Я не могу дать ссылку, потому что тут ссылки отвергаются.
Позвольте процитировать начало своего опубликованного в сети произведения№ 9, 2005
Эссе
Евгения Чуприна
Воспаленные самцы
(эссе или поэма, как угодно)
Люблю, как Мери Поппинс, их, вернее, как мать, гонимая восточным ветром по несколько ощипанной аллее, где волосы, как листья — с робких веток, а между ног — обугленные груши, согласные с законом притяженья всех тел к земле, и чтобы не нарушить его, роднятся с собственною тенью. Люблю их, проносясь в холодном танце, таких, порой для жизни неудобных. Люблю, как паровоз — мельканье станций, мужчин, до хрипоты мужеподобных.
Вооружившись теннисной ракеткой, они угрюмо шляются по барам, хвосты поджав, зовут метрессу деткой и требуют, чтоб отдавалась даром.
Что делать? Небо кажется с овчину, когда тебя за обладанье членом заставили изображать мужчину во всем его величье несомненном, а ты не в силах. Если ты — не матка, то вариантов несколько возможно, но каждый раз душа уходит в пятки, как спрашивают. Да, отвага ложна, но смелость где роптать? Иной и губки cусальным бантиком стыдливо вяжет.
Люблю их всех, кто узенькие юбки сестричек примеряет или даже подобно осени, в порывах странной, блестящие, как взмах бандитской финки, в своих поспешно скомканных романах хранит вразброс улыбки и слезинки.
Люблю, отбросив дамские сомненья — люблю целенаправленно, без страсти, самцов вообще, но быть совокупленья не может (впрочем, это в Божьей власти). Увы, люблю скорее как творенья, в которых Бог земле себя являет, чем как объект-субъекты приложенья инстинкта полового. Понимая, что не дано мне бренною природой принципиально отвергать влюбленность и что я нагнетаю год от года все больше половую напряженность вокруг себя нарочно, все ж, в обиде на низкий штиль общения на свете, лежу одна — хоть в обнаженном виде, но с потолком в приятном тет-а-тете. И те, которых я любить не в силах из-за строптивости энергий иньских, там реют на подолах сизокрылых своих плащей распахнутых эльфийских.
1. НЕПОНЯТЫЙ ПОЭТ
Сказать, что это было не мужчина, нельзя, ведь так несложно доиграться до сплина и какого-нибудь чина (а нет, чтоб до пропажи менструаций!). Мужчина — все, что предъявить способно иль доказать бесспорно факт наличья того, что вынимается удобно, но прячется покамесь из приличья. Однако, рассуждая субъективно (тем более что это снова в моде), скажу я, глядя вдаль ретроспективно: «Со мной подобный номер не проходит!» Решительно, слегка глаза потупив, я прошепчу: «Увы, он не мужчина», о нем воспоминая, как о трупе.
С поэтом спорить — вовсе не малина! Уж он привык, что, в споры не вступая, красавицы придерживают разум в узде восторга, и, как под трамваи, кидаются под маргиналов сразу, особенно под тех, кто злоречиво их с первой реплики кладет на место, как будто эти дивы, словно сливы, вомнутся не в постель, а в мякоть теста. Однако я, в нем замечая сходство с собой, что с психологией разврата не вяжется, хоть в этом много скотства, гоню поэта прочь, как супостата! Нет ничего для поэтессы гаже, чем склонность, потрясая сильным полом, в надрыве половом, надсадном раже весенних игрищ самку жечь глаголом рифмованным, а то вообще верлибром, немузыкальным, естеству противным иль голосом, от возлияний хриплым, цедить, цедить поэмы непрерывно. Но среди неудобств такого рода особенно противны рассужденья, что из-за жизни тягостной народа поэзия утратила значенье. На это им ответить подмывает, что из-за импотентности народа отныне больше секса не бывает и женщинам дарована свобода.
