ДУРНАЯ КРОВЬ
Рассказ из книги
Ясной памяти Кати Зац,
и хирургу Митрофанычу.- Планового поймал!
Как будто ещё вчера, здесь, на Лиговке, рядом с гостиницей "Октябрьская" оперуполномоченный Самарин торговал с рук папиросами "Беломорканал" (пачка-тыща) и не торговался, но вскоре истошно кричал коллегам из "пятёрки": "Планавова паймал!.."
Опер Самарин очень любил таких вот... Чистеньких, укуренных или вдетых мальчиков и девочек из благополучных ленинградских семейств. С карманами, набитыми душистым сигаретным табаком, хрустящими долларами, серебряными зажигалками Zippо. И даже во сне оперу снились волшебные формулировки протокола: "вытруска из из карманов брюк", "выборка из ногтей", "соскобы с ладоней рук"...
Стоп...
Это же из другого рассказа!
1.
Хороший писатель Сомов недавно сказал мне: "...и вообще, пора бы уже, Костян, в натуре - завязывать с автобиографической темой!"
Нет, "в натуре", он не сказал. Не в его стиле.
И не в моём: "Ну да, Сомафф, да..."
Ещё раз можно.
Нет, два.
Ну - четыре.
А вот уж потом... За словом в карман полезу. Покатаю тёплые шары метафор. Нанку поскребу. Обнаружу: многозначительные крошки многоточий, обгоревшую спичку восклицательного знака, конский волос вопросительного, подсолнечную лузгу междометий и... что там ещё?
Канцелярскую скрепку межстрочного интервала?
Скорее, абзаца.
Точно, абзаца.
Точка.
Абзац.
Нравятся мне абзацы.
Красные строки.
Цезуры без цензуры: острые зубочистки подтекста, занозы на совести: не научившись прежде говорить правду, не научишься и врать. Ватные палочки. Почти по Достоевскому. Да-да: "...просто люби их, и не пытайся понять". Сюжет неизбежен и головокружителен как... Пускай будет "как оргазм". В завязке я. Кульминации не будет. Сублимируем, трали-вали? Развязать всегда успею. Наливай.
Думаю, что и это пройдёт. Возрастное. Болезни нарратива. Семантическая афазия. Синтаксический коклюш. Морфологическая ветрянка. Пунктуационный диатез. Ну, хватит. Завёлся.
Нагло и талантливо соврать мне пока что не удаётся. Мешает город, однажды вставший на моём пути. Город, где лучший способ сказать правду - это скрыть её.
То есть наоборот.
Наоборот, потому что этот город самовлюблённо смотрит на своё отражение во влажных зеркалах рек и каналов, город, в котором и я, глядя на перевёрнутых людей улиц и окна домов, заставляю себя ещё подробнее всматриваться в них. И видеть во всём этом оттенок высшего значения.
И страх мой заканчивается там, где начинается неизбежное.
И какое мне дело до его "ценза осёдлости": ведь я-то знаю, что прожил в этом городе, по крайней мере, две жизни. Две - по крайней мере. Может случиться, что и ещё одну проживу. Всё равно, это больше, чем у тех, кто приехал сюда "навсегда" и... что сделал? Купил жильё и прописался? Ох, если бы всё так просто... Но архитектурные переживания волнуют меня сейчас больше, чем эти люди.
Хотя люди волнуют больше: ведь я строю свой город. Недавно начал. Скоро годовщина. Пора населять его - если не вымышленными людьми, то хотя бы теми, у кого меня больше нет.
Уж они-то не будут задавать дурацких вопросов и писать глупые письма.
Впрочем, пускай пишут.
"... и не пытайся понять".
Они-то, мои вольные соавторы, тоже знают этот секрет: то, что невозможно изменить, нужно хотя бы описать. Но они молчат. Синяя "икеевская" сумка, под завязку набитая мятыми письмами и черновиками, своими и мёртвых друзей. Она скрашивает моё нынешнее топографическое отчаяние. Десяток старинных гибких дисков "5.25", которые ещё надо умудриться - ("удмуртиться" - вдруг подсказывает мой дрессированный "ворд") - открыть и прочитать, несколько видеокассет, замызганная пластмассовая флешка, обмотаная скотчем. Уже немало.
Но не будем спешить с демографическим взрывом.
Создать удобства. Всё время забываю построить церковь. Или монастырь вместо тюрьмы. Кинотеатр... Ладно, пока обойдёмся видеосалоном. Фотоальбомом в мобильном телефоне. Школа, больница... Гавань и порт. Обождём с кабаком. Обойдёмся аптекой. Несколько литров перцовки цвета жидкой артериальной крови. Таблетки кодеина - от головной боли и многозначительного кашля, чёрный чай - зелёный, гитара - деревянная гетера с надувными струнами.
Публичная библиотека.
Ещё нужны хорошие дороги. Хотя бы несколько. В центре. Две, как минимум. И окружная. А то получится как в той детской скороговорке: "Еду я по выбоине, из выбоины не выеду я". Так вот, дороги.
Только без дураков.
Поехали.
2.
На трамвайной остановке Лиговского проспекта стоит невысокий и жилистый человек, интернационального облика. На лошадь похож. Он собирается сесть в подходящий трамвай. Я его знаю. Это шулер, карманник и великий пройдоха Боб Верёвка. Только я в курсе, что Верёвка ещё и поэт. Люди, обладающие такими качествами одновременно, всегда притягивали меня как магнит.
- Боб! Боб! Да Боб-же... Борис Михалыч!..
"Ага!.. Попался на "Борис Михалыч"! Значит, всё правильно..."
- Верёвка!
Не узнает. Конечно. Я килограммов тридцать прибавил в весе. Из-за щёк ушей не видно. И контактные линзы.
- Игры Злой Неволи...
- Слепой! Мы же думали... Лоб тебе зелёнкой намазали и бирку на ногу повесили... Я же заходил тогда к тебе, когда с этапа... Цирику пришлось воздуха сунуть. Ты получил?..
Меня так и подмывает ответить: да, мол, на прошлой неделе... Похоже, время для нас с Верёвкой тикало по разным законам лирики. Буду делать вид, что так оно и есть.
- Так это от тебя бацилла на больничку зашла! То-то шнырь глаза отводил, когда ещё и шило в наволочке нашёл...
...Ну, сука-какая, опять гости моей столицы ничего не поймут.
"...Давай нормальным языком, для нормальных людей!"
Да где ты видел "нормальных" людей, читатель?
По телевизору?
В какой передаче?
Так ведь я тоже смотрю эти ситкомы и не всё понимаю...
Знаешь что? Спроси у своих знакомых.
Кто-нибудь из них обязательно знает, о чём речь....- Где был? Кого встречал? Живой? А, писатель? Ну ты и распух! Знаешь, на кого ты стал похож? Да на Олега Табакова в юности... А ты чё без очков-то? А я - что я? Пруха! Терпила кони двинул. Адвокат не дурак. Закрытый тубик. Амнюха. В общем, пять лет. Топтал три. Прики-и-инь? С моим-то букетом? Ну, а ты чё?.. Заработать - хочешь? Лохушку подтянешь? Маякнёшь?..
Я внимательно смотрю в зрачки Боба. И не нахожу их. Ясно? Вот почему Боб так радуется нашей встрече. Нафиг бы надо. И на кой хрен я его окликнул. Кабы опять в какой-нибудь блудняк не влезть. Да не... Гнать измену прочь. Вот уж кого-кого, а Верёвку я рад видеть. Всё неспроста сегодня. Верёвка свяжет... Будет связным, короче, между мной и этой реальностью. И городом. Это же он обмолвился однажды, в крестовской хатке: мол, что тут поделать? Когда - "страна поэтов и воров"... Та ещё штучка, этот Боб. Сейчас, как ни странно, главное - не набухаться. А набухаться - страсть как хочется. Наверное, набухаюсь.
Я мямлю от забытого напора. Волчьим ветерком повеяло. Борис Михалыч серьёзный урка. Не то что молодые столичные.банько, с которыми мне приходилось в последнее время делить пространство. Менеджеры "средней" руки. Офисные панки-чистюли. Завсегдатаи "удавкома". Кибердрочеры.
- Боб, ты же знаешь... Я только оперу пишу. Я больше ничего не умею. Пошли... Где-нибудь посидим. Сделай выходной. Здесь недалеко. Должно быть одно местечко. Если не пропало.
Боб оглянулся по сторонам, подозвал подростка в начищенных до блеска модных туфлях. Майка-сеточка, пиджак на согнутом локте, модельная стрижка. Боб сунул руку в карман и отщипнул несколько купюр.
- Димок, вот, кури до завтра. Ступай до хаты, покушай, сходи в библиотеку, всё на столе. Завтра в час пик будь на трубе.
Пацан пошёл ловить машину.
- Напарник? С пиджаком - это вы ловко придумали...
- Да не... Это старый фишак. Подструнок пока. Талант, надо сказать. "Художник" он. Ну, ты понял, да?.. Не пьёт, не курит, матом не ругается. Сейчас таких... Не делают. Книжки любит читать. Маленький ещё. Диски с прилавков таскает с игрушками, да кино... Понял, да?.. Сейчас молодёжь всё больше через этот компьютер норовит своровать. А так, чтобы с народом побыть... В очередях... Пообщаться... Хе-хе... Старею я, что ли, Слепой... Куда?
3.
- Пиво. Четыре кружки. Нет, две. Выдохнется... Селёдка у вас - норвежская? Не пряного? Четыре с селёдкой. Две солянки с грибами. Борис Михалыч?.. Водку будем пить, или ты... И триста грамм водки. Хорошая водка? Тогда её. В графинчике. И хлеба. Хлеба побольше.
Название водки подкупило. Питерское. В голову лезут мысли с последнего места работы: "А "откат" за "брендовое" название Розену, интересно, заплатили? Хотя... Ведь тут верная отмазка. "Вальс-бостон" - он и в Африке - вальс-бостон"...
- Слепой, да я жрать не хочу... Ну? Ты чё здесь? Прямо с поезда? Ну ты даёшь... Жалуйся. Рассказывай. Кричи. А помнишь этого...
- Да погоди ты... Давай, выпьем. У меня ещё внутри всё дрожжит...
Соткой обжечь сухой пищевод. И пивом запить.
Боб снимает очки, дышит на них, смотрит в окно.
Что там, за окном? Улица, Памятник, апетка воспоминаний?.. Другая версия?
- Чё, любишь Ленинград?
- Борь. Правду говорю. Я вдруг подумал...
- Да понял я! За должком приехал? За туманом? И за запахом? Ты мне давай тут... Без патетики только... Ле хаим!
Я быстро и сладко, как бывает после бессонной ночи, хмелею, и с приязнью отмечаю, что Боб не впал ни в эзотерику, как некоторые засиженые зеки из числа сильных натур, ни в блатную "бычку". По совместной изоляции Боб запомнился мне как любитель и теоретик восточных единоборств. Боб в форме. "Без патетики..." Надо же.
- Отвечай, зачем приехал?
...Пальцы не гнёт, не сквернословит. Дорогая и модная оправа с тонированными стёклами. Одет с иглы. То есть, с иголочки... Ну-у, потарчивает... Подумаешь! Он уже лет тридцать "потарчивает". И при своём полтиннике выглядит на сорок. И мозги у него живые и восприимчивые, как у пацана. "Щас таких не делают"... Что ж, понятно. Тюрьма "хранит".
Нужных слов я подобрать не могу. Но с Верёвкой можно не церемониться. Он всё равно выкупит. Уже выкупил.
- Я вдруг подумал, что слишком много... Короче, Боб... Крови здесь оставил, чтобы не вернуться. Да я и не "вернулся", Боб. Я так просто... Просто приехал. Соскучился.
- "Просто"... Опять - "просто"? Ты мне без "просто". Не лжи мне! "Соску-учился"... Ты ду-у-урень! Все - наоборот, сейчас все - в Москву едут! А ты - на заплёванную Петроградку... Давай, будем... Кампай! Ну, а дальше-то что? Погоди, попозже расскажешь. Пойду на волю, звякну кой-кому. Давай ещё по пиву, сушняк, блин...
Хорошее пиво это. "Двойное золотое". Надо ещё взять.
От советского интерьера в бывшей кашечной-"какашечной" на Пушке осталось только резное деревянное панно на стене. И то ладно. Есть на что глазу опереться.
Прошлое, где ты? Ку-ку?..
Тогда многие забегаловки были украшены чеканкой три на четыре метра или сюрреалистической мозаикой из осколков разноцветной кафельной плитки. Стоячие пластиковые столики с крючками на днище столешницы - для авосек. Гранёные стаканы, засохшие бутерброды с сыром, котлеты в тексте...
В общем, не мне вам рассказывать.
А сейчас в кашечной - пивняк. Со всеми делами: фирменные сифоны с пивом трёх сортов, салатики, коньяк, бутерброды с икрой и жареная корюшка круглый год. Вообще, это должно быть медленное повествование... Для Рыжего Макса Чернышева и тёти Тани Чагинской. Для их друга, искусствоведа Андрея Коня и его братка Сапего. Для Славы Нерози и Верочки Бесединой. Что мне - жалко нескольких комнат для моих бессмертных товарищей?
Да ладно. Не будем об этом.
Но, всё же, всё же... Давай избавимся от этого морока, вспомним, как мы бежали сюда голодными, со Свечного, проходными дворами - Достоевского, Кузнечный, Колокольная, Марата... Зажав в кулаке пятнадцать копеек: сладкая рисовая каша с изюмом и черносливом в горячем глиняном горшке, а сверху - кусок сливочного масла, тающий на глазах. Хлеб - бесплатно.
И кофейные чашки - украсть.
Я вспоминаю и забываю, вполуха слушая рассуждения Боба.
Боб вернулся с лихорадочным блеском в глазах и бегающими на скулах желваками. Его тотчас, что называется, "пробило". О времени и о себе. Да это и к лучшему. Мне же хочется сейчас тихонько бухать и помалкивать..
- ...И ведь на самом деле... Ты посмотри, Слепой... Прочёл я тут на зоне роман Фейхтвангера...
"Браво, Боб! Небось, "1937"?
- ...Слушай, что он буровит про Баварию начала прошлого века...
- Боб, скушай что-нибудь. Солянка стынет. И очки надень.
- Не хочу. Что ты так смотришь? Зрак сидит?.. Жвачка есть? Так вот. Я продолжу, с твоего позволения... Ты слушаешь? Ты где?.. Щёлк-щёлк! Так вот. Роман Лиона Фейхтвангера. Называется "Успех"... Читал? Ну, а теперь оглянись вокруг... Что было у тех бюргеров, которые превратились в фашиков? Да то же самое, точь в точь, что и у нас сейчас. Что у них было? Три основных темы, по жизни: строить, пиво варить, свинячить... Так и у нас сейчас! Пиво не варит только ленивый. Свинячат все... Кому ни попадя. Урла совсем распустилась. Строят... Вот поедешь за город, сам увидишь.
...Медленно до меня доходит, что я снова здесь. Обитатель, пешеход, пассажир. Собеседник тире собутыльник. И это мой город?!. Нет, не похоже. Это... такая же москва. Опять я оказался не готов к переменам. Я никогда не бываю готов. Всё изменилось. А я - нет.
Вот бы так - я изменился, а "всё" - нет.
Но скорее всего будет так: "я" - нет, а всё изменилось.
Тзе бред.
Вон отсюда! - пересечь улицу, нырнуть в проходняк, в котором на стенке большими буквами, синей масляной краской написано "всё что было однажды приходит вновь и вновь", помочиться на жёлтую штукатурку, выбежать к Невским баням на Марата, встретить у ларьков художника Петухова-Аксиненко или музыканта Славу Задерия, напиться с ними, очнуться в чьей-нибудь мастёре...
Нет, непродуктивно. Это было уже. Помни о ежедневном отчёте Центру. Притворись разведчиком, как в детстве. Или персонажем Берроуза, как в юности. В кармане у тебя есть ключи от комнаты, где из окна виден шпиль Петропавловки. Похвастайся. И соседей всего двое. Сейчас посидим с Бобом, и поеду знакомиться. Или пойдём пешком? Через Ваську? Нет, лучше через Кировский мост. Через Марсово поле и Летний Сад... Чу-де-са. Там видно будет. Устану, поймаю машину. Да и вообще... Хочу в метро. Соскучился по метро. Люблю Ленинград. Ещё хочется оценить уровень местной "наружки"...
Боб отчаянно гонит. Я незаметно включаю под столом диктофон. Отвратительно. Вполне "отврапопельно". "Так говорит Корамыслов". Как трудно. Всё же. Оставаться. Прекрасным Дилетантом На Пути В Гастроном! Сьел, шурик? Привет тебе от Гребня. А ещё мне очень интересно. Интересно, чем это Боб вмазался таким... интересным?.. На жёсткий "винт" непохоже. Но точно какой-то психостимулятор. Я тоже хочу. Так, без ажиотажа. Если предложат. Мне и так...
...- Значит, сам Митрофаныч тебя штопал? Митрофа-а-аныч... Уважаю. Его же полстраны нашего брата знает! Ножевое в селезёнку он мне как-то шил. Заражение было. Там же, на Гааза. Да-а, было дело... А прикинь, тут его недавно по телику показывали, в передаче, ну, знаешь, наш, питерский, Кирилл Набутов ведёт? Во-во. "Один день". Хе-хе... Ивана Денисыча... Сколь! За томящихся в неволе! Любезный! Ещё триста! Прозит.
<...>
Тут, кажется, купюры шелестят... На самом деле, "без купюр". Год високосен, я сентиментален. Скорей всего, я на пути к успеху. Или к Успенью. А вообще - к прощанью. Я читаю Бобу стихотворение. "Всё, что было однажды - возвращается вновь. Белой тряпочкой машет на прощанье любовь. Я хотел оглянуться, ей в глаза посмотреть, мне уже не вернуться, до свидания, смерть! Так спешил, так старался, оставлял на потом. Только поезд - остался, а уехал - перрон. Близорукую память не закрыть как тетрадь, больше незачем падать - для того, чтоб летать. Обнаружить потерю я теперь не спешу. Но надеюсь. И верю. И боюсь. И прошу...".
Боб: "Стой, щас угадаю! Пастернак?.. Да ла-а-дно, не лжи мне!.. Видел её? А сына видел? Ну и правильно. Я же тебе говорил, тогда ещё... А, может, ты не дождался поворота трамвая? Или не там слез? Назови это кармой. Да хоть снова сбеги в Москву, мудила, и назови это судьбой... В Москве назови это - "незаконченный гештальт"... Знаешь - за гештальт? Вот - что с тобой происходит. Плюнь из окна высотки или выпрыгни из него. И вернись сюда. Поймешь, что разница небольшая. Лично я вижу только один выход... Вспомнить и забыть. Помнишь?.. Кто не умеет забывать, тот вызов вечности бросает. И гибнет. Падает тетрадь. Стучат в окно. Собака лает. Чужбины нет, пока никто дорогу у тебя не спросит на родину. Одень пальто и выйди вон. Там ветер носит, русалка на ветвях сидит, и речка подо льдом блестит, там современный тарахтит Везувий, ласточка летит...
- Борис Михалыч, ты - достал! "Без патетики"... Съешь что-нибудь. Давай закажем. Или - поедем... Подурим. На Острова - поехали? А то - в Павловск? Девок найдём... Только заедем ко мне сначала, я вещи брошу. Оставь под ковриком ключи и дверь закрой. Пускай не станет тебя - скрывайся и молчи - для тех, кто старое помянет. Очки как бабочка взлетят на переносицу, а слава... Всего лишь новая оправа и в прошлое короткий взгляд. Как-то так, Боб Михалыч... Очки не забудь. Ты мне в пиво ничего не подсыпал?..
Не подсыпал он... У Боба шприц в башке. Ну, а если не шприц, то несколько глотков хорошего чифира. Воздух вокруг Боба в такие моменты искрит и пузырится адреналином.
"Маяк".
В метро Боб наклоняется ко мне, и, перекрикивая шум вагона, продолжает свой напористый монолог.
- ...Вспомним, и забудем! А потом опять вспомним! Уже не для себя, а для тех, у кого нас больше нет! А в уголку поставим автограф!.. То есть - эпиграф: "Рукописи не горят. Рукописи - гаснут"! А ещё - "Передай другому и прочти"! Или - "Сожги и передай другому"! Или нет, не так: "Передай другому и сожги"! Сожги, и напиши, как сжёг! Хорошо? Хорошо ли горело? А?!. Гори-и-и, гори-и-и!.. Ясно?! Нет, ну, ты колись, - зачем приехал?!.
Во прёт чувака. Аж завидно.
...Мы сидим на булыжниках Петропавловской крепости, дуем из горлышка минералку "Полюстрово", которая оставляет во рту привкус ржавчины и скрип зубов. Курим, поплёвываем в Неву.
После дорожки фенциклидина толщиной с мизинец, наступила моя очередь трезветь. Мне вдруг захотелось сыграть с Бобом в Вильгельма Телля. Только, чур, на интерес.
- А дальше... Боб, только если тебе интересно... После той драки я очнулся в карцере. Меня выпустили раньше. А тебе ещё трое суток на киче оставалось париться, так? Когда я вернулся в хату, никого не узнал. Раскидали хату. И положение изменилось. Дальше, Боб... Погоди. Щас, тисну тебе роман... Я диктофон включу-выключу...
- Да ты чо, в натуре?!.
...Я вылажу из воды. Нефтяные пятна на ветровке. Вытряхиваю воду из ушей. И Боб рядом скачет на одной ноге. Его я тоже утянул за собой.
-Так ты чё, и весь наш базар писал?
- Ну, почти. Борис Михалыч, ты охуел, в натуре... Порожняка ведь не было...
- Да если б я тебя не знал... Вот все вы, блядь, москвичи, какие-то... - "Москвичи" в устах Боба звучит как "пидоры". - Пошли отсюда. Быстрей, а то простудимся...
- Зато ты почти протрезвел. Пошли хоть в крепость, отожмёмся... Боб, ты не ругайся. Я же специально! У тебя, кстати, есть ещё что-нибудь?
- Ах ты рожа хулиганская... А у тебя?
"Рожа хулиганская" - страшнее ругательства придумать нельзя. Боб лыбится и хлопает меня по плечу: "Я знаю..." Мы покупаем две бутылки коньяка, билеты в зоопарк, и заходим к знакомой Боба, уборщице вольеров - обсохнуть и бухнуть.
Ну, и ещё кое-что.
4.
...и меня вырвало какой-то чёрной дрянью.
Спустя какое-то время, с перерывами, я стал воспринимать звуки. Я слышал, как где-то далеко, и одновременно близко стучали кулаки в окованную жестью дверь, и голоса моих сокамерников орали в шнифт и в закрытую кормушку: "Корпусной! Корпусной!! Доктора!!! Доктора позовите!!! Человек умирает!!! Человек умира..."
Доктор так и не пришёл. И тоннеля со светом в конце я не увидел. Так, нора. Нора-нора-но-рано. Рано. Рано, значит. И не ангелы, а черти тащили меня вниз, и вся прошлая жизнь не проносилась передо мною в ярких картинках: перед глазами был отчётливый негатив. Рано. Над головой - белые решётки галёры и чёрный свет ламп дневного освещения. За руки, за ноги, белые тени арестантов волокли меня куда-то вниз, и тапочек соскользнул с ноги, тапочек, та-а-апоч-е-е-ек!.. - а зачем тебе в аду тапочки?.. - соскользнул с ноги, и я так хотел сказать что-то важное сказать, и мне, наконец-то, не было больно.
Я очнулся и сразу почувствовал резкий запах псины.
Огромная морда восточно-европейской овчарки склонилась надо мной, горячим и шершавым языком вылизывая мою щёку.
Сердце упёрлось в кадык, я с шумом выдохнул: "Ф-ф-фу...". Собака вдруг улыбнулась и что-то проворчала. Медленно и осторожно я повернул голову. Я лежал в середине так называемого "круга", в центре "креста". Невдалеке маячили две серых фигуры. "Пи-и-ить" - прошипел я в их сторону. С языка собаки капала слюна. Она шумно дышала и голова её покачивалась в такт дыханию. Ей было жарко. А я продрог на каменном полу.
- Смотри-ка, живой! Нельзя тебе...
- Собаку... Собаку уберите.
- Куда мы её уберём... Санитары мы. Нельзя тебе пить, по ходу... Непонятное у тебя получилось. Всю хата в крови. Ты не дёргайся лучше. Ща скорая приедет. Вольную вызвали. На Гааза поедешь. На больничку. Уже думали, ты по зелёнке отчалил... А вон капельницу несут.
Из сумрака выплыла толстая очкастая баба в белом халате. Она цыкнула на собаку и наклонилась надо мной.
- Живо-о-ой? Фу, блядь, ну и вонь... Пить хочешь? На вот... - Она засунула мне в рот кубик льда. - Сейчас давление тебе замерим... Шевелись осторожнее, урка... Крови ты потерял немеряно. Ну?!! Чё встали?! За капельницей кто идёт? Не хватало нам ещё трупака тут...
Я провалился в холодную серую вату.
...и очухался в тёмной кабине "Скорой помощи".
Рядом сидел человек в погонах и фуражке. Мент.
Мент спросил:
- Живой, что ли?
"Чё заладили? Живой-живой..."
- Слышь, командир, дай закурить.
- Нельзя тебе... - неуверенно сказал цирик.
- Да мне сейчас... Всё можно.
Тот выковырял из мятой пачки дешёвую сигарету. Без фильтра.
"Рали", бля... Самое плёвое курево... Водоросли сушёные. А у меня в хате блок "Мальборо" остался... Впрочем, дело моё... Табак. Нашёл, о чём жалеть, дурилка картонная... И на этом спасибо. Махну не глядя...".
Огонёк зажигалки осветил кабину. Над головой блеснул пузырёк капельницы.
- Старлей? А чё стоим-то, старлей?
- Мост разведён. Вот и стоим. Ты это... Держись, что-ли.
- Премии лишат?
- Хм. Ладно, я тоже выйду, курну. Лежи смирно.
- Командир... Дверь открытой оставь, а? Пожалуйста...
От никотина сладко закружилась голова.
Мент подёргал наручник на моей руке, пристёгнутой к носилкам, отодвинул боковую дверь и вышел. Перебив дымок болгарской вонючки, в кабину ворвался острый запах Невы. На саксофоне кто-то играет... И вовсе не "кто-то". Знаю я этого хиппана. Да его все знают - патлатого очкарика в нелепой оправе. Он всегда здесь в туристический сезон ошивается. На Дворцовой или около моста, напротив Кунсткамеры, как сейчас. Дует в трость над чёрным футляром. И его репертуар я помню наизусть. Вот сейчас будет эта тема... Как по заказу. Сегодня для меня.
We are all just prisoners here of our own device
And in the masters chambers they gathered for the feast
they stabbed it with their steely knives
but they just can't kill the beast
По одной из версий, "Орлы" спиздили и перепели эту балладу у "Джетроталл", а "Отель Калифорния" - это сленговое название тюремной психушки. Или церкви сатанистов.
В распахнутую дверь я вижу поднятую ладонь моста, кусок бледного неба, туристов с бутылками пива в руках, слышу их смех, вдыхаю пряный аромат выхлопных газов. Давно не нюхал... Городом пахнет, свободой! Машины накапливаются. Значит, скоро сведут. А мы ведь на Ваське... До Съездовской отсюда - десять минут ходьбы. А вот бы сейчас рвануть, да?! Дворами! Как в кино!
Last thing I remember. I was running for the door
I had to find the passage back to the place I was before
Relax, said the nightman we are programmed to receive
you can check out any time you like but you can never leave
Не очень оптимистично. Попса, в общем. То, что со мной сейчас происходит. Попса. Потому что так не бывает.
...What a nice surprise what a nice surprise bring your alibis...
На Дворцовом, значит, застряли... А какого хера они не погнали через Литейный?!. Я же сейчас сдохну тут!
К горлу подступила тошнота, я с трудом взмахнул рукой и выбросил окурок.
Капельница закончилась.
Мент залез в кабину, захлопнул дверь, машины дружно заворчали. Я смотрел как в рассветных сумерках надо мной проплывают фасады знакомых домов.
5.
Я тащу пьяного Боба к себе на четвёртый этаж, в квартиру на улице Воскова, дом пять, квартира семь. Внутри организма Боба борются две великие силы: алкоголь и амфетамины. Алкоголь побеждает тело. Фен будоражит мозг.
Боб оживлённо бормочет:
- Писатель... С диктофоном... С понтом, под зонтом... А что ты написал, писатель? "Войну и мир"? "Дон Кихота"? "Приключения Буратино"? Да кому они нужны, стихи эти... А - пошли они все... Пошли! Стихи попоём, песни поплачем! А, Слепой? У тебя гитара есть? Ты роман напиши. Интересно им... Про что интересно - интересно?!. Только лаве и лав! Слышь, как ты... О!.. Мне вот про жратву - всегда интересно! Я сам готовить... Давай, рыбки поджарим, а?.. Всегда - про еблю. Про деньги, да... Найти или своровать. Или выиграть. Или проиграть. Как упал человек... На самое дно. Да глубже, глубже! Стой, покурим... ...Только про это никто не пишет. Все пиздят. Никто не выбрался. А вот про то, как встал... Как поднялся... Вот это мне интересно, да... Да и вообще... На свете вещей... О которых можно написать... Много, но сказать о них нечего... Спать хочу. Далеко ещё? Спать, спать...
Алкоголь начинает и выигрывает.
Какой долгий день сегодня! Иногда выпадают такие дни. Они потом запоминаются надолго. Такие дни тянут за собой другие дни, вполне порожняковые.
Я переоделся в сухое, теперь сижу и греюсь у плиты на коммунальной кухне. Философствую на табурете. Бедно, но чисто. Главное, что тараканов нет. Для Питера это редкость. Соседи мои куда-то зашкерились. Полчаса назад бабахнула полуденная пушка. И я ещё почти трезвый. Я приехал сегодня утром, всего-то - пять часов назад! Круто... Боб спит в моей комнате, на полу, закутавшись в спальник. Ещё в комнате есть кресло и стол. А мне хочется двигаться. И по прошлому опыту я уже знаю, что в такой "длинный" день нужно отрываться по полной.
С мыслью о непоправимой ошибке, я подхожу к телефону в коридоре.
- Привет, Зац.
- Ну... Ты, что ли? Ты откуда? Из Москвы? Ты чё, дурак? В Питере нехуй делать! Вообще - нехуй!.. Возвращайся немедленно! Да ладно, я шучу... Как там Лена твоя? Ага. Ага. Понятно. Слушай, у тебя деньги есть? Приезжай, а? Пива мне купи. Или спирту, хотя бы. Мне так хуёво...
- Боб... Ты не спишь? На выход, с вещами! Шучу. Я тут выйду ненадолго. Соседей моих увидишь, скажи, что тебя Костя зовут. Костя, запомни, не Слепой, и не Гена Клетчатый... Вернусь, разберёмся, кто тут прописан. Выпивка на подоконнике. Пиво есть. Шмотки твои на кухне сохнут, над плитой. Остальное ищи сам. Всё, что найдешь - твоё. Дождись меня, ладно?
Боб хватает меня за рукав и взволнованно говорит:
- Не ходи никуда! Тебя схватят!
- Да ты сбрендил, Борис Михалыч! Я до Финбана и - обратно. Хочешь, вместе поедем?.. Мимо "Крестов" прогуляемся, а? Молодость вспомним?
Боб отворачивается к стене и бубнит в обои:
- Дурак ты, Костя... Подметут тебя. А ты молчи. Украл - молчи, потерял - молчи, написал - молчи. Всё потом... Молчи до последнего, как на духу. Как, бля, на очной ставке. С моих слов прочитано верно, мною записано. Я бы сам написал... Так кушать хочется... У тебя рыба есть? Так рыбки хочется... Давай рыбки поджарим, а?..
6.
После крохотной тюремной камеры, небольшая комната с широкими окнами кажется огромной и светлой. Намордников и отсекателей на решётках нет. Чистое бельё. Вообще всё - отвычно чистое. И белое.
Это - реанимация. Врачи. Хирург Митрофаныч.
- Этого - готовьте к операции. Утром. Крови ему дайте, не забудьте. Пить не давать.
Что это значит - "крови дайте"? Да ещё и "не забудьте"?
Рядом со шконкой на табурете стоит алюминиевый крухан с водой. Из него торчит деревянная щепка, вроде той, которыми едят мороженое, с клочком ваты. Мне хочется пить взахлёб. Курить. Жрать тоже. Уже хочется. Жить тоже. Поэтому я всего лишь смачиваю влажной щепкой пересохший язык. В палате есть какие-то соседи. Но я, в полубреду, пока их не различаю. Пахнет хлоркой и едой.
Миновал полдень.
К вечеру я чувствую, что смерть близко. Совсем рядом. Пиздец мне.
В теле возникает ощущение родом из детства: я уменьшаюсь. И увеличиваюсь одновременно - распухаю, выворачиваюсь наизнанку, становлюсь чёрной точкой, тяжёлой и твёрдой - металлический шарик в ладони. Как весь земной шар. Как песчинка. И снова - обратно.
Я не боюсь. Так, тревожусь. Словно... Словно собираюсь прогулять выученный наизусть урок. А ведь это глупо. Отвечать всё равно придётся. И стариков жалко. И брат не поймёт. И сына не увижу. И тебя, дура ты.
Чтобы как-то вытащить себя из этого полуобморочного состояния, я не могу придумать ничего лучше, чем начать дрочить.
Мне хочется жить взахлёб.
Из. По. След. Них. Сил. Я. Вы. Зы. Ваю. К жизни. Всех... Своих... Да и чужих! - давай сюда же! Же... женщин...
Ну, или хотя бы одну. Ту самую.
Вот это оргазм!!!
Стискиваю зубы, ноги сводит судорога, и я кончаю, не выжав из себя ни капли спермы.
Угрюмо удивляюсь этому факту.
Видать, плохи...
Потом меня возят на тележке. Делают рентген, ещё что-то. Какой-то мудак в одном из кабинетов, рукой в резиновой перчатке втыкает мне со всей дури палец в жопу. Я ору и матерюсь. Голый, лёжа на белоснежных хрустящих простынях, я чувствую себя лёгким и невесомым, как пёрышко. И беззащитным до такой степени, что и защита уже не нужна.
Моё место у окна. На шконке, скорее напоминающей реквизит фокусника-иллюзиониста - с массой рычагов, подпорок, отвесов. В палате лежат ещё двое. Понаблюдав сквозь полуприкрытые веки за соседями, которые довольно бойко передвигаются по палате, я делаю вывод: "чушки какие-то".
Приходит "в гости" добродушный пожилой арестант, приносит пригоршню фильтровой расспыухи и печенье. Говорит, что уже "знает за меня", шепчет про соседей: "Сопляк - "петушок" с "малолетки". Этот, второй - тоже с "Крестов", "саморез" - ложку заточил и брюхо себе вспорол. С ним тоже - поаккуратней. Чёрт какой-то... Чифир будешь?"
На рассвете меня будит молоденькая медсестра. С медбратом. Весё-о-олые! Практиканты, что ли? От них за версту несёт свежим спиртом и малосольным огурцом. Они беззаботно ржут и начинают ковырять скальпелем под моей левой ключицей. Волей запахло... Они хотят поставить мне "подключичник" - катетер для капельниц и уколов. Задание у них на сегодня такое. Лабораторная работа, бля. Посмотреть, что там у меня внутри. Мне даже не больно. Только очень щекотно.
- Та-а-ак... Не получилось, Свет... За-по-ро-ли... Дай-ка, теперь я... С другой стороны попробую...
Приходит врачиха с капельницей. Она говорит неслыханные слова!
"Пацанчик, потерпи, миленький, родненький...".
Пла-а-акать хочется!..
Но заплакать я разрешу себе только через пару недель, когда наше хирургическое отделение поведут в баню. Там толпа татуированных людей обступит меня с расспросами: "Что ж это они с тобой сделали, брателло? Ты откуда? Да ты... Крепыш Бухенвальда!"
И вот тогда невидимые слёзы потекут по моим щекам, от глупой радости, от вдруг нахлынувшей благодарности за ободряющие матерки, за слова старого, всего "в куполах", уголовника: "Ничё-о-о, пацан! Были бы кости!.. Верёвку в "Крестах" замочили по беспределу, слышал? Ну чё, вспотел?.."
Врачиха прогоняет пьяных практикантов, быстро "ввинчивает" мне катетер и приносит несколько пакетиков с... Вишнёвым соком?.. Пить хочется. Квадратные, бордового цвета пакеты. "Это что это?" "Вот это - крови тебе немножко... А вот это - плазма, пацанчик, плазма... Ведь твоей группы крови - нету. Это и будет твоей будущей кровью".
...- А где я тебе её возьму?
В операционной, вокруг пучеглазой хирургической лампы, роятся августовские мухи.
Молюсь, как умею.
- Не ссы, арестант! Щас, ширнём тебя... Кайфово буэт. Давай, поговори со мной... Считай до десяти. По какой статье-то сидишь?
- Два два... два.. двавад в ад... в ад...
- Голова! Воздух есть?! Говори со мной! Жалуйся! Говори-говориговориго...
Американская супружеская устная игла плотничества.
Тахометр аспирина бульдога прямоугольника болотистого возврата.
Путаница бригады: моложавость изобретается, гардероб зеленой зоны разрушает
лайковое, причудливое обязательство оценки.
Выступ авиалинии.
Члены племени бросаются в оборот бюджетной хроматографии.
Подумавший байонетный дейтерий, покатавшийся на лыжах.
Устойчивость склеротического ускоряет резюме топорика возмущения.
Быстрый мертвый груз.
Стерадиан буржуазии куманики рабства нападения.
Штифт амперметра нежится у вызывающего оператора гастронома.
Пятна.
Испуг.
Ваза.
Задавание ритма покрова задержки.
Затухают компоненты броска дерева!
Нижеуказанный последовательный собственный вектор побеждает
враждебность рекламных щитов кричащего прокола.
Обниматься!
Иттербий утверждает частушки ножен эмблематического груза.
Косо строгать этимологию!
Запретить: оптовика, бич дуги, шимми помощи.
Жених - лимонная, женственная акробатическая тональная
сковорода внизу грудины - приглашается.
Высота оправдывает.
Декларировать:
двустороннее спокойствие открытого признания гречневого варварства -
союзника временного пребывания.
Конкурируют: кабельный судья и перегиб челнока
постусловия лояльности сожаления.
Тонический - оплакивается.
Сыр наказывает преисподнюю дров затмения.
Убогий риск.
Общее благо: мазня лицензиара америция буньяна гнусности.
Грех.
Восемьдесят.
...ят-ят-ат-ат-ад-ад... рад, ...град ...инград ... Ленинград! Ле-нин-град! Я ищо-о-о ни-и хаччю-у-умират! У миня ищо йесть адрисса! Тилиффо-онаф тваих намирра!
Песня доносится из окна.
Мою бритую башку обдувает ласковый августовский сквознячок.
Хочется курить.
"И чего это они так любят в тюряге Пугачёву по всякому поводу включать?.."
7.
Когда я вышел из парадной на улицу, то при виде прохожих меня сразу же увлекла другая мысль. Такое бывает, под "белым". Первым делом нужно купить зонт. Дождём пахнет. А до Финляндского можно пойти и в обход. Путь неблизкий, но знакомый. Город хочу. Потрогать глазами. За некоторые места. Катька подождёт.
...Задрав нос, я вижу перед собой надпись: "Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна". Значит, перейдём на другую сторону. Ну а если и там не зацепит, выйдем на разделительную полосу Проспекта. Пойдём по ней. Как много лет назад, на спор. От Дворцовой до Мосбана. Выбора нет. Жизнь опять только начинается. Терять становится нечего как раз тогда, когда... Вдруг становится есть, что терять.
Только не будем больше никому звонить и обламываться.
Одно дело, когда на месте твоей мастерской, где ты прожил полжизни, устроили магазин "Аквариумы". Это ещё не худший вариант.
Я потоптался на месте. На том самом месте, где раньше лежал мой пружинный матрац. С интересом посмотрел на недорогих золотых рыбок в огромном аквариуме. Потом на дорогих рыбок пираний. Почему-то в трёхлитровой банке. Хотя ведь ясно. Они плохо себя ведут. Мешают жить другим рыбкам. Обижают их? Кусаются?.. Поэтому их изолировали.
"А вот ремонт могли бы и покачественнее сделать. "Сайгону" пришлось хуже" - думаю я. "Сайгон" в своё время постигла участь магазина сантехники. Импортной.
Вот чего я боюсь: когда бывший фронтовой товарищ открывает навстречу дверь с квашеной капустой на поседевшей бороде, а его жена орёт из коммунальной кухни: "Гоша, смени подгузник младшему!"
Сыну? Или уже внуку?
Бежа-ать!
Ну. Как тут удержаться, свернув на Фонтанку. Обязательно нужно вспомнить и найти что-нибудь знаковое. Найти и обезвредить. Прикоснуться... К чему-то сакральному. Личному тире неприличному. К той самой трещине в гранитном парапете Мойки, куда лет пятнадцать назад засунул пивную пробку - может, она до сих пор там?..
И в самом деле. На ржавой пробке выдавлена (как делали раньше на пивзаводе им. Степана Разина) дата - 26.05. Понятно. Весна была. Ночи разводные, белые мосты.
Здесь, видимо, нужно ощутить печальное недоумение, какое испытываешь, получив дорогой и ненужный подарок.
"Никогда не возвращайся туда, где тебе было хорошо" - сказал поэт Бродский.
А туда, где тебе было плохо?
Засунем пробку обратно.
Косметический юбилейный ремонт не пошёл городу впрок.
В проходных дворах и тупиковых парадных всё тот же запах. А фасады всегда осыпались. Однажды передо мной упало ухо от кариатиды, килограмма в полтора весом. "Хороший знак!" - сказал мой друг, всегда на несколько шагов шедший впереди меня. Пока я задумчиво колупал в носу и разглядывал ухо, мой дружок свернул в какой-то безымянный переулок. С тех пор я его не видел.
Кое-кто уже тогда вспоминал якобы пророчество Петра при закладке первого камня на Заячьем острове: "И стоять этому городу триста лет!", и с нетерпением дожидался очередного наводнения. Или юбилея. Какая разница? Лишь бы весело было. Быбыло.
Но мне-то сквознячок с Невы надул однажды в уши своё заклинание, свою закольцованную мантру: "Питер, питер, питерпитерпитерпи". И я терпел до тех пор, пока не решил, что пора валить из этого круга.
Или умереть здесь.
С гордостью, как "Варяг".
Типа: "На Петроградке родились, на Петроградке и умрём!"
Или тупо стоять на вечном приколе, как та аврора-катер - принимать на своей коммунальной палубе интуристов и подвыпивших друзей со всего света. Со своими приколами.
...Ну ладно. Хватит гнать.
Нет смысла жалеть о том, от чего ты отказался добровольно.
А если не знаешь, чем заняться... Займись тем, на чём тебя прервали.
8.
- На выход, с вещами!
Да какие у меня вещи... Несколько маляв на волю, ещё на Гааза зашитых в воротник рубашки, ветхая денежная квитанция, непочатая пачка "Мальборо", сунутая Мамукой в последний момент, спички, зажигалка. Всё остальное я уже раздал арестантам или замотал у "баланды" на чай и курево.
Сокамерники обступили меня: "Ну ты, Слепой... Давай там, за нас... Приходи, помашешь с запретки... Малявы. Малявы, малявы береги... Если что - телефоны только вырви... Моим сегодня же позвони..."
Двое в камуфляже и чёрных масках ведут меня по тюремному лабиринту в подвал "сборки".
Ещё раз:
- Фамилия, имя, отчество, статья?!
Выдают справку об освобождении, довольно приличную сумму денег, оставшуюся на моём тюремном счету и... снова запирают в камеру.
Мысли у меня довольно странные... Херовые, надо сказать, мысли. "Ну вот... Выдернули. Только закимарил... И книжка хорошая на вечер была в заначке..."
О чём это я?!.
Здесь надо поиздеваться над собой. Да-да. Типа: "А в тюрьме сейчас - ужин, макароны дают..."
Не помогает. Ну, что такое?!. Ты что, не рад? Давай-ка, лучше вспомни ту бессонную ночь, когда здесь, в "собачнике", ты впервые нарезал все круги будущего ада: бесконечная перетусовка из хаты в хату, унизительный медосмотр, тотальный шмон с раздвиганием ягодиц, фотографирование, дактилоскопические процедуры, вонь и грязь "прожарки"... Устав от боли в животе, ты присел на корточки в коридоре. Мимо вели этап на зону. Несмотря на позднюю весну, кое-кто из братвы был одет в лантухи, и обут в валенки. Помнишь? Один широкомордый, золотозубый, сразу выкупил тебя:
- Ну чё, шурик? Страшно в тюрьме?
И ты машинально кивнул ему, под дружный ржач всего отряда: ага, мол, жуть!.. И сам рассмеялся. И этот смех до сих пор внутри тебя. Смешная жизнь. Смешная.
Надо встряхнуться. Неужели - на волю? А куда ещё? На суд по вечерам не возят... Так, значит, на волю. Не верю. От этих сук можно любой подставы ждать. Закатать губу! Будем надеяться на худшее. Вплоть до карцера. Или даже... пресс-хаты. С какой стати? Не дай бог. Вряд ли. За что, начальник? С вещами. В голове я сразу прокручиваю все свои "стрёмные" знакомства на больничке. Ощупываю воротник с малявами. Малявы важные. Меня предупреждали. Может сжечь?..
Перед расстрелом-то?..
Вот! Молодец! Уже лучше!
Дверь резко открывается.
Люди в масках и камуфляже.
"Ваше последнее желание перед казнью? - Остаться в живых!".
- Фамилия, имя, отчество? Статья?.. Руки за спину, лицом к стене! Вперёд смотреть! Вперёд идти! Не оглядываться по сторонам!
Вот, сейчас. В правую затылочную шмальнут, сфинктер расслабится, я обосрусь и кончу. Смешная...
- Руки за спину, лицом к стене! Вперёд смотреть!
Лёгкий шмон. Пачка "Мальборо" с хмыканьем отметается. Ну, точняк - на волю. Хорошо, что деньги сразу затолкал в распоротый язычок ботинка.
У высоких железных ворот ещё раз: "Фамилия, имя, отчество? Статья?"
"Крупа", молоденькие "вэвэшники"-срочники. Говорят в спину бессмысленное и, видимо, традиционное "непопадайсябольше", дурачьё, ворота отодвигаются и я выхожу на свободу.
Дребезжат за спиной ворота. Меня пошатывает, я захлёбываюсь ядрёным невским ветерком. Не май месяц. Прохладно уже. "А в тюрьме-то - тепло. Макароны, опять же..." Давай, мудень, ломись обратно. Скажи "зажигалку забыл!" и тебе откроют.
На другой стороне стоят несколько автомобилей, небольшая толпа зевак и встречающих.
Не меня.
Куда пойти?
Что делать?
Кем быть?..
Я не знаю. Пойду, куда глаза глядят. "Займись тем, на чём тебя прервали..." Куда я шёл, когда меня "прервали"? За пачкой "трофейных" и папиросами. Это меня и подвело... Пойду к Финбану. Сигарет куплю. Интересно вот что: так хотелось сладкого, а сейчас ничего не хочется. Сладкого и немножко бухнуть, а? Нет, не хочется. Хочется увидеть кого-нибудь. Родного. Старого-доброго-знакомого... Увидеть. Пойдём, очки купим. В ту "Оптику", рядом с вокзалом. Очки нужны. А то - свободы не видать.
Отлично. Масса дел намечается.
Я топчусь у ворот, чего-то жду. Не могу сдвинуться с места. Надо хотя бы дорогу перейти. Отвык без команды, что ли?..
На поребрике, метрах в тридцати от меня, сидит маленькая фигурка. Вот она медленно встаёт, подходит ко мне, постепенно приобретая знакомые очертания...
- Привет... Я тебе очки принесла.
Мы неловко обнимаемся. И молчим.
- А я тебя сразу не узнала... Мослы одни. Я уже четыре часа здесь сижу... Мне адвокатша твоя сегодня позвонила, сказала. А Сабина вчера уехала. В Германию. Или в Данию. Она тебе письмо оставила.
- Дай закурить, Зац... Знаешь что. Я погулять хочу. Пойдём со мной, до вокзала? Мороженого съедим...
- Никуда ты не пойдёшь! Тебя выпустили под подписку. До суда будешь жить у меня. Ты, вообще, давно себя в зеркало видел? Ты же еле на ногах стоишь!
Ага. Ноги у меня уже устали. А ещё новое ощущение: ветерок задувает под рубашку, нитки на швах болтаются и щекочут живот.
- Вот что. Теперь заткнись. Ахматова звонила. Она замуж выходит... Что ты так смотришь?
Никак я не смотрю.
- Что ты молчишь? Ты сам во всём виноват!
Да знаю я.
- Почему ты к ней не поехал? Почему ты торчал здесь? Зачем ты опять связался с этими людьми? Ну, что ты молчишь?
Мне нечего сказать.
А у Катьки даже слеза в глазах. А я ничего не чувствую. Чувствую, что сейчас должно быть холодно на ветру. И о чём-то нужно пожалеть. Чувствую, что нужно сейчас чувствовать. А ещё я думаю о чужой крови, которая сейчас течёт в моих венах. Какая-то равнодушная кровь мне досталась.
- Зац, не доставай меня... Не будем ссориться. Успеем ещё. Ты мороженого хочешь? У меня деньги есть... - Я надел очки. - В самый раз!
- Что ты пристал ко мне со своим мороженым! Ты сам как отмороженный! Не хочу я ничего... Пива купи мне. Откуда у тебя деньги?
- Украл, ты же знаешь. А ещё я наркотиками торговал. А из людей, которых я кинул, можно составить город... Зац, я погулять хочу. Один. Пару часиков. Куда я денусь? Вот, возьми. И купи что-нибудь на ужин. Только диетическое. Ну, молоко там, творог, яйца... Манку обязательно. И сливочное масло. И белый хлеб. Чаю побольше. Врачи говорят, мне теперь бухать нельзя. Целый год. И больше пяти килограммов не поднимать... Пойду я. На троллейбус. А то ноги быстро устают. И сахар, сахар купи!..
Через полчаса я узнаю, что у меня не только ноги устают, но и мышцы челюстей болят до судорог. Отвыкли жевать после "нулевой" диеты. Я сижу в компании знакомых живописцев на лавочке около Памятника и медленно перемалываю бутерброд с копчёной колбасой на закуску. Ирочка Белова, встретив меня во дворе, сразу говорит: "А хочешь шоколадную конфету?". Вот это было единственным, что зацепило меня в тот день по-настоящему.
Обратно я ковыляю мимо Финляндского и вижу толпу людей у входа в метро. Ну и суета! В глазах рябит. Дачники спешат на электрички. Грибники с корзинами возвращаются с добычей...
Может, и вправду - жизнь прекрасна?!.
Я никому ничего не должен. Я никем не хочу стать. Мне некуда спешить - ведь я ещё не умер. И поеду-ка я завтра в лес! За грибами. Знаю одно место. Оно мне даже снилось недавно. Чудесная грибная поляна. Стоят, такие, колпачками из-стороны в сторону кивают... Под музыку. Это значит - пора. Если только Пегас эту поляну ещё не вытоптал своими солдатскими ботинками.
Ночью я выпил бутылку коньяка и снял с живота швы.
...- Как ты хочешь?..
9.
Чужая кровь потекла во мне.
Я потерял сомнение и страх.
У меня пропала привычка оглядываться.
Я перестал смотреть судьбе в переносицу.
Когда кожаные парни с бритыми затылками спрашивали у меня на улице "ваш билетик", они стали отводить взгляд: я смело предъявлял проездной. На все виды.
Я стал уверен, что - "что посмеешь, то и пожнёшь".
Что - "страна-то большая, да два человека всего мужиков-то - отец мой, да я".
Я учился изощрённо врать. У меня стало получаться.
Я завоёвывал женщин, мужчин и города. И быстро их менял.
Цвета моего знамени сменились на "синий", "белый" и "чёрный".
Мой желудок стал переваривать гвозди и выдерживать два литра водки.
Я писал в тетрадку: "...чтобы не было так одиноко, остаётся только пожелать, чтобы в день моей казни собралось побольше зрителей - и пусть они встретят меня криками ненависти".
* * *
С Катькой Зац в тот долгий день мы так и не встретились. Она переехала жить в другой город. Тот самый, который отражается в небесной трясине. И этот город очень похож на Ленинград.
...А сколько ещё боли предстоит -
отчётливо себе я представляю -
и закрываю мокрый этот прах,
моим пока зовущийся лицом -
руками, состоящими из глины
кладбищенской. И тихо отпеваю
своих друзей и молодость свою... *
Чушь, конечно. Никого я не отпеваю. Ещё не хватало. Хватит. Теперь смерти нет. В моём городе - смерти нет! Зато есть забвение. А это, говорят, пострашнее смерти. Но в нём есть и счастье, и вечная молодость. На выбор, на вырез, на интерес, по желанию.
...Если верить медицине, то кровь в моих венах успела смениться с тех пор уже несколько раз. И каждый раз это было отмечено крутыми переменами. Мне часто приходилось сворачивать с главной улицы в переулки других городов и чужих судеб. Вернувшись обратно, я не всегда узнавал своё отражение. И всё начинал сначала.
Когда это произошло впервые, то полоса моего головокружительного безумства прервалась. Кровь сменилась. Транзит. Я встретил маленькую, с намёком на смуглый цвет кожи, луноликую женщину с оленьим разлётом бровей и внимательными коричневыми глазами. "Коричвенными" - говорила она, заразительно смеясь.
Эта девушка была что надо девушка...
Потом расскажу, ладно?
СПб, 1994-2004
ПРИМЕЧАНИЕ
* Строчки из стихотворения А. Корамыслова.
© Егор Чужак, 2004-2008.
© Сетевая Словесность, 2008.