— Тwordчество

КИСЛОВОДСКАЯ  ПАСТОРАЛЬ Десять натикало. Дрыхнет провинция... КИСЛОВОДСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ПО ГОЛИЦЫНСКОМУ СПУСКУ   ПОСВЯЩАЕТСЯ ЛЕРМОНТОВУ ПЕСНЯ О СОКОЛЕ И БУРЕВЕСТНИКЕ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПАРАФРАЗ * * * Десять натикало. Дрыхнет провинция. Как вам живется, почтенная публика? В небе ночном, далеко как правительство, светится круглая дырка от бублика. Город сдаётся на милость противнику, в окнах знамёна приспущены смятые. Кто бы ты ни был - давай, по полтиннику выпьем за царство моё тридесятое! Здесь раззвенелась река семиструнная, как сумасшедшая, пахнет акация, рыжая кошка с глазами безумными жаждет взаимности. В общем, Аркадия. Демон во мраке стенает над кручами, колокол в церкви беззвучно качается, в тесной кошаре барашки курдючные ссорятся на языке карачаевском. Вечность черствеет надкушенным пряником, кроме дуэлей и делать-то нечего, за чередой нескончаемых праздников не отличается утро от вечера. Шагом чеканным хмельного поручика я обхожу переулки и площади: всё здесь постылое, всё здесь не лучшее, близкое, небезразличное, в общем-то. Скрипнула ставенка. Стукнула форточка. Сдержанный смех, а быть может, рыдание. Медленно-медленно падает звёздочка, даже успеешь забыть про желание. Из родника зачерпну приворотного зелья - и время совсем остановится. Тени поэтов из парка курортного взяли привычку со мною здороваться. _^_ КИСЛОВОДСКАЯ  ПАСТОРАЛЬ На кислых водах, в наказанье из ада изгнанному в рай - как полюбить ожог нарзаний и струй воздушных пастораль? Как сделать сердцу неопасной мечту, и шутку, и игру, и нежность мяты карабахской, и кремня горского искру? Свой путь пройдя до середины, как Данте в сказочном лесу, в округе смуглые детины миры исследуют в носу... Пейзаж подобный, право слово, испортить зрение горазд, но из столетья золотого спешат навстречу всякий раз Фомин, и Рославлев, и Уптон, и Бернардацци - сонм имен, нам не чета! - да был ли Ньютон столь образован и умен? В их баснословные строенья, приняв цимлянского, с тобой поныне мы не без волненья ступаем робкою стопой. И деды наши не пускались пешком под лавку на своих, на эполеты опускались там ножки фрейлин и купчих. Ах, как все это вспомнить мило! Из царских спален упорхнув, сама Кшесинская шалила, пуанты скинувши на пуф. И все российские поэты и небрежители утех угрюмо драили лорнеты в тиши глухой библиотек. И все российские повесы, и весь российский декаданс мешали с новостями прессы смирновский шнапс и преферанс. И тенора, и баритоны, жабо навесивши на грудь, бросали хазы и притоны, чтоб на Шаляпина взглянуть. Доселе там Сухая Балка скалу отвесную таит, над ней пальба и перепалка мусью Печорина стоит. Там дача скромного поэта с простой фамилией Паньков на все четыре части света дверями ловит простаков. Там сам Паньков, с похмелья страшен, полночной музе весь свой жар отдав, шампуром грозно машет вслед карачаевских отар. Там сосны смотрят густоброво как бьет нарзан сквозь доломит. У Лукоморья дом Реброва свои преданья там хранит... _^_ ПО  ГОЛИЦЫНСКОМУ  СПУСКУ По голицынскому спуску, без бутылки и закуски, без подружек и друзей, вдохновлен природой русской, я иду тропинкой узкой, я иду тропинкой узкой в розенфельдовский музей. Надо мною свет и пламень, подо мною лед и камень и ступней босых следы... И дудят повсюду дудки, и стоят повсюду, жутки, полицмейстерские будки да калашные ряды. По траве бегут мурашки, на цветах спешат букашки свой нектар испить до дна... Ну а что до истин вечных - не про нас они, беспечных, средь событий быстротечных им на рынке - грош цена. Я и сам в людском обличье на правах живу на птичьих, корм из рук не смею брать... Как меня ни окрестите, с чем меня ни совместите, в новом русском алфавите я похож на букву "ять". Мимо здания Курзала, мимо здания вокзала я иду куда-нибудь, где, как малая соринка, в небе тонком словно льдинка гордо реет паутинка, указуя верный путь. _^_ ПОСВЯЩАЕТСЯ  ЛЕРМОНТОВУ И скучно, и грустно, и некому руку подать. И в каждой руке, как в реке, медицинская утка. И стонут бойцы в лазарете, поскольку поддать им хочется жутко. И хочется руку подать, но не хочет рука расти из плеча, и чеченцы совсем озверели. И Тереком диким и злобным зовется река для ловли форели. А дома на полке пылятся Тацит и Марцелл, что также любили Кавказ. А в окопах гоплиты, с холодным вниманьем взирая вокруг сквозь прицел, смеются: "Иди ты, поручик! Любить, - говоришь ты, - не стоит труда? А если приперло? А если в Казани невеста? А сам-то, голубчик, зачем ты приехал сюда? Весьма неуместно в пылу бородинских сражений дуэль затевать... Недаром Москва отдана Генеральному штабу! А если за что-то кого на дуэль вызывать, так лучше - за бабу". _^_ ПЕСНЯ  О СОКОЛЕ  И  БУРЕВЕСТНИКЕ МГИМО окончив, или же - МАИ (иль не окончив их ни в коем разе), ох, как непросто, батеньки мои, служить царю на Северном Кавказе! Казалось бы, покой и благодать! Везде - воздухов благорастворенье, и даже если нечего поддать, невольно сочинишь стихотворенье. Любая сакля - чистый Тадж-Махал (пускай в ней содержания и вида поменее), но каждый аксакал заносчивей Гаруна-аль-Рашида. И в радиоэфире, как в огне содомском, реет крик высоко: "Дай, "Буревестник", подкрепленье мне... Боеприпасы кончились... Я - "Сокол"! _^_ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ  ПАРАФРАЗ Декабрь. В природе торжество. Являя внешне вещество, бесплотный дух вот тьме витает. Луна как лед в бокале тает. Волхвы, объятые парами, мешки, набитые дарами влачат устало на блок-пост. Не выбрать неба между звёзд. Благоволенье, мир и лад в любом, кто скинув масхалат, совсем как некий небожитель, решил войти в сию обитель. Душа его мечтой томима, узрев, что вам ещё незримо. А коли так, пусть знает плоть, что грешный мир хранит Господь. Хранит неяркий этот свет, в сугробе гусеничный след, на Рождество - тунца в томате, и три патрона в автомате. С равнин заметные едва ли костры на дальнем перевале, вершин заснеженных гряду и Вифлеемскую звезду. И отчий дом, и Божий храм, и поминальных двести грамм за тех, кто больше не вернется, хотя дорога дальше вьётся. И тот бычок моршанской "Примы", что адским пламенем палимый, среди других небесных тел как тихий ангел пролетел. _^_

© Игорь Паньков, 2010-2026.
© Сетевая Словесность, 2010-2026.