ОГНЕННЫЕ  КАШТАНЫ





Людинелюди.
Людинептицы.
Людинерыбы.
Людинезвери какие-нибудь.
Люди не гады!
Людиненасекомые.
Люди -- иксы искомые.


Гений
Когда в цветущий сад выходит спелый гений,
и, ветку наклоня, красиво говорит
об урожае душ, о женщинах в камеях...
мне хочется вернуть ему свои долги.

Мне хочется сказать ему, перебивая...
Но он не слышит. Он страдает.

Он всецело Ей подвластен.
Он красив, оригинален...
У него есть в жизни выбор,
но не склонен он к нему


Жокей
Ты женщина брутальной красоты,
по венам кровь твоим течет ориентально,
в твоем кипчакском теле гениально
сосредоточены любимые черты.

От линии бедра к изгибу шеи
протянут взгляд твоих миндальных глаз
Вдруг в них как будто газ
внезапно загорается. Поражены мишени --

Меня увидела в красивом пиджаке.
Иду навcтречу парковой аллеей.
Я словно ласточка на горизонт наклеен.
Я точно сердца твоего жокей.

Ты на ветку повесила платье,
а в небе ни зги журавлей,
и земли край в траве светится...
Тебе не холодно? -- Не холодно теперь!
Теперь не холодно... Трава светится!
И журавли бьют крыльями о край.

На этот раз зима была короче,
чем предыдущий снегопад,
и ты была не разговорчивей,
чем год назад.
На этот раз зима была короче,
чем год назад,
и ты была не разговорчивей,
чем предыдущий снегопад!


Песнь
Птиц, оторвавшихся от гнезд,
напившихся пространства голубого,
уставших рыб, сложивших бело-руки-плавники,
деревьев, покачнувшихся от скуки,
зверей рисованных, и просто так зверей,
галдящих в чаще пустословья, мы слышим песнь.
Она прекрасна!
И девок огненная пляска...


Орфей
То играет Орфей то ли жизнь, то ли смерть;
то о тайнах людей, то о бурях любви.
И рассеянно мимо вдаль неба глядит,
и загадочно что-то еще говорит.

Не забуду, внезапно, сквозь утренний сон,
как разбужен нечаянно влагой росы,
я увидел, что спящее сердце твое
уплывает сквозь стебли сомненья-реки.

Смолкли струны, уже остывая в крови.
Я пытаюсь звучавшее сердце твое
сетью крепкой словить затмевающих ночь
распустившихся кос.

Мрачны черным снежинки на землю летят
Я не слышу тебя. Жадно кружится все.
Оба сетуем мы. Ну сыграй же, Орфей
о моей голубой... или нет -- расскажи!


Мир -- это книга,
а страны -- страницы,
а люди в них -- миги,
а судьбы их -- птицы.


Элегия
Космолеты вночи сквозь пространство летят,
когда в городе нет ни души,
космолеты вночи о любви говорят,
бортовые огни притушив.

Отчего, ты спроси, им неймется вночи?
Отчего у них сердце стучит?
Оттого, я скажу, у них сердце стучит,
что пронзили их сердце лучи.

Их амурские волны сорвали с цепи,
им пилоты скрутили рули,
их особенный свет ослепил изнутри
и, зажмурясь, летят корабли.

Космолеты вночи сквозь пространство летят.
Их обшивки протерты до дыр.
У них руки болят, у них крылья болят,
но лететь им велел Командир.


Побег
Голос в свитер упадет
в кутерьме метели.
Человек сугробы мнет
валенками тела.
И кричат ему вослед
брошенные тряпки:
шапка, варежки и плед,
и душа, и пятки.
Осторожный лес кругом.
"Ты себя загубишь!"
Кров -- лишь с мягким знаком кровь,
спекшаяся в губы.
В промежутках тишины --
выстрелы, погоня.
"Ну, ищи его, ищи!"
Лыжи, сани, кони...
Перерезаны пути.
Нет вперед дороги.
Ты крути, метель, кружи,
в сумерках тревоги.


Искусство тогда чего-нибудь стоит,
когда оно продается.
Искусство -- это нечто, и оно амбивалентно.

Деньги, как покойники:
сегодня они еще на столе,
а завтра ими и не пахнет.

Вот это, собственно, и все,
что я хотел сказать.


Казачок
Между нами -- корпускулами --
пускай русских науськали,
пускай русских нетренькали
на короткой струне...
Но у русских есть мускулы,
но у русских есть веники,
есть у русских терпение
все на свете стерпеть.
И по морде -- рогатого,
по личине -- противного,
по зубарам -- лукавого,
сам черт знает за что!
А потом -- избу веничком,
пироги -- в печь -- с курятиной,
горькой -- сто, обязательно,
и давай казачок!
Между нами -- корпускулами --
как бы русских не уськали,
как бы русских не трескали
по спине и мозгам --
будут русские русскими!
Станут русские трезвыми!
И покажут всем кузькиных
мать и отца.


Если бы я был голубем --
я б накакал себе на голову
и еще бы рожу при этом скорчил
как коршун.


Во мне живут прыщи огня,
но не ищи во мне меня.
Зыбучих отношений суть
определяет слово зуд.


Три нации
Каждый еврей -- еврей.
Ну, какой от еврея вред?
Любит евреев еврей,
ну, а если не любит -- врет.

Каждый хохол -- хохол.
Ну, какой из хохла холоп?
Чуден хохла хохол.
Гарный хлоп вовсе не жлоб.

Каждый руссак -- кацап.
Хочет со всеми дружить.
Ему говорят: "москаль" --
он огрызается: "жид"!

Каждый еврей -- еврей,
и плевать ему, что он жид,
и хохлу, наплевать, что хохол,
и кацапу плевать, что москаль.


Мысль изреченная есть речь.
Изложенная мысль есть ложь.


Накорми, брат, голубя
голыми руками.
Стынут руки в холоде --
станут голубями.


Он поэт. Его любили
женщины двора.
За его автомобилем
мчалась детвора.


Последний крик слова:
Ты вопреки мне,
ты нарочно вся
из промокательной бумаги!


Метафизический альянс
Как долго расставаться в этом мире.
Как длинно тянется состав.


Спас
По скользким яблокам дождя
катится небо вековое
шагает будто под конвоем
ночь городская без плаща.

Я ей, как Бог, дышал в затылок.
Я наизусть читал стихи.
Я был Софокл, я был Эсхил.
Я был дождем, что было силы.

И яблок жадный аромат
в носу выкидывал коленца.
И город превращался в град,

Колючий град, как будто сердце
уже не яблоко, а виноград,
срываемый руками винодельца.

Твои губы -- улики медес:
аромат тягучий до небес.
То ли Бог меня попутал, то ли бес,
как медведь я в эту пасеку залез.

Полоснули "раз и раз" разрезы глаз.
Алой кровью хлещет теплый квас,
и окутывает тело едкий газ.
Слава Богу! Душу еле спас.

И лечу душе вцепившись в хвост
вдоль твоих изгибов во весь рост.
В даль далекую искус меня занес:
и меня не видно -- в рифмы врос.

Прозевай меня как остановку,
выстрели в меня винтовкой,
обкрути меня веревкой,
обворуй меня воровкой.

Позови меня позвалкой,
отвези меня на свалку,
дай мне только зажигалку --
я тебе поймаю галку...

Распишись мной на странице,
уколи меня ресницей,
я смогу тебе присниться
в сотне тысяч разных лицах.


Лирика
Меня влекло к тебе как наобум
мужское тянущее чувство.
Я подносил стакан ко лбу,
чтобы хоть как-нибудь очнуться.

И в зеркале я видел след
твоей улыбки.
Как-будто от помады след:
две мертвых рыбки.

Я весь дрожал как идиот,
себя не понимая.
И ангел прилетал с высот.
И лаял.


Язык
Вот приходит ко мне иностранный язык
и навстречу мне тянет язык.
Я стараюсь ему не заглядывать в рот,
робко руку свою протянув.

И язык мой глядит изо рта как старик.
Очень больно ему провоцировать крик.
Он на ветер бросает слова.
Только зубы трещат как кусты.

Мы стараемся что-то друг-другу сказать.
Улыбаемся словно у нас одна мать.
Мы похожи на птиц, что-то рыбее в нас
и невнятным выходит рассказ.

Вот еще один входит язык.


Праздник
Как сладко, малютка, качаться на ветке --
как в страсти поистине бес бесподобен.
Все, детка, в порядке -- венчается Гретхен
оркестр-оркестр, разбитые стопки.

Содом и Гоморра, саади гомеры...
да что там гомеры -- пингвины! гагары!
столпились, слетелись, гремят Ниагарой,
но ксерокс имеет железные нервы.

Кокетки-минервы -- как серны, как сверла:
то в душу то в сердце -- за галстук за доллар...
Искусство-бессмертье-иисусы-конфетки --
так сладко, малютка, качаться на ветке!


Джаз у камина.
Дамы пожаров
поражают
обилием света и дыма.
Заряжаю
аккумуляторы жизни.
Дамы пожаров
вблизи
обжигают глаза
тушью тающей ночи.
Научи меня,
джаз,
танцевать
зажигательный дождь
и --
во что бы ни стало
корежиться
в жаре любви.
Пожарные дамы
трещат из камина
кастаньетами сердца.


Песня
Девонька тонкая, скромная --
глазенки -- милые клопики.
Пьет одеколон она,
закусывает ломтиком.

Косоньки -- да, повыдерганы.
Платьице -- поистрепанное.
Бросил касатик родимую,
в даль устремился далекую.

Что ей бедняжке делати?
Как ей в миру приспособиться?
Катятся слезоньки белые
каждая -- обособленно.

Где ж вы -- подруги румяные?
Где ж вы друзья -- добры молодцы?
Ищет, шатается пьяная
рвет на себе волосы.


(конец)



© Стас Михновский, 1995-2026.
© Сетевая Словесность, 2002-2026.