Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность



Сказка о материнской любви
и семи волшебных травах

          Посвящается
          Наталье Глебовне Сухановой

      То было давным-давно, за тысячу лет иль боле
      До нынешних дней. Жила крестьянка в бедном дому.
      И рос у нее сынок, но был он с рожденья болен,
      И жадная смерть крыла протягивала к нему.

      Однажды под вечер Мать пришла к молодой ведунье,
      Блины принесла и мед, прося дитя исцелить,
      Колдунья не стала лгать: "Труды мои канут втуне,
      Твой сын через год умрет, не мне Судьбу умолить.

      Но если ты принесешь сюда колдовские травы,
      Что всякой беды сильней, то жизнь его - спасена,
      А где уж ты их найдешь, в пределах какой державы,
      Не знаю того, ей-ей, скажу лишь трав имена:

      Бегущая по тропе, Сияющая средь мрака,
      Цветущая в Рождество и Та, что не истребить,
      Трава, что умеет петь, Трава, что умеет плакать,
      А та, что нужней всего - Трава, что может любить.

      Из этих волшебных трав чудное сварю я зелье -
      Больной, испив, как ни плох, забудет хворь навсегда.
      И сын твой пребудет здрав, и в дом твой придет веселье,
      Ступай! Да поможет Бог тебе вернуться сюда!"

      И некогда горевать и ждать наступленья утра,
      Котомку впотьмах собрав (лучины и той не жгла),
      Ребенка решилась Мать доверить ведунье мудрой,
      На поиск волшебных трав в глухую полночь ушла.

      Мир ставен, крылец, углов закрыл для нее засовы,
      Вставал перед нею лес, холодной, злой полыньей,
      Меж черных кривых стволов бесшумно сновали совы,
      И не было у небес ни звездочки для нее.

      Но милостив, видно, Бог, еще до исхода ночи
      В глухой безоглядной мгле она увидела свет -
      Склонив на зеленый мох сухой стебелек непрочный,
      Что уголь в печной золе, мерцал безымянный цвет.

      Сквозь слезы благодаря таинственный Рок, дарящий
      В несчастье надежду ей, взяла она цвет в платок,
      И тут же - словно заря забрезжила в темной чаще:
      Расправив листы, смелей, сильней засиял цветок.

      Свечой осветил ручей, заброшенную берлогу,
      Кусты малины в бору, ряды тревожных осин,
      И сотни других ночей он ей освещал дорогу,
      Под ливнем и на ветру в руке ее негасим.

      А утром вышла - лужок, на нем - сокрушенный пахарь
      Кручинился и роптал: "Неистребима трава!
      Косил я ее и жег - вставала она из праха,
      Выпалывал и топтал - она ж, как прежде - жива!"

      О, стойкость сорной травы, нигде никому не милой,
      Дающая сил восстать из пепла, из-под косы,
      Обжить овраги и рвы, на почве скудной и стылой
      Окрепнуть и заблистать в зеленых бусах росы!
      И жить всему вопреки на крохах чужого пира,
      Забыть своих палачей, не пить ни крови, ни слез,
      Тянуться на маяки иного, горнего мира,
      На свет Господних очей вернее садовых роз!

      И Мать склонилась пред ней, пред кротким ее упорством,
      Исполненным красоты увиделось ей былье,
      И много нелегких дней смиреньем и непокорством,
      И мужеством нищеты дарила трава ее.

      По селам чужой земли осенним листом скитаясь,
      Ловя людскую молву, трясясь в крестьянской арбе,
      В степи, в дорожной пыли, рыдая и задыхаясь,
      Она нагнала траву, Бегущую по тропе.

      Листы и стебли ее не знали покоя сроду,
      Она жила без корней, семь раз обежала свет,
      Но в мирной роще житье сменившая на свободу,
      Послушного пса верней пошла за Матерью вслед,
      Чтоб до скончанья времен вовек Ее не оставить,
      Чтоб вырастить корни там, где Мать обретет покой,
      Забыть сто своих имен, но имя Матери славить,
      Твердить полевым цветам и ласточкам над рекой.

      Бродя меж людских дворов, беззвучно шепча молитвы,
      Ночуя в глубоком рву, за кузницей городской
      Меж руты и клеверов на месте давнишней битвы
      Нашла она ту траву, что плакала день-деньской.

      И были её листы, как будто живые очи,
      Взглянувшие в самый смрад страдания и нужды,
      Безумны, влажны, чисты - обид и бед средоточье -
      Родник у разбитых врат в кумирню людской Вражды.
      И слёзы текли, текли... О муках земных и адских,
      О выжженных городах, о селах, стёртых чумой,
      О ранах родной земли, о горестях вдов солдатских,
      О всех, обращенных в прах, что не вернулись домой,
      О мучениках, слепцах, самоубийцах, калеках,
      Преступниках, пред толпой казненных на площадях,
      О разорённых дворцах, о сломленных человеках,
      О лилиях под стопой, о загнанных лошадях.

      Была она тяжела, как стонущая трясина,
      Как стылый камень на грудь, как смертная боль в груди,
      А Мать всё ее несла, и если о чем просила,
      Так ангелов верный путь указывать - впереди...

      В краю, где не знает люд ни мора, ни зла, ни глада,
      Где женам и жемчугам дозволено не стареть,
      Где ветры гимны поют, прохлада - и та услада,
      Стелилась по берегам Трава, что умеет петь.

      И были ее цветы, как будто уста живые
      С улыбкой щедрой Судьбы, и вольно взмывая ввысь,
      Неслыханной красоты, то жгучие, огневые,
      То тихие, как мольбы, с них песнопенья лились -
      О милостивых царях, о счастье верных влюбленных,
      О празднествах в сентябре, о праведных мудрецах,
      О славных богатырях, победами окрыленных,
      О бескорыстном Добре и благородных сердцах!..

      И с песней той веселей ступала Мать с каждым шагом,
      Несла, как белка орех, живую ношу свою,
      И вдруг подумалось ей, что сын ее станет благом
      И утешеньем для всех, кто страждет в родном краю.

      Не каждая ль мать стези великой для чада просит?
      Не каждая ль мир творит дитя своего рукой,
      Что в золоте, что в грязи - Спасителя в чреве носит,
      Вселенной сына дарит?! И эта была такой.

      Нагрянувшая зима застала Мать на бесплодной,
      Распятой в оковах льда безлюдной дикой земле,
      Как нищенская сума, бесцветной, пустой, холодной,
      Неласковой никогда, ни в мае, ни в феврале.

      Давили туч жернова, и тело стужа пронзала,
      А вьюга, лютуя всласть, вопила адской трубой.
      В Святую ночь Рождества в сугробе Мать замерзала
      И смерти почти сдалась, но травы грела собой.

      Но вот сквозь морок, сквозь сон пахнуло запахом вешним,
      Огнем живого тепла, тоской о доме родном,
      Как будто летел в лицо не снег - лепестки черешни,
      Что с давней поры росла у Матери за окном.

      И лед растаял вокруг, просохла почва сырая,
      И куст пророс травяной, к несчастной стебли простер,
      Со щек и скрещённых рук кристаллы слез отирая,
      В бескрайней тьме слюдяной пылая, словно костер.

      Приметен за три версты, как сказочная жар-птица,
      Горел, но Мать ни перста, коснувшись, не обожгла.
      И были его цветы, как будто детские лица,
      За каждым по два листа, как два зеленых крыла.

      Едва оживши, опять она собралась в дорогу.
      Тимьян, прострел, сельдерей и лен встречались в пути.
      Весь мир прошагала Мать, но травы любить не могут,
      Травы, что всего нужней, она не смогла найти.

      А срок подошел к концу, и к дому у красной горки
      Тропа ее привела. И Мать, мешок разобрав,
      В волнении по крыльцу рассыпав хлебные корки,
      Ведунье в руки дала охапку волшебных трав.

      И молча плакала та, лицо зарывая в травах,
      Украдкой бросая взор на рваное сплошь тряпье,
      На выцветшие уста и ноги в язвах кровавых,
      И горьких морщин узор на бледном челе ее.

      Алела маком заря, пророча день непогожий,
      И сажею воронье безмолвно парило в ней.
      И горше, чары творя, ведунья плакала позже,
      Ведь не было у нее травы, что всего нужней.

      А Мать, трепеща, меж тем у ложа сына сидела,
      Прислушиваясь, как тот протяжно стонет во сне,
      Порой - не дышит совсем, казалось, слабое тело
      Душа покинет вот-вот в отчаянной тишине.

      Но в переливах теней в рубахе, намокшей в росах,
      Из утреннего луча шагнув нежданно, как Рок,
      Ведунья, тучи темней, боса и простоволоса,
      Стократ заклятья шепча, переступила порог.

      Плод своего ремесла - чудное зелье - в ендове
      Серебряного литья неведомых мастеров
      Болящему поднесла, осекшись на полуслове...
      И он отведал питья, и тотчас же стал здоров.

      Ведь ей же ей - чудеса! Вчера дышал еле-еле,
      Как ни проси, ни трудись - ни ел, ни пил ничего...
      Но засияли глаза и щеки зарозовели,
      И силою налились худые ручки его.

      Ведунья ж, молча скорбя и не колеблясь нимало,
      Остатки зелья за дверь в сердцах плеснула, как яд.
      Но Мать, не помня себя, к груди дитя прижимала,
      Сынок смеялся теперь, что колокольца звенят!..

      ...А вырос - сродни волкам, грешил пред людьми и Богом,
      И сквернословил, и крал, дурачил честной народ,
      Шатался по кабакам, разбойничал по дорогам,
      Не брезговал, обирал и стариков, и сирот.

      В слепом своем кутеже забыл он Матери имя,
      И взгляд, и бровей излом, и подвиг её забыл,
      А имя её уже давно смешалось с другими
      На кладбище за селом среди крестов и могил.

      И травы сплелись над ней, и пели, и голосили,
      От них отступала мгла, мороз не мог их побить,
      И та, что всего нужней, была на её могиле -
      Из сердца её росла Трава, что может любить!

      И вот однажды, когда пришлось-таки полнолунье
      На ночь Иванову, в час восхода счастливых звезд,
      Прозрачная, как слюда, пришла седая ведунья
      Под взгляды призрачных глаз на деревенский погост.

      И шорох шагов ее вплетался в ночные звуки,
      И сонмы скорбных теней вставали из-под земли,
      Сквозь бузину и репьё тянули зыбкие руки,
      Но зла не чинили ей - указывали, вели.

      На блик в подлеске густом, на звук нездешнего пенья,
      Туда, где ночи рукав казался неба синей,
      К холму с упавшим крестом, укрытому от забвенья
      Ковром небывалых трав, что всякой беды сильней.

      И свет их стоял столпом, и землю дрожь сотрясала,
      И плыли лики святых по звездам и облакам,
      Когда кремневым серпом ведунья травы срезала,
      Кладя в пучках извитых по новым белым платкам.

      Ту, что из сердца росла, ведунья срезала тоже.
      Вобравшая, как сосуд, жар материнской любви,
      По виду она была на ландыш лесной похожа,
      Но пили ее росу окрестные соловьи.

      И как сорок лет назад старуха зелье сварила,
      И сотни заветных слов над ним прошептала вновь,
      Задула огни лампад, дверь за собой затворила,
      И вдоль полей и лесов ее повела любовь.

      Искала она его по придорожным трактирам,
      Разбойничьим лагерям - в любом лице испитом,
      Но сердце и ведовство служили ей ориентиром -
      Пришла не к людям, к зверям, в чащобой скрытый притон.

      Всему живому враги, в родстве с геенной, с трясиной
      Смотрели они из-под от хмеля слипшихся век,
      И были их сапоги и платья в крови невинной,
      И был у них верховод несчастный тот человек.

      Там, за дощатым столом в хибаре темной и чадной
      В толпе живых мертвецов у полных вина бадей
      Из всех, помеченных злом, он самый был беспощадный,
      Нижайший из подлецов и самый жуткий злодей.

      И в гнусный этот вертеп бесстрашно она ступила,
      С любовью туда ступить смогла б она лишь одна,
      И зельем, как ни свиреп, лицо его окропила,
      И приказала испить из чары зелье до дна.

      И замер, белый, как мел, почуял волю и кару,
      Вцепился рукам в стол, утратил прежний запал,
      Ослушаться не посмел, испил волшебную чару,
      И на заплеванный пол с истошным криком упал.

      Немногого стоит плоть - добыча случайной милой,
      Но дух, истерзав, притом напомнит, что ты живой.
      И знает только Господь, как он рыдал над могилой
      С обрушившимся крестом и любящею травой.

      И с той поры по земле все ходит чудесный лекарь,
      Ему не нужны слова и снадобья не нужны,
      Ни письмена на золе, ни ложь, ни нож, ни аптекарь,
      Ни чары, ни волшебства. И мы ему - не должны.

      Куда бы он ни забрел, оттаивают скупые,
      И старики не ворчат, и чада нейдут из книг,
      Глядишь, печальный - расцвел, и прозревают слепые,
      И спорящие молчат, и нет ни слез, ни вериг.

      Родит худая земля, коров не ведут на бойню,
      Расслабленные встают, невзгоды сходят на нет,
      Дождем умыты поля, бесплодные носят двойню,
      Найдет сирота приют, изверившийся - совет.

      Все изменится, едва возникнет он на пороге,
      Начнет несмело шутить, в раздумье потупит взор...
      Так трудно сказать слова, так просто думать о Боге,
      Так сладостно ощутить прощение и простор.

      Вздохнет, ресницы смежив, попросит огня пожарче,
      Похлопает по плечу, кивнет седой головой ...
      "Ах, чем ты, родимый, жив, и чем ты нас лечишь, старче?!"
      "Любовью одной лечу... Любовью одной живой!.."



© Виктория Измайлова, 2013-2018.
© Сетевая Словесность, публикация, 2013-2018.





 
 

Легализация и апостиль документов.

www.buroimpression.ru


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Алексей Смирнов: Наследство: и Опыты уплощения: Рассказы [Сказать по правде и только вам, иначе меня запрут в звуконепроницаемое помещение, я первый терранавт, который проник в ваши мозги. Я до отвала наелся...] Максим Жуков: Ёксель-моксель [...Если ты рождён четвероногим / Под кустом в божественном Крыму, - / Пред тобой открыты все дороги, / Но тебе дороги ни к чему.] Вадим Андреев: Первоцвет [Всю ночь, усилием волхва / достав с холодных звезд осколки, / я рифмы меряю к словам / с общероссийской барахолки...] Геннадий Скворцов: О некоторых категориях злословия и вранья [Ввиду поголовной употребительности, злословие довольно-таки разнообразно, и в нем можно выделить несколько разрядов...] Александр М. Кобринский: В русле воображаемой логики Н.А. Васильева [Парадигмой европейского мышления является известная формулировка, именуемая третьим постулатом Аристотеля: мы выбираем между "да" и "нет" - третьего не...] Василий Нацентов: Любовь и речь [У ваших ног, нагие, бестолково / толпятся оловянно дерева, / нащупывая истинное слово, / выстукивают глупые слова.]
Словесность