СОЛНЦЕ НА СТЕНЕ
* * *
Дожить бы до майских!.. Задвинуть дела,
истертые выплюнуть прочь удила,
последний листок подмахнуть,
махнуть сослуживцам - и в путь
степенный - до лифта, прямой - до угла.
А дальше - голимые прятки!..
В звенящий трамвай заскочить - о-ла-ла! -
как будто судьбе на запятки,
и выйти часа через два у леска
под окнами явки воскресной,
которую ищут ищейка-тоска
с сестрою, тщетой бесполезной.
И выйти и между деревьев пройти...
Не встретив следов двух сестер на пути,
вприпрыжку подняться в квартиру,
где все - не случилось, где все - впереди
и влажным моллюском из створок груди
душа улыбается миру
вне времени хода и памяти вне,
и с небом в лазорево-нежном огне,
в вечернем дымке пикников,
в остывшей золе облаков,
и с рыжей сосной за окном поутру,
и с мокрой листвой, как бельем на ветру,
с коротким "прощаю" - врагу.
Душа моя!..- шамкаю.
Голос не мой -
как будто последний великий немой
расплакался первым "агу" -
от боли, прорезавшей зубом десну,
от воли, накрывшей его и весну,
от роли, с которой ломает,
от вкуса металла, от пепла и тла
и от прорастанья зубов в удила
к исходу короткого мая.
1-4.05.03
_^_
ПОДМОСКОВЬЕ
Здесь раненье - как спасенье.
Утро. Свежее бельё.
Солнце в соснах. Воскресенье,
воскресение моё...
От подъезда - тропы, тропы...
Пропади, моя печаль!
Мне один знакомый тополь
хлопнет снегом по плечам.
Но лишь ветер - в горле жженье,
гул и порох кольцевой...
Я и сам того сраженья
и трофей, и рядовой,
неприкаянный участник
поражений и побед,
только раненый, но к счастью -
угодивший в лазарет,
где меня всё делят, делят
будто ножиком тупым
мой подельник - понедельник
с воскресением моим...
Вспомню всё - и вновь забуду.
Сгинь, печаль, и пропади!
Вдоль заснеженного пруда
заскольжу.
А впереди -
ожиданье продолженья,
неторёная лыжня,
небо и преображенье
вечереющего дня....
И последнее сраженье
Бога с чёртом - за меня.
2003
_^_
* * *
Чтобы жить от стиха до стиха,
а не щёлкать стишки, как орешки, -
сохрани же меня от греха,
схорони от успеха и спешки!
Дай молчанье перстам и устам,
и терпенье, и посох из стали -
чтобы строки на снежных листах
придорожными вешками встали,
чтобы странник, блуждая в ночи,
коченея в метели свистящей,
вдруг дорогу к жилью различил
по столбам, одиноко торчащим.
А иначе - зачем? для чего?
для лавровых венков и усмешек?..
От рожденья до смерти - всего
двадцать восемь завьюженных вешек.
1998
_^_
* * *
"Прощай!" ещё не сказано,
не пущено пращой.
Ты мне ещё обязана,
а я - тебе ещё...
И это созерцание
любимого лица -
ещё не истязание,
не пытка без конца,
и фото не порезаны,
и холоден висок,
и фразами, как фрезами,
не взорван кровоток...
Но в ночь на воскресение
притихший лунный сад
мерцает - как спасение
от будущих утрат.
2001
_^_
* * *
В октябре облетают деревья, и обнажается суть.
Так обнажается женщина в осенней квартире, на ночь одолженной.
Брошенный шарфик, перчатки и сумочка отмечают в гостиную путь,
и тело зябко светится в полутьме, как березовый ствол под моросящим дождиком...
В октябре облетают деревья, и обнажается суть.
Роща навылет простреливается взглядом.
Из моего окна видно, как облака текут
творожные -
из ниоткуда текут в никуда, из пустого в порожнее...
В октябре облетают деревья, и обнажается суть.
И листья ловят парусом ветер и покидают свои перелески,
и те, которые меня повсюду пасут,
теряются и столбенеют, дергая за бесполезные лески.
А мне, не стиснутому размером, рифмой не связанному и не обязанному тебе и судьбе,
в голом лесу шагается и живется проще!
...Я стою у окна и смотрю в спину себе,
дышащему свободно
и уходящему через рощу.
2001
_^_
* * *
Сентябрь. Смеркается. Суббота.
В полях окончена работа.
Солений запах со дворов
доносит... Хлопчик по дороге,
макая в пыль босые ноги,
ступает впереди коров.
В такое время любо слушать
сверчиный стрекот с чердака.
В такое время любо скушать
кавун, достав из погребка,
цедить вишневку из кувшина
и удовольствие тянуть...
В такое время любо жинку
не только за бок ущипнуть,
и щечку белого налива
вкусить и пламенем гореть...
А, выйдя до ветру, под сливой
на полминуты умереть.
1998-2001
_^_
* * *
К полудню солнце навещает
и красит охрой потолок,
и, как больному, все прощает,
и лжет, что я не одинок,
что я да ты, да оба мы
пока что не за гранью тьмы,
что ничего не обещает
и ни тревог, и ни зимы...
А если что-то и смущает -
все глушат летние шумы.
Густея, августовский вечер
вареньем тянется в окно,
и локти голые и плечи
легки, прохладны, что вино!..
Но я да ты, да мы с тобой -
листы, лимонный и рябой.
А путь листа, он прост и вечен -
как пульс в висок, как спор с судьбой...
и так жесток и быстротечен,
как встречный и неравный бой.
2002
_^_
ФЕОДОСИЯ. 1990
В гостинице текла вода со скрипом
и вовсе исчезала по утрам,
когда, проклюнув скорлупу ночную,
на подоконник вскакивало солнце
оранжевым, ещё в пуху цыпленком.
Ты спрыгивала на пол, одевалась.
Летела в шкаф рубашка... а вода,
хоть ржавая - никак не проливалась!
И мы опять плевали на неё!
И шли на рынок по пустынным скверам,
еще хранящим влагу прошлой ночи,
и, стукнув кулаком по автомату,
за две копейки пили как за три.
Абреки нам кричали: Генацвале! -
и мандарины с грушами совали,
а крымчаки нахваливали сливу,
мохнатый персик, потный виноград...
Мы пробовали вдумчиво и важно,
мы цокали и головой кивали,
мы о сортах серьёзно рассуждали -
а уходили, семечек купив!
За рынком были улочки кривые,
мощенные булыжником неровным.
Они петляли и терялись скоро
в заброшенных садах...
Но, сделав шаг,
мы увидали:
горы, горы, горы...
трава сухая, пыльный известняк.
Округлы, словно старцев череп лысый,
блестя росой, бесплодные скопцы,
они смотрели на бесстрашный вызов -
на юные и твёрдые сосцы!
А ты смущалась, оправляла платье...
Я брал ладонь твою и вел вперед!
А горы насылали ветер с Понта,
лозой цепляли, зноем обжигали...
Но мы скакали по камням, что козы -
те, греческие...
Лезли на карачках,
щипали травку вместо перекура...
А вот поди спроси: зачем мы лезли? -
тогда и не ответили бы. Но
когда упали на вершине мира -
ну, то есть Крыма...это ль не одно? -
сказала ты:
"Я б стала птицей, если
все повторить..."
И плыли звезды мимо,
невидимые в солнечном панно.
1995-2001
_^_
* * *
А счастье всё же было, было!
На лужицах оно рябило,
сквозило майским ветерком.
Оно в окошко ставней било,
когда в трубе низовка выла,
а я писал стихи о том,
как я несчастлив... Счастье было!
Оно со мной играло в жмурки,
прикидываясь не собой.
И, обманувшись, кофе в турке
я жёг и жёг очередной.
Оно молчком сидело в кресле,
оно сверчком скрипело, если
садилось солнце за холмы,
оно металось светом свечки
и умирало с жаром печки,
шепча беззвучно: "Мы..."
Из тьмы
часы смотрели. Счастье было.
А я сидел и пил вино
и не жалел, что уходило
неслышной поступью оно.
1999
_^_
* * *
Холодильник - пёс домашний,
дышит в спину и урчит.
Кофе старый - день вчерашний,
в чашке стынет и горчит...
Снова женщина уснула
и опять - не с той щеки,
и висят на спинке стула
опустевшие чулки.
А будильник ходит, ходит,
не умея не ходить,
как слепой, по кухне бродит...
Только что ему будить?
Только подвиги и славу,
что предвестила строка,
только чёрную отраву,
подбелённую слегка.
1996
_^_
* * *
Я так обманывался в разном!..
Срывая из последних сил
покров последний с форм прекрасных
я - ничего не находил.
И, чтоб заполнить мир, как ванну -
чугунный и бездушный чан,
я душ включал,
включал "Нирвану"
и газ сиреневый включал!
Мне пели сладкие сирены,
и звали в ночь, на гребни пены...
и я угадывал черты
их лиц прелестных,
нежных дланей
и островов моих желаний -
моей прекрасной пустоты.
12.2002
_^_
* * *
В такую темь, метель и стужу
смотри хоть в душу, хоть наружу -
но, как в пещере, ни огня...
Лишь, ослепленное, ощерясь,
мятется чудище в пещере,
рычит, ощупывая щели,
ища заблудшего меня.
А я под солнышком настольным
отогреваюсь и опять
дышу своим четырехстопным
в стекло и старую тетрадь
о том, как время утекает
и тихо женщина рыдает,
платок роняя с головы,
и мне, не слушая, внимает,
рукою доброй обнимает,
хотя меня не понимает...
Взаимно, кажется, увы.
2003
_^_
* * *
Все отсырело: небо, и земля,
и в форточку услышанная нота,
и вязаная шапочка твоя,
кусты акаций и листы блокнота.
Что остается? - Зонтик отряхнуть
и мокрый плащ, который между нами,
томительно и медленно стянуть
и тронуть медных кос сырое пламя...
Дождь, как портье, разбудит поутру...
Спит женщина, поджав коленки.
Пусто
и холодно...
И кошкой по нутру
скребет предчувствье, но еще не чувство.
И как тут быть? - Заезженный винил
включить, а чтобы дождик не залил -
налить в стакан смирительную влагу
и, не февраль хотя, достать чернил
и, как в жилетку, плакаться в бумагу.
1990-2002
_^_
* * *
Ну, вот и все...
А осень на Лимане
тиха, прозрачна, как янтарь, светла
и холодна, что пиво из Тамани
в бутылке запотевшего стекла.
Но что нам делать на пустынном пляже?..
Сидят по хатам все герои наши,
зубами кожу рвут с тараньих спин,
таманским пивом запивая сплин.
Так как же быть?..
Вот, например, с чесоткой
трех пальцев и меж них карандаша?
Забыться колкой дров?..
Лечиться водкой
под сгнившей перевернутою лодкой
и под дырявым небом шалаша,
и пальцы, как неверующий чётки,
перебирать быссмысленно...
Но в них
почуять гул - далекий и нечеткий,
который то возник,
то снова стих...
И крови шум в ушах,
и сердца плетки
услышать ритм
и обнаружить - стих.
2002
_^_
* * *
Пыль роится, словно слепни,
до чесотки жжет виски
и соленым солнцем слепит,
бьет, как розгами, в мозги.
Так куда ж ведет торопко
меж крапивы-лебеды
эта путаная тропка
наши легкие следы?
На заросший пруд-торфянку,
где все брызжется и ржет,
где подлянка, злая склянка,
чью-то ногу стережет,
где сонливость и истома,
где ленивость и июль,
где еще не нужно дома -
только пиво, пару пуль
в преферансик...
Или - или!
Бросишь карты:
либо ливень,
либо ведро,
либо грош,
либо рублик.
Но ударишь -
и опять не угадаешь,
и опять не попадешь.
Обернешься... не узнаешь:
то ли ведро,
то ли дождь?..
То ли слезы проступили,
то ль роса...
Белым-бело.
То ли слепни слепят -
или
снег в глазницы намело.
2002
_^_
© Глеб Бардодым, 2003-2009.
© Сетевая Словесность, 2003-2009.