ОСЕНЬ  КАК  ВОСЕМЬ Я найду тебя в иконе из трав... Пять часов в сонном городе... РЕАЛЬНОСТЬ, ПРОЩАЙ! Кто-то ходит внутри слова "осень"... Ты кошка - семь жизней растрачены на чепуху...   Тьма сгущалась наискосок... Тонул в депрессии, как терминатор... Шел снег - так бы шел промотавшийся граф... зимой трудней зализывать сердечные раны... Да, люблю я осень! Люблю я писать про это лисье... * * * Я найду тебя в иконе из трав, в клейком шепоте молоденьких кленов, сквозящих на солнце. Так и хочется спросить у вечернего мира: ты еще здесь? Но в ответ мягкая пахучая тишина танцует на теплом песке босиком, с голубой лентой ветра в прозрачных волосах. Или это младшая сестра тишины? С веснушчатым тонким лицом нащелкивает песенку кузнечиков, дразнит слух занозистым звуком далекой пилы, вздрагивает звяком собачьей цепи... Так я сейчас в каком мире?.. В лучшем из невозможных? И правый берег сознания исподволь исчезает в тумане-дурмане; я слышу тихое мур-мур мира - песенку кошки, только-только замурованной в стене (еще сыры и темны швы на кирпичах), прислушиваюсь к невечному, зыбкому, сиюминутному. Так младенец в утробе слышит размазанные, будто джем, звуки музыки извне и невпопад вздрагивает ножками, миниатюрными кулачками. Все эти легкие чувства - шестые седьмые, восьмые - твои, Господи, невесомые шаги. А все мои слова - трехтонные одноразовые якоря; я бросаю их на немыслимую глубину, чтобы уже никогда не поднять на поверхность. _^_ * * * Пять часов в сонном городе. Жжёт в брейкдансе метель. Какой же безумный ангел сжалился и вытащил этот уездный город из проруби? Устроил вихрастый ледяной беспредел. Хищная улица держит в синих когтях вывеску "Булочная", а ты зыблешься передо мной лунной женщиной не вымышленной из давным-давно облетевших садов. И бессонница будто служанка - о, как же прекрасно ее монгольское лицо! - протягивает мне бокал с желчью едкой, янтарной, сладостной. Приносит гарнир со змеиной головой и оставляет на столике у изголовья. Пять часов в сонном городе. Ну, а утром вокзал тускло заиграет всеми пластиковыми плоскостями в горьком ореоле растворимого кофе. Как Остап однажды сказал: это мое аутодафе. Кто же эту память порочными узелками на горле темной нитью связал? И першит прошлое. Голова, как чугун, тяжела, а метель тинейджером вертится, семирукая пляшет Шивой... Нет возврата в прошедшее, в уездные городки, где остались мои лунные женщины, и на голые стулья небрежно наброшены полупрозрачные, чуть шипящие, змеевидные чулки... _^_ РЕАЛЬНОСТЬ,  ПРОЩАЙ! Как же я оказался на чердаке? Вот картонный ящик с грецкими орехами - я зачерпываю пригоршню плодов и высыпаю их обратно, словно крошечные черепки. И смотрю сквозь окно на дождливое недружелюбное небо, небо похоже на мрачного полицейского, вызывающе жует зубочистки деревьев, надвинуло козырек горизонта на самые глаза. Что я здесь делаю? Прислоняюсь лбом к холодному, точно стетоскоп, стеклу, и с жадностью созерцаю кусок еще теплого, еще не отброшенного мира как ящерица, которая решила оглянуться на свой любимый хвостик, прежде чем нажать на рычаг, сократить необходимые мышцы. Реальность, прощай! Я медленно дотрагиваюсь языком до холодного стекла - стекло горькое на вкус, за годы пропиталось лунным светом. Вот так устроена волшебная лампа Аладдина. Но что я здесь делаю? Время снежинками отслаивается от меня, перхоть судьбы. Я чувствую, как превращаюсь в воспоминание, прошедшее застывает, словно холодец. И бабочка, не испытав свободного полета, вновь становится беспомощной куколкой, узор морщится на крыльях и сворачивается, подобно вееру. Еще мгновение и ничего, ничего не останется, кроме отпечатка прохлады на лбу. Лунная горечь во рту и пряный запах орехов... _^_ * * * Кто-то ходит внутри слова "осень" на высоких красных каблуках этажом выше, пониманием выше. Останавливается возле окна, отодвигает штору и любуется исподтишка, как загорелые всадники листопада гарцуют и становятся на расклешённые золотые дыбы. А ива возле фонарного столба совсем потеряла себя И горюет, свесив безалаберную голову, пускает зелёные слюни на муравьев. И так до самого позднего вечера, а потом появится тонкая, что твоё веко, луна - учительница с родимым пятном на лице - ведёт толпу звёзд-второклашек на экскурсию в город ночной. _^_ * * * Ты кошка - семь жизней растрачены на чепуху, на стирку и готовку, на варку и уборку, на боевую раскраску лица и тела, на чуткий сон у колыбели. Мне осталось тебя так мало. Налить тебе лунного молока? Я читаю тебя, как юношеские записки Шерлока, как шпаргалки на девичьих коленях. Мне от тебя осталась шагреневая кожа и она с каждым годом все меньше и тоньше, но я не могу не желать, не стремиться. Мелкое перышко торчит из подушки, будто лыжня из снежного спуска. За окном блестит карамельная луна, и я смотрю на тебя сквозь годы, сквозь густой снегопад: ты улыбаешься, и твои губы кажутся запачканными кефиром в наплыве падающих снежинок... _^_ * * * Тьма сгущалась наискосок, будто кто-то играл каприччио Паганини на скрипке без струн, без лакированных хрящей, без рук и без смычка - на одном вибрирующем сгустке теней. И хотелось подойти к раскрытому окну и выхватить голыми руками кусок синего неба, ослепительного, остывающего. Антивечер. Антимотылёк летит на свет антисвечи, в комнатах все вывернуто наизнанку: вывернуты зеркала - внутренности зеркального карпа. Шторы, будто кони, пьют светящуюся пыль у сонного водопоя, и так тихо, что скулящий звук телевизора этажом ниже просачивается сквозь тишину - звуковой кровью сквозь бетонные распаренные бинты. _^_ * * * Тонул в депрессии, как терминатор в казане с расплавленным металлом, вытягивал большой палец вверх сквозь медленный оранжевый жар - I’ll be back, подозревая, что уже некуда возвращаться, что прошлое - черный шар остывающего стекла размером с Меркурий, и вся поверхность покрыта, точно шипами, соляными статуями любимой и желтыми памятниками. Я, я, я... Да что я все о мертвом море, времени и мареве неоседающих мгновений, пчел, безрассудно использовавших жала, точно последние желания перед бессмертием. Лучше расскажи, как ты отдохнула в долине поцелуев среди больших морских раковин розовых (щеки, вывернутые наизнанку), расставленных тут и там на моем пути; как ты вымачивала сердце в миске с шампанским и пузырьки приклеивались к желудочкам, точно беженцы в скафандрах. Я порезался о тебя, когда влюбился, - когда брился, срезал родинку у виска, и не останавливается кровотечение мысли... _^_ * * * Шел снег - так бы шел промотавшийся граф, белым шарфом разрывая бахрому рыхлых снежинок. Раздирая пласты почтовых марок, сросшихся краями. Шел снег - так бы шел пьяный седой графоман, щедро рукописи в воздух бросая, и листы бы кружились, как белые птицы, не опадая. Шел снег - вразвалочку, белой медведицей переваливался за полночь, будто за плетень, в царство белых гудящих ульев. Шел ночной снег, точнее - косо валил, словно бредущий в ночи сенбернар. Прости, я уже говорил... Строила рожицы ледяная весомость. Я был заперт внутри космического корабля, смотрел на снег за окном и писал на наволочке плохие стихи, вырезал длинные маски теней из потолка. Но ее лицо, шипя, исчезало медузой в огне... Да... Рубцы прошедшего чешутся в зимние вечера. Лишай памяти - до крови бы не расчесать фотографии (их немного), где мы вместе. Орангутанг люстры свесился с потолка, тычет мне средние пальцы лампочек. И скалится. Да иди ты сам... И иду на кухню, и троглодитом ем холодный борщ прямо из кастрюли, а синяя крылатая тьма за широким окном ловко уворачивается от снежинок, точно агент Смит из "Матрицы" уклоняется от замедленных пуль. Мышцы - спина и предплечья - приятно болят после тренировки. Мышцы радуются щенками, которых покормили настоящим мясом. И я иду в зал и тихо сажусь за компьютер, чтобы никого не разбудить. Никого, кроме зимних ангелов, зарывшихся в сугробы. _^_ * * * зимой трудней зализывать сердечные раны. да и весь город - компьютерная программа, ее тоже пожирает подслеповатый вирус зимы. синева замерзает в бумажных стаканчиках, ватерлиния сумерек расплывается, надвигается белая, розовая, оранжевая темнота, борцы сумо трясут рыбьими холодными животами на тротуарах, навесах, скамьях; снег шелестит, шуршат завирухи, клубятся змеи, завернутые в газеты... а ты нашла три пары перчаток, убирая в шкафу; ты снова одна. кому дарить эти ночи, сиреневые треугольники любви и тепла, легкого храпа и сонного чмоканья? обнимает тебя только зима, да одиночество кладет тяжелую лапу на грудь... это не январь, а фабрика по пошиву серебристых чехлов: Господь переезжает с этой планеты за кудыкину гору и упаковывает свою собственность в ящики, в снега: капризные вещи, жизни, сады, пароходы; подкладывает поролон, заворачивает посуду в бумагу - лишь бы не разбить вдребезги новогодний хрупкий шарик с людьми... _^_ * * * Да, люблю я осень! Люблю я писать про это лисье, трагическое, разбойничье нагромождение гениев. Из каждой лужи сквозит зазеркалье, как последние капли во флаконе "Poison". Наглые белки в парках, словно вертикальные рыжие ящерицы, отбрасывают пушистые хвосты и собираются в наэлектризованные стаи, а потом набрасываются на прохожих, не знающих "очей очарованья". С деревьев опадают не листья, а стихи, не написанные миллионами несостоявшихся поэтов... Кто им Гомер? Сколько этих матовых бульк разнеслось по поверхности? Осень как восемь, только со сточенным клювом. Ближе к семи над площадью и вождём сгущается рыбья стальная синева. Вот универ, и скрипач, как снайпер с прицелом в Листа, пересчитывает мелкие деньги в коробке из-под пиццы. Но где же герой нашего времени? Выйди за разум и жди. Он приедет вечером, пропахший октябрём, кострами и псиной, на высоком коне, состоящем из Есенина, святой печени и пятен родимых. Будет много музыки. Страшной музыки. Бах. Он сдирает кожу с твоей души, как со спелого персика. А мы поставим капельницы с настоящим кагором и лёгкой мелкокалиберной грустью. Или томлянку из листьев. _^_

© Дмитрий Близнюк, 2016-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2016-2026.