левая рука немеет, это - сердце... ноги во сне сводит, икры как каменные... В последнее время во рту кисло, точно горсть медных монет пососала... Да вот и глаза плохо видят. И слезы их не промывают...

Хотела перечитать еще раз последние документы - свет фонарика стал совсем тусклым. Видно, батарейка кончилась. Спрятала бумаги в пакет и уснула. Проснулась - словно не спала, продолжала думать. "В последний раз увижу кровиночек моих..." Нет, она уже не боялась смерти, как боялась в юности, и только молила Господа во всех его ипостасях - Господа, Аллаха - чтобы дал сил ей не упасть в незнакомом месте, пока она еще раз не обнимет детей. И пока не объяснится, как бы в шутку, что она невиновата, что долго жила. И может быть, Альбертику успеет помочь. Она что-нибудь придумает.

...Рядом, на соседней полке Иванова пила чай и громко говорила с кем-то о политическом положении в стране.

- Кто бы знал, что вместо хлеба мы пекли!.. И что вместо сахара грызли...- вдруг вырвалось у старухи со стоном, но, к счастью, Иванова не расслышала.

Конечно, мать постарается предстать перед детьми иной, нежели была при их отъезде. Они уехали, тревожась за нее? Мать постарается снова быть сильной, как прежде, остроумной, веселой. Чтобы такой и запомнили...

Кого она сейчас из детей первой увидит? Еще память не потеряла - конечно, Надю. Красавицу свою, ветреную, рисковую, которая замужем за военным десять лет была, моталась по военным городкам, потом неожиданно замуж выскочила за какого-то художника-баламута... он ее, видите ли, на руках носил... А нынче вот - за адвоката. От первого мужа -Таня, от второго - Наташа. И лучше бы не рожала больше... да уж и не станет, верно, - ей под пятьдесят, отяжелела...

А какой ослепительной была когда-то Наденька: коса золотая, личико ангельское. Поступила в институт в Казани, жила в общежитии и, рассказывает, мальчик из танкового училища стал приходить к ней под окна с цветочком, стоял под дождем и снегом, переминаясь в тонких сапожках. Ходил пять лет и выходил. И она уехала с ним, бросив свою специальность. Она должна была стать экономистом, могла работать в банке, сейчас это так ценится...

Иванова, ободренная внезапной улыбкой старухи, заговорила с еще большей энергией о принципах справедливой приватизации, но по радио объявили, что поезд подъезжает к столице нашей Родины Москве, и все принялись сдавать постели, укладываться...

Впрочем, оставался еще час. В прежние годы, прощаясь с попутчиками, мать лихорадочно обменивалась адресами - казалось, эти люди стали теперь ей родные... наверняка еще судьба приведет увидеться... Но ныне? "У меня, может, и дня уже не будет, чтобы вспомнить о вас..."

Под поездом щелкали разбегаясь и сбегаясь рельсы. Мелькали подмосковные полустанки. Господи, и зачем Наденьке эта столица? Саша, ее военный мальчик, так и не стал генералом... а было, в шутку мечтали, что, нацепив золотые погоны, получит в Москве квартиру. Какая тебе Москва?! Бетонные казематы, ракетные точки... Мужики бесконечно пьют спирт. Устала Наденька, по этой причине и развелась... Другой ее парень, который подцепил ее в Иркутске и увез в Воронеж, тоже не лучше - заливал в бородатую пасть литрами красное вино, рисовал иконы и голых баб... Но вот же, носил на руках жену, крича на всю улицу: дорогу мне! Самую прекрасную несу! Кому не понравится?..

И наконец, Наденька пробилась-таки в Москву. Право же, всю жизнь мечтала. В детстве вырезала из журналов Красный кремль с зубчатыми стенами, Большой театр. Когда стала подростком, днями мурлыкала песенки Окуджавы про Арбат... Слух у нее был хороший, голосок нежный, и даже замужество за военным не сделало его грубым. Всегда выглядела как бы удивленной, наивной, с вытаращенными серо-голубыми глазами, да еще их синими тенями обведет... этакая бабочка трепетная с золотыми крылышками. Она всегда что-нибудь теряла или забывала - в магазине, в автобусе, в гостях...

- Ах!.. - восклицала, - какая же я балда! - "Балду" произносила с наслаждением, весело, даже с кратким "а" посредине - "бал-а-да".

И разумеется, всегда находился рядом какой-нибудь мужчина, юноша, мальчик, влюбленно взиравший на нее, который тут же начинал уверять, что никакая она не балда, что все нормально, что наверняка книгу с собой не брала, а портмоне украли цыгане... Люба, старшая в семье девочка, уверяла, что Надька нарочно себя так ведет, а на самом деле все помнит и ничего зря не потеряет. Может, Люба потому так считала, что ей-то достались на долю самые голодные годы в семье, когда пришлось из дня в день помогать матери обихаживать малых сестер и братца.

Люба еще замуж не вышла, окончив университет, а Наденьку уже цветами осыпали кавалеры, не говоря о том самом мальчике из ракетного училища, который узрел же ее где-то в парке на танцах и шел теперь за ней слепо и неостановимо, как по заданному азимуту некий военный аппарат, луноход... Наденьке - мороженое, Наденьке - билеты в кино, Наденьке - не хотите ли на мотоцикле покатиться?.. потом музыку послушать?.. потом и домой проводим?..

Но однажды она, всегда сонно-уверенная в себе красавица, изумила мать - ночью (уже школу заканчивала) перелезла к матери в кровать (отец был в бегах):

- Мам, я умру?.. А почему?.. почему?.. - И вся тряслась, уливаясь слезами.

Мать и сама испытала страх смерти в юности, - правда, тому были серьезные причины. Но она понимала, что и в благополучной жизни в каждое юное сердчишко западает страх смерти, и, обнимая дочь, успокаивала в своей привычной манере все преувеличивать:

- А ты никогда не умрешь, моя касаточка.

- Почему? Если все умирают...

- А ты не умрешь...

- Почему?.. - жарко шептала в ушко дочь. - Если вон и дед умер... и Ленин...

- Ну, они умерли - были старые... а ты еще молодая... а пока растешь, лекарства придумают - будете по триста лет жить...

- А ты?

- Может, и мне повезет...

- Но потом все равно же...

- Через триста лет? А пока живешь триста, там уж точно придумают, чтобы никогда не умирать...

- Да?.. - дочь замирала в руках и снова вскрикивала - сон страшный приснился.

- Спи.. спи... я, я тебя не отдам никакой смерти. Я сильная, - говорила мать среди умолкнувшей заполночь избы. Только бабка храпела на печке, как бог в облаках...

Прошли немногие годы - и Наденька стала смелой, доверчивой, привыкла, что ее все любят и оберегают. В городе шастала с полузнакомыми студентами по ночам, ездила на электричке в лес, где ей по гитару пели блатные песни: "По тундре...", "Ты помнишь тот Ванинский порт?" и прочие. Повадилась еще совсем девчонкой в