Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность


Читательский выбор 2001


*


* ВАРИАЦИИ
* Смерть не любит смертолюбов...
* НОВАЯ ГРАФОЛОГИЯ
* Ведь прощаем мы этот Содом...
* Во время истребления народа...
 
* Когда она с другим связалась...
* Он обязательно придет...
* ПЕСЕНКА ИНВАЛИДА
* ПЭОН ЧЕТВЕРТЫЙ


    ВАРИАЦИИ

    1. До

    Ясно помню большой кинозал,
    Где собрали нас, бледных и вялых, -
    О, как часто я после бывал
    По работе в таких кинозалах!
    И ведущий с лицом, как пятно,
    Говорил - как в застойные годы
    Представлял бы в музее кино
    "Амаркорд" или "Призрак свободы".
    Вот, сказал он, смотрите. (В дыму
    Шли солдаты по белому полю,
    После били куранты...) "Кому
    Не понравится - я не неволю".

    Что там было еще? Не совру,
    Не припомню. Какие-то залпы,
    Пары, споры на скудном пиру...
    Я не знаю, что сам показал бы,
    Пробегаясь по нынешним дням
    С чувством нежности и отвращенья,
    Представляя безликим теням
    Предстоящее им воплощенье.

    Что я им показал бы? Бои?
    Толпы беженцев? Толпы повстанцев?
    Или лучшие миги свои -
    Тайных встреч и опять-таки танцев,
    Или нищих в московском метро,
    Иль вояку с куском арматуры,
    Или школьников, пьющих ситро
    Летним вечером в парке культуры?
    Помню смутную душу свою,
    Что, вселяясь в орущего кроху,
    В метерлинковском детском раю
    По себе выбирала эпоху,
    И уверенность в бурной судьбе,
    И еще пятерых или боле,
    Этот век приглядевших себе
    По охоте, что пуще неволи.

    И поэтому, раз уж тогда
    Мы, помявшись, сменили квартиру
    И сказали дрожащее "Да"
    Невозможному этому миру, -
    Я считаю, что надо и впредь,
    Бесполезные слезы размазав,
    Выбирать и упрямо терпеть
    Без побегов, обид и отказов.
    Быть-не быть? Разумеется, быть,
    Проклиная окрестную пустошь.
    Полюбить-отпустить? Полюбить,
    Даже зная, что после отпустишь.
    Покупать-не купить? Покупать,
    Все, что есть, из мошны вытрясая.
    Что нам толку себя упрекать,
    Между "да" или "нет" зависая?

    Потому что мы молвили "да"
    Всем грядущим обидам и ранам,
    Покидая уже навсегда
    Темный зал с мельтешащим экраном,
    Где фигуры без лиц и имен -
    Полутени, получеловеки -
    Ждут каких-нибудь лучших времен
    И, боюсь, не дождутся вовеки.



    2. После

    Так и вижу подобье класса,
    Форму несколько не по мне,
    Холодок рассветного часа,
    Облетающий клен в окне,
    Потому что сентябрь на старте
    (Что поделаешь, я готов).
    Сплошь букеты на каждой парте -
    Где набрали столько цветов?
    Примечаю, справиться силясь
    С тайной ревностью дохляка:
    Изменились, поизносились,
    Хоть и вытянулись слегка.
    Вид примерных сынков и дочек -
    Кто с косичкой, кто на пробор.
    На доске - учительский почерк:
    Сочиненье "Как я провел
    Лето".

    Что мне сказать про лето?
    Оглянусь - и передо мной
    Океан зеленого цвета,
    Хрусткий, лиственный, травяной,
    Дух крапивы, чертополоха,
    Город, душный от тополей...
    Что ж, провел я его неплохо.
    Но они, видать, веселей.
    Вон Петров какой загорелый -
    На Канары летал, пострел.
    Вон Чернов какой обгорелый -
    Не иначе, в танке горел.
    А чего я видал такого
    И о чем теперь расскажу -
    Кроме Крыма, да Чепелева,
    Да соседки по этажу?
    И спросить бы, в порядке бреда,
    Так ли я его проводил,
    Не учителя, так соседа -
    Да сижу, как всегда, один.
    Все, что было, забыл у входа,
    Ничего не припас в горсти...
    Это странное время года
    Трудно правильно провести.

    Впрочем, стану еще жалеть я!
    У меня еще есть слова.
    Были усики и соцветья,
    Корни, стебли, вода, трава,
    Горечь хмеля и медуницы,
    Костяника, лесной орех,
    Свадьбы, похороны, больницы -
    Все как водится, как у всех.
    Дважды спасся от пистолета.
    Занимал чужие дома.
    Значит, все это было лето.
    Даже, значит, когда зима.

    Значит, дальше - сплошная глина,
    Вместо целого - град дробей,
    Безысходная дисциплина -
    Все безличнее, все грубей.
    А заснешь - и тебе приснится,
    Осязаема и близка,
    Менделеевская таблица
    Камня, грунта, воды, песка.

    _^_




    * * *

    Смерть не любит смертолюбов,
    Призывателей конца.
    Любит зодчих, лесорубов,
    Горца, ратника, бойца.

    Глядь, иной из некрофилов,
    С виду сущее гнилье,
    Тянет век мафусаилов -
    Не докличется ее.

    Жизнь не любит жизнелюбов,
    Ей претит умильный вой,
    Пухлость щек и блеск раструбов
    Их команды духовой.

    Несмотря на всю науку,
    Пресмыкаясь на полу,
    Все губами ловят руку,
    Шлейф, каблук, подол, полу.

    Вот и я виюсь во прахе,
    О подачке хлопоча:
    О кивке, ресничном взмахе,
    О платке с ее плеча.

    Дай хоть цветик запоздалый
    Мне по милости своей -
    Не от щедрости, пожалуй,
    От брезгливости скорей.

    Ах, цветочек мой, цветочек!
    Отказаться разве? Но
    В самой длинной из цепочек
    Ты последнее звено.

    Под тобою - только почва,
    Гниль и камень, черный цвет,
    За каким - я знаю точно -
    Ни тепла, ни света нет.

    Ах, цветочек мой прекрасный!
    Чуя смертную межу,
    В день тревожный, день ненастный
    Ты дрожишь - и я дрожу,

    Как наследник нелюбимый
    В неприветливом дому
    У хозяйки нелюдимой,
    Чуждой сердцу моему.

    _^_




    НОВАЯ ГРАФОЛОГИЯ

    Ключом не мысля овладеть,
    Ни сквозь окошко подглядеть,
    Ни зренье робкое продеть
    В глазок замочный, -
    Устав в неведенье страдать,
    Берусь по почерку гадать,
    Хоть это опыт, так сказать,
    Опять заочный.

    О этот почерк! О позер!
    Виньетка, вымарка, узор,
    Мелькают контуры озер,
    Бутонов, почек,
    Рельефы пустошей, столиц,
    Черты сливающихся лиц,
    Мокриц, блудниц, бойниц, больниц...
    Красивый почерк.

    В нем полноправно прижилась
    Колючей проволоки вязь,
    В нем дышит ярость, накалясь
    До перестрелок;
    Из четких "т" торчит топор,
    И "о" нацелились в упор;
    Он неразборчив до сих пор,
    Но он не мелок.

    Любя поврозь талант и вкус,
    Я мало верю в их союз
    (Как верят, может быть, француз
    Иль немец хмурый):
    Ты пишешь левою ногой,
    Пургой, нагайкой, кочергой,
    Ты занимаешься другой
    Литературой.

    Ты ценишь сильные слова
    И с бою взятые права.
    Перед тобою все - трава,
    Что слабосильно.
    К бойцам, страшащимся конца,
    Ты также не склонишь лица.
    Ты мучим званием отца,
    Но любишь сына.

    Во избежание вранья
    Я всех сужу по букве "Я",
    Что смотрит, вызов затая,
    Чуть исподлобья:
    В ней откровенье всех творцов
    И проговорка всех писцов,
    И лишь она, в конце концов,
    Твое подобье.

    Вот ковыляет, чуть жива,
    На тонких ножках голова,
    Хрома на обе и крива,
    Как пес травимый,
    Но что за гордость, Боже мой,
    В ее неловкости самой,
    В ее отдельности прямой,
    Непоправимой!

    По ней-то судя, по кривой,
    Что, как забытый часовой,
    Торчит над топью и травой
    Окрестной речи,
    Мы, если стену пробурить
    И чай покрепче заварить,
    Найдем о чем поговорить
    При личной встрече.

    _^_




    * * *

    Ведь прощаем мы этот Содом
    Словоблудья, раденья, разврата -
    Ибо знаем, какая потом
    На него наступила расплата.

    Им Отчизна без нас воздает.
    Заигравшихся, нам ли карать их -
    Гимназистов, глотающих йод
    И читающих "Пол и характер",

    Гимназисток, курсисток, мегер,
    Фам-фаталь - воплощенье порока,
    Неразборчивый русский модерн
    Пополам с рококо и барокко.

    Ведь прощаем же мы моветон
    В их пророчествах глада и труса, -
    Ибо то, что случилось потом,
    Оказалось за рамками вкуса.

    Ведь прощаем же мы Кузмину
    И его недалекому другу
    Ту невинную, в общем, вину,
    Что сегодня бы стала в заслугу.

    Бурно краток, избыточно щедр,
    Бедный век, ученик чародея
    Вызвал ад из удушливых недр
    И глядит на него, холодея.

    И гляжу неизвестно куда,
    Размышляя в готическом стиле -
    Какова ж это будет беда,
    За которую нас бы простили.

    _^_




    * * *

    Во время истребления народа,
    Которому прощенья не дано,
    Всегда стояла ясная погода -
    По крайней мере, судя по кино.

    Под нищим беглецом-переселенцем
    Горит асфальт, вздувая пузыри.
    Как выговорить "солнечный Освенцим
    И Бухенвальд"? Да так и говори.

    Как много солнца было в сорок третьем!
    На каждый плац смотрело, в каждый ров.
    Затем, чтоб напоследок поглядеть им
    На этот мир, на лучший из миров?

    Или затем, чтоб четче вышел снимок,
    Чтоб силуэт не смазался ничей
    И не осталось тусклых невидимок
    Ни между жертв, ни между палачей?

    Смотри, смотри! Чтоб резче были тени,
    Я ставлю свет железною рукой,
    И грань размыть меж этими и теми
    Не сможет миротворец никакой.

    Или затем, чтоб будущий теолог,
    Берясь за обожженные края
    И встраивая глянцевый осколок
    В единую картину бытия,

    О выборе твердя и о свободе,
    Которой все мы будем спасены, -
    Вперед не смел навязывать природе
    Ни правоты, ни воли, ни вины?

    _^_




    * * *

    Когда она с другим связалась,
    А я отпал как таковой -
    Какой она себе казалась
    Таинственной и роковой!
    Как недвусмысленно кипела
    Зубоскрежещущая страсть
    В том, как она не в такт хрипела
    Про "окончательнее пасть" -
    И в колебании недолгом
    В плену постылого жилья
    Меж чувством, стало быть, и долгом -
    Хоть долг, конечно, был не я.

    Он был - исполнить волю рока:
    Уйти с печалью неземной,
    Чтоб милосердно и жестоко
    Прикончить то, что было мной.
    Насколько ей была по вкусу
    Роль разбивающей сердца
    Гордячки, собственнику-трусу
    Предпочитающей борца!
    Я все бы снес. Но горем сущим
    Мне было главное вранье:
    Каким бесстыдным счастьем сучьим
    Вовсю разило от нее!

    Ей-Богу, зло переносимо,
    Как ураган или прибой,
    Пока не хочет быть красиво -
    Не упивается собой,
    Взирая, как пылает Троя
    Или Отечество; пока
    Палач не зрит в себе героя,
    А честно видит мясника.
    Но пафос, выспренность, невинность,
    Позор декора, срам тирад...
    Любезный друг, я все бы вынес,
    Когда б не этот драмтеатр!

    Увы, перетерпевши корчу,
    Слегка похлопав палачу,
    Я бенефис тебе подпорчу
    И умирать не захочу.
    Ноябрь злодействует, разбойник.
    На крышах блещет перламутр.
    Играет радио. Покойник
    Пихает внутренности внутрь,
    Привычно стонет, слепо шарит
    Рукой, ощупывая грудь,
    Сперва котлет себе пожарит,
    Потом напишет что-нибудь...

    _^_




    * * *

    Он обязательно придет,
    Какой-нибудь другой,
    Самовлюбленный идиот,
    Восторженный изгой,
    Из всех богоугодных дел
    Пригодный лишь к письму, -
    И будет дальше, за предел,
    Тянуть мою тесьму.

    Ему напутствий не даю,
    Беды не отведу -
    С чего б ему торчать в раю,
    Коль я торчал в аду?
    Какой ни дай ему совет
    О смысле бытия -
    Он все равно ответит "нет",
    Но сделает, как я.

    Не может быть, чтоб ремесло
    Осталось без осла,
    Который, всем чертям назло,
    Рожден для ремесла.
    И он придет, и этот крест
    Потащит на спине,
    Пока ему не надоест,
    Как надоело мне.

    _^_




    ПЕСЕНКА ИНВАЛИДА

    Как будто я пришел с войны, но в памяти провал:
    Отчизны верные сыны, а с кем я воевал?
    Или вернее - за кого? В родимой стороне
    Сегодня нет ни одного, кто нравился бы мне.

    А между тем я был на войне! Сестрица, посмотри:
    Ты видишь, что за шинель на мне? Вот то же и внутри:
    На месте печени подпалина, на легком - дыра в пятак...
    Добро бы это еще за Сталина, а то ведь за просто так.

    Сестрица, бля, девица, бля, водицы, бля, налей
    Отставленному рыцарю царицы, бля, полей,
    Который бился браво,
    Но испустил бы дух
    Единственно за право
    Не выбирать из двух.

    _^_




    ПЭОН ЧЕТВЕРТЫЙ

    О Боже мой, какой простор! Лиловый, синий, грозовой, - но чувство странного уюта: все свои. А воздух, воздух ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И - вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, - в степь, в ее пахучую траву! Но, долетев до половины, развернувшись на лету, рванусь в подоблачье и снова поплыву.

    Не может быть: какой простор! Какой-то скифский, а верней - дочеловеческий. Восторженная дрожь: черносеребряная степь и море темное за ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними - тучи, тучи, тучи, с чернотой, с голубизной в разрывах, солнцем обведенные края - и гроздья гроз, и в них - текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, но несомненный я.

    Так вот я, стало быть, какой! Два перепончатых крыла, с отливом бронзовым, - смотри: они мои! Драконий хвост, четыре лапы, гибкость змея, глаз орла, непробиваемая гладкость чешуи! Я здесь один - и так под стать всей этой бурности, всему кипенью воздуха и туч лиловизне, и степи в черном серебре, и пене, высветлившей тьму, и пустоте, где в первый раз не тесно мне.

    Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, серый свет возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась и раздвинулась. Приказ или привет - еще не ведаю; мне, стало быть, туда. Я так и знал: все только начато. Я чувствовал, что взят не ради отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, и дивный хлад, кристальный душ по чешуе моей течет.

    Туда, на зов, на дымный луч! Лети, не спрашивай причин, без сожаления о первом из миров, - туда, в пространство зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ и пиров! Туда, где облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет вечный гром, туда, где в битве, час неровен, я, глядишь, опять паду и вновь очнусь, уже на ярусе втором.

    Лечу, крича: "Я говорил, я говорил, я говорил! Не может быть, чтоб все и впрямь кончалось тут!". Как звать меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где я теперь? Изволь, скажу, таранить облако учась одним движением, как камень из пращи: пэон четвертый, третий ярус, пятый день, десятый час. Вот там ищи меня, но лучше не ищи.


    _^_



© Дмитрий Быков, 2001-2017.
© Сетевая Словесность, 2001-2017.





 
 

Поиск работы в сфере Автосервиса в Москве на Careerist.ru

careerist.ru


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Сергей Сутулов-Катеринич: Наташкина серёжка (Невероятная, но правдивая история Любви земной и небесной) [Жизнь теперь, после твоего ухода, и не жизнь вовсе, а затянувшееся послесловие к Любви. Мне уготована участь пересказать предисловие, точнее аж три предисловия...] Алексей Смирнов: Рассказы [Игорю Павловичу не исполнилось и пятидесяти, но он уже был белый, как лунь. Стригся коротко, без малого под ноль, обнажая багровый шрам на левом виске...] Нина Сергеева: Точка возвращения [У неё есть манера: послать всё в свободный полёт. / Никого не стесняться, танцуя на улице утром. / Где не надо, на принцип идти, где опасно - на взлёт...] Мохсин Хамид. Выход: Запад [Мохсин Хамид (Mohsin Hamid) - пакистанский писатель. Его романы дважды были номинированы на Букеровскую премию, собрали более двадцати пяти наград и переведены...] Владимир Алейников: Меж озарений и невзгод [О двух выдающихся художниках - Владимире Яковлеве (1934-1998) и Игоре Ворошилове (1939-1989).] Владислав Пеньков: Эллада, Таласса, Эгейя [Жизнь прекрасна, как невеста / в подвенечном платье белом. / А чему есть в жизни место - / да кому какое дело!]
Словесность