НЕ  СМЕРТЕЛЬНО КАРТОЧКИ Спектакль окончен. Клоун пудру стёр... Японский хин твердит, что мир - есть сон... Блестит от пота выгнутый живот... Смерть не водица, жизнь - не кока-кола... Исходит паром чайник на плите...   Струится дымкой вечера силлаба... Под желтый луч я подставляю лист... На сумрачном исходе средних лет... Снег шёл весь день, весь вечер, превратив... ОТКРЫТКА НА РОЖДЕСТВО Ох, эти поезда метро. Тысячи анаконд... КАРТОЧКИ * Спектакль окончен. Клоун пудру стёр и, взяв пальто, ушел в кабак с актрисой. Но где-то есть ещё один актер, он тенью притаился за кулисой. Я пьесу написал. Возьми, прочти. И, может, разберешься, в чем тут дело. Я в этом новичок. Ну, да. Прости, коль вышло пошло или неумело. Разобранная сцена. Грязный пол. Пустынный зал. Не сыгранная труппа. Но лучше так, чем золотой обол из пасти выковыривать у трупа. Да, лучше так, чем в вареве идей, две чёрных стрелки сталкивая лбами, угрюмо пережёвывать людей, в ночи, как рыба, шевеля губами. _^_ * Японский хин твердит, что мир - есть сон. "Всё прочее, - он лает, - просто частность". Боюсь, я недостаточно силён, чтоб отрицать свою к нему причастность. То, чем я занят, мой японский друг, забавнее, чем разведенье рыбок, нелепый способ вместо всех наук ценить нагромождение ошибок. Склонившись над столом, тетрадный лист я заполняю некой формой бреда, и в этом я такой же фаталист, как зуб, растущий в пасти людоеда... _^_ * Блестит от пота выгнутый живот, и стиснутые пальцы горячей горящих сучьев. Выедает пот глаза Дракону на твоём плече. Клубок волос шевелится в руке. Дракон свирепо смотрит на меня. На потном, гладко выбритом лобке сплетают кольца языки огня. Удар... Ещё удар... Глубокий вдох и выдох... Дрожь... Паденье в пустоту... Издохла страсть. Дракон твой тоже сдох, став частью заурядного тату. _^_ * Смерть не водица, жизнь - не кока-кола. Настала ночь. Окончены забавы. Всё тихо. Только челюсть дырокола обугленными щелкает зубами. Есть верные приметы пораженья. Я весь - сосуд для зрелости и злости, который в вертикальном положеньи уже лет восемь держат только кости. Я пью коньяк. В окне - дождя завеса. Коньяк глотая, я гляжу наружу и думаю о том, что и железо при переплавке оставляет лужу. _^_ * Исходит паром чайник на плите. Изнанка век сочится жаркой влагой. И градусник мерцает в темноте, торча из тела бутафорской шпагой. Стеклянный корпус. А под ним, вот тут, похожая на крошечную воблу, как бы в реторте, серебрится ртуть, каким-то гадом втиснутая в колбу. Проснувшись ночью, я сижу во тьме... Гудит машина. Где-то ходят люди... Торчит луна кровавая в окне, как голова Крестителя на блюде. _^_ * Струится дымкой вечера силлаба. Над ней мой дух растерянно моргает. Спиртное духу помогает слабо. Верней, оно совсем не помогает. Стоят столбы в нарядах подвенечных. Фонарь бросает ржавый свет на клумбы. И ночь вбивает бронзовый подсвечник в бараний череп пластиковой тумбы... _^_ * Под желтый луч я подставляю лист... (Поступок мал, но требует отваги.) Пока я в темноте, мой разум чист и бел, как свежий лист фотобумаги. Неяркий луч, пробив тоску и бред, на тонком слое вдруг запечатлеет неясный силуэт. А включишь свет - изображенье мигом почернеет. Засветится. И я, подстать ему, осознавая странность положенья, предпочитаю пялиться во тьму. Иначе не сберечь изображенья. _^_ * На сумрачном исходе средних лет еще скрывает тела тетрапак перебродивший сок. (Так скудный свет упрятан в лампы жестяной колпак.) На одеяле - сжатая рука. На тумбочке - мобильник и очки. Во тьме два ярко-красных огонька мерцают, как звериные зрачки... Жрец пышет дымом, отходя ко сну. Нестойкий дым окуривает жесть. И мраморную бедер белизну с изнанки покрывает волчья шерсть. _^_ * Снег шёл весь день, весь вечер, превратив мир за окном в апофеоз распада. Газета - это снимок снегопада, точней, его кошмарный негатив. Шуршат страницы. Шелестит халат. Лапша "мивина" сохнет на тарелке. При взгляде на окошко циферблат в растерянности стискивает стрелки. В газете пишут, что реальность - сон, что чувства в небо улетают клином, что сердце - только мёртвый эмбрион, парящий в банке с жидким формалином... Смотрю в окно. В окне метут снега. Ночь не проходит. Циферблат в смятеньи. И кожа серебрится, как фольга... Но это, слава Богу, не смертельно. _^_ 2007-2008 ОТКРЫТКА  НА  РОЖДЕСТВО Младенец заворочался во сне... Ей стало грустно вдруг, и в этой грусти подумалось: как ненасытен снег, как он обилен в этом захолустье. Но мальчик спал, вдали вещей, людей, не будучи их взглядами уколот. Снег бушевал снаружи, и лютей час от часу там становился холод. А здесь, внутри, незримый дух родства питал теплом и светом, как аорта, и с тихим гулом в печку шли дрова, чтоб обеспечить видимость комфорта. Темнело. По углам валялся хлам: соломы тюк, какие-то вещицы... Всё тихо. Но постой... Да кто же там? Кто в нашу дверь негромко так стучится? Иосиф встал. Неспешно отпер дверь (в углу спросонок всполошились куры) и, близоруко щурясь, разглядел в дверном проеме три больших фигуры. "Кто вы такие? Что?... Да кто же вы?..." Вокруг клубилась снежная морока. Он повернулся: "Говорят, волхвы. Пришли сюда откуда-то с Востока"... Пахнуло ветром. В печке щелкнул хлам, и вспыхнула подгнившая солома. И дрожью пробежала по телам гостей вошедших теплая истома... Дров не осталось. Сняв топор с гвоздя, Иосиф встал, вздохнул: "Сейчас, оденусь..." И что-то там набросил на себя. В яслях тревожно засопел младенец. Лучина догорела, и вконец сгорев, внезапно вспыхнула по новой. Огонь ее смотрелся, как венец. Что за венец? Как будто бы терновый?... Нет, показалось. На лице её печальная улыбка стала горькой. Она с коленей убрала шитье, случайно руку уколов иголкой. С одежд вошедших капала вода. И капля крови на ее ладони здесь, в полутьме, блестела, как звезда на сумрачном, тревожном небосклоне. 2006 _^_ * * * Ох, эти поезда метро. Тысячи анаконд. Наркота, вытекающая из разбитых ампул. Накопительный фонд сомнамбул. Миллионы в день, убежав от быта, в адское жерло шагают маршем. Мясорубка небытия забита человеческим фаршем. Люди стоят - напряженно, неловко, сплошным частоколом сухой травы. Поезд останавливается, но память об остановках рассасывается, как швы. Ничего не остается, кроме оглушающей немоты. Толпы двойников на подземных стогнах. Кроме раздробленной пустоты, проносящейся в черных окнах. Конечная... Снова... Дьявольские качели. Мир - не красавец с журнальным лоском, а вот этот стоглазый, удлиненный череп со смятым мозгом. 2006 _^_

© Ренат Гильфанов, 2006-2026.
© Сетевая Словесность, 2009-2026.